Текст книги "Любовь нас выбирает (СИ)"

Автор книги: Леля Иголкина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 28 страниц)

Глава 13

– Твою мать! Надя, пожалуйста, – ловлю ее содранными в кровь ладонями и скриплю зубами, вхолостую захватывая воздух вокруг неподдающихся губ.

Держит крепко – внутрь не пускает, я же как рашпилем еложу по нежным теплым половинкам – там однозначная труба, ничего ведь не выходит. Это с трудом можно назвать даже детским поцелуем – пародия, да и только, больше ничего, смех и откровенное издевательство. Снимаю стружку и ни хрена не испытываю наслаждения. Думаю, что и кукла не в восторге от того, что я вытворяю. Я озверел и, видимо, ее пугаю! Стонет, хнычет, поскуливает и вот-вот реветь начнет. Я ее насилую, что ли? Что за непонятная реакция, словно Прохорова от всех моих действий страдает? Мой стремительный напор, по-видимому, пытка для нее?

Она ведь совершенно не дается в руки, в губы – выкручивается, отталкивается, царапается, пробует кусаться, но не сдает позиции, не выбрасывает тот самый белый флаг, а я ведь уже готов его принять – все-все забыл, понял, осознал, смирился. Твою мать, я понял! Найденыш, слышишь? Ну же, Прохорова, сдавайся и не провоцируй на необратимые последствия – я чересчур голоден и жаден! Надя! Растерзаю и не замечу, а после, конечно же, буду раскаиваться, на коленях стоять – надо бы весь этот пыл немного поумерить, успокоить так яростно разыгравшийся звериный аппетит и задушить играй-гормон, который, сука, с ней определенно уже «играет». Прекрасно понимаю и… Ни хрена не выполняю, ничего не выходит! Все зря.

Ах, какое гибкое и упругое тело – болты и гайки в моей мозговой инстанции покинули здравую половину поля и перешли на сторону аффективных разбышак. Я творю откровенный беспредел и нисколечко не переживаю за последствия – все, накуролесил, набедокурил, в скором времени буду все содеянное разгребать! Прелестно! Я – законченный маньяк-насильник «куклят»! Теперь другая уголовная статья, по-видимому, мне светит. С плотоядной улыбочкой на устах преследую Надю по всей территории полупустого коридора, не даю ей размахнуться, в жилое помещение не пропускаю, не разрешаю покидать наше импровизированное поле битвы, гоню, загоняю в угол, затем зачем-то даю ей фору и, не дожидаясь действия-результата, ловлю свою маленькую женщину в ручной капкан. Я помню ее, всю-всю, от макушки до кончиков пальцев на ногах, каждый, сука, миллиметр ее крохотного тела, каждую впадинку, ложбинку, родинку, пятно, рубец, и хочу, чтобы вспомнила и она! Ну же? А зачем из памяти шесть лет назад вытравливал тогда? Зачем на чем свет стоит активно парафинил Надю? Куда сам от себя бежал? А главное, на хрена? Ты такой дебил, Зверь, просто край!

– Куда ты, Найденыш? Надя, Надя, Надя! Стой! Пожалуйста, – аккуратно, стараясь без печатей и отметок на нежной коже, прикусываю тоненькую шейку – она пищит и прижимает ушко к плечику. – Ну, погоди, не исчезай!

– Отпусти меня! Морозов! Максим! Зве-е-ерь, ай-ай-ай! Кому сказала? – выкручивается ужом и сдирает практически по-живому, безжалостно, обожженную тонкую кожу на моих руках.

Это, сука, больно! Словно листом бумаги, да поглубже, в самый «сок» – в те мягкие межпальцевые ниши. Если бы я был девчонкой, то стопроцентно завизжал, как поросенок! Но я мужик, поэтому молчу, терплю, глотаю слюни, жую обиду, принимаю свою боль.

– Нет! Нет! Не хочу. Ты! Что ты делаешь? Пусти! НЕТ! Довольно! Ай! Ты обещал, сам ведь говорил, что хватит. Забыл? Мы разорвали связи, мы же поругались – все, все кончено, и тогда, помнишь, Макс, мы же договорились… Ты сказал, что я «тварь», чтобы больше не звонила! Ты клялся! А сейчас? Отпусти меня! Нет! Нет! Нет!

Я… Сука! Я не хотел, не то имел в виду. Прелестно! Все, как обычно. Ни хрена ведь не выходит – надо бы остановиться и прекратить этот безумный марш-бросок! Она кричит мне «нет» уже битых пятнадцать минут. Не будь придурком, Макс, «да» сегодня точно не дождешься – передернешь в общем душе, как обычно, и спокойненько заснешь. Это все возможно и реализуемо, если руки не ампутируют до рассвета завтрашнего дня – просто нечем будет «дергать» член. Такие вот мои дела!

– Хорошо! – резко отстраняюсь и поднимаю в сдающемся жесте обе изодранные в клочья травмированные верхние конечности. – Все! Все! Я отхожу. Успокойся. Расслабься и дыши носом, глубоко и ровно. Не трону! Слышишь! Кукла? Надя?

Похоже, снова мимо! Она рвано дышит и смотрит исподлобья на меня, по-волчьи, гневно, зло и с лютой ненавистью. Да Прохорова меня сейчас клеймит, таврует, как животное, преступником, насильником, еще чуть-чуть и на финал убийцей назовет! Я, определенно, с ней сейчас все линии перешел и перегнул ту палку, которую перегибать нельзя – есть давняя наспех данная глупая, да дурная, если откровенно, «договоренность», а значит, все демонстрируемое сейчас по факту заслужил, Морозов – жди спокойно решение этого суда и оглашение своего приговора. Еще чуть-чуть и уложил бы эту куклу на лопатки, а там уж церемониться точно не стал – прости, Найденыш, но я бы тебя по-всякому неоднократно отодрал. Сука! Я так хочу тебя! Это, блядь, какое-то открытие нового небесного светила, что ли? Или это вынужденное воздержание и тот самый чертов недотрах – его последствия, и я теперь кидаюсь на все, что выглядит, двигает ногами, пахнет, и просто говорит как женщина. Или все-таки это потому, что передо мной сейчас именно она?

– Где мазь, Максим? Я помогу и уйду, слышишь? Ты меня понимаешь? Не надо всего этого, ни к чему, это определенно лишнее. Ты как будто бы ослеп, оглох и утратил обыкновенные человеческие ориентиры, ты себя вообще не контролируешь и делаешь мне очень больно. Пугаешь! Сильно! Ведешь себя так нарочно или у тебя какой-то долбаный экстаз? Ты под препаратами? Я, действительно, сейчас боюсь тебя. Я…

– Извини, – все, на что способен, на свет Божий устами извлекаю. – Извини меня, пожалуйста. Я не хотел. Не хотел. Сейчас все пройдет. Гарантирую. Надь, я чист! Честно! Ты ведь знаешь, что никогда не употреблял, зачем такое даже предполагаешь?

– Ты на вид как будто… Неадекватен! Извини, я говорю, как есть, как чувствую, что вижу и как себе все это пытаюсь объяснить. Просто… Я не знаю, как с тобой вести себя.

Ну что ж, кукленок! Кажется, Морозов уже пришел в норму, твои предположения меня хорошо сейчас отрезвили. Теперь, согласно высказанным женским мыслям, я – откинувшийся зэк, наркоман и, к тому же, полный человеческий неадекват.

– Мазь в аптечке. Я покажу, – стряхиваю руки и непроизвольно дергаю лицо.

Раны на руках пекут, болят, ноют и задевают весь имеющийся там нервный ряд – я завожусь и, естественно, психую:

– Блядь!

– Максим, мне неприятно, что ты все время нецензурно выражаешься. Ты не мог бы этого не делать, просто перестать? Я понимаю, что ты испытываешь боль, у тебя на руках живые раны, но это…

– Не хотел, кукленок. Прости, – стараюсь не смотреть теперь в ее глаза. Не хочу видеть ненависть и пренебрежение, достаточно того, что я их слышу во всех ее словах. – Идем со мной. Нам туда.

Мы, наконец-то, покидаем так называемый предбанник, коридорный холл, и проходим дальше в мое холостяцкое жилище. Да все у меня есть – хотя, тут как посмотреть, с учетом личных требований, потребностей, пристрастий – Морозову Максиму всего хватает. К этому нареканий с моей стороны нет! Окружение вот не в восторге, но что поделать – придется, дорогие, потерпеть или просто не обращать на мою аскезу слишком пристального внимания. Вон, например, стоит кровать – Димка с батей пять дней назад притянули, до этого я спал на надувной катающейся из стороны в сторону херне, а эта нынешняя койка – устойчивая, деревянная с железной обрешеткой, надежная, старая, зато двуспальная и не с продавленным матрасом – есть чистое свежее постельное белье, выстиранное каким-то средством с запахом лаванды, а это искренняя забота мамы! Я растягиваюсь на этом лежбище одиноким тюленем, строго по диагонали, и тем самым беззаботным младенцем сплю, когда, естественно, не грежу всякой чушью. У меня есть даже раскачивающееся и под настроение крутящееся кресло, еще имеется некоторое подобие письменного стола – маленький, раскладной, журнальный, с под поясок заполненной окурками пепельницей. Надька этот нездоровый образ жизни сразу отмечает.

– Ты очень много куришь, Максим.

– Переживаешь за мое здоровье?

– Просто констатирую факт, говорю о том, что вижу. И потом…

– Я учту, кукленок, это пожелание на будущее.

– Извини.

– Ванная комната там, – указываю рукой на служебные помещения.

Думаю, что сейчас Надежда получит свой «золотой» разрыв шаблона, так называемый мыслительный диссонанс – там есть только раковина, ржавый кран, из которого выходит исключительно холодная вода, еще какой-то трехногий табурет, и… Достаточно! Я в целях соблюдения простой человеческой гигиены и дезинфекции, так же, как и она, посещаю наш ресторанный душ. Нормально – все устраивает и мне подходит.

– Почему сразу не сказал, что с этой типа квартирой все вроде бы… – она оглядывается по сторонам, каждый угол своим острым взглядом сканирует.

– Нормально? – перебиваю и вставляю наугад предполагаемое слово. – Ты ж даже ничего не дала мне рассказать…

– Ладно, проехали. Где аптечка?

– Может быть зайдешь туда, там все и увидишь.

Она заходит первой, я тенью следую за ней. Надька боязливо оборачивается и, замечая меня практически стоящим рядом, очень близко, со всей дури, по-моему, назло, нарочно, впечатывается своим боком в бортик раковины:

– Твою мать!

– Кукленок, ты много ругаешься…

А вот и уничтожающий взгляд Прохорова подтянула.

– Заткнись! – шипит змеей и тиранит взглядом.

– Аптечка, – кивком указываю нужное направление. – Открывай! Там, кажется, на второй полке есть мазь от ожогов.

– Кажется? Прекрасно! То есть ты еще и не уверен. Обалдеть! – ворчит себе под нос.

Но второй раз повторять мне не пришлось – она открывает дверцу с нарисованным красным крестом и точно целит в тот тюбик, который нужен. Достает, шустро прокручивает его в руках, потом прищуривается, пытается прочесть инструкцию и определить срок годности.

– Надя, там все в порядке. На очищенную кожу нужно наносить, ничем не обматывать – так с ожогами всегда, если…

– Тебе помочь раздеться?

– Зачем? У меня ожоги на ладонях, а не на сердце, – похоже, нервная система напрочь отрубила связь мозга с языком, и я чешу все, что не думаю, что ни попадя, просто слова и буквы произношу. – Намажь и можешь уходить, а дальше я справлюсь сам. Благодарю за помощь.

– Просто… Ты пригласил, просил тебе помочь, а так… За каким чертом я поднялась тогда?

Я бы тебе сказал, возможно, даже показал, но сегодня, видимо, не судьба. Откладывается на неопределенный срок, по независящим от нас причинам.

– Намажь, а дальше… Уходи, пожалуйста. Не мелькай у меня перед глазами – это жутко заводит и одновременно раздражает.

– Я думаю, что нужно снять твою форму, по крайней мере, верхнюю часть – этот китель и футболку, а дальше не буду, ни к чему, – она взглядом мне показывает предполагаемый фронт только что словесно обозначенных работ. – Потом умоем лицо, руки, очистим раны, я нанесу мазь, и ты приляжешь. Я думаю, что у тебя температура, Макс, значит, что-то жаропонижающее на сон грядущий употребишь. Ты дрожишь и все лицо в испарине. Надеюсь, в твоей богатой аптечке есть хоть что-то от температуры и от боли… Ты постоянно кривишься, неужели так болит?

Да, сука, меня колотит – есть небольшое повышение, я его определенно чувствую, но помалкиваю и не заостряю на этом ничье внимание, лицом лишь очень четко сигнализирую, что я думаю о всех ее предполагаемых жестах доброй воли.

– Перестань, – она меня опять, как несмышлёного, одергивает.

– Я ничего не говорю, – прищуриваюсь и нагло ухмыляюсь.

– Ты выглядишь сейчас, как обиженный маленький ребенок, которому отказано в сладкой покупке в магазине. Поджимаешь губы, крутишь шею, строишь и закатываешь глаза. Еще чуть-чуть, завалишься на пол, откинешься на спину, затем начнешь дрыгать ногами и истошно орать, как пожарная сирена. Максим, это неприятно, и я такое точно не заслужила. Поэтому, перестань!

– Я не хочу тебя обижать, Прохорова, и, кроме того, я тебя не выгоняю, но чем дольше ты находишься со мной в этом помещении и дискутируешь на тему «Мужчина и женщина. Половая разница, либидо и сексуальные отношения», тем сильнее и мощнее у меня играет в жилах кровь и, поверь, кукла, приливает именно туда, куда надо, а раз мы с тобой, как бы, отныне непримиримые бывшие, враги, и наши словесные дебаты никогда не перейдут в горизонтальное физическое положение, как возможный вариант – наслаждение, то я, – демонстративно останавливаю свой поток, два раза шумно выдыхаю, а затем очень медленно и жеманно, с ласковой, как смог, улыбкой выдаю, – хотел бы поскорее с этим закончить и лечь в кровать. Наверное, один! Слышишь? Убирайся, Надя! Пока не поздно и мы с тобой ничего нехорошего не натворили.

Твою мать! Ну кто ее просил? Она, практически под ту самую пошловатую музыку, играющую у нее в башке, расстегивает пуговицы на моем поварском кителе и запускает под него свои тонкие кисти, я ощущаю все прикосновения на плечах – они такие прохладные, до боли знакомые и очень мягкие. Прелестно! Все! Свидетелей, сука, нет, ведь я не настаивал на сегодняшнем интиме – она сама, похоже, напросилась. Ну, пусть на себя теперь и пеняет, значит, с ней я церемониться уже не буду. Я ее сейчас возьму, не отходя от раковины.

– Надя, я прошу, последний раз. Предупреждаю! – хриплю и склоняю голову к ее уху, аккуратно прихватываю мочку с маленьким гвоздиком, а затем шепчу в самый центр женской ушной раковины, словно до слуховой коры докричаться хочу. – Наденька, я ведь не сдержусь и сделаю тебе больно. Уходи! Беги! Кукленок? Прохорова? Ау? Прием? Как меня слышно? Хьюстон, твою мать, у нас, охренеть какие, проблемы – у Морозова уверенный стояк на Прохорову, как говорится, век воли не видать! SOS! Спасите наши души! Да хотя бы одну! Ну, что ж такое? Ты оглохла, моя прелесть? Над-я-я-я…

Я что, смеюсь? Какой-то галлюциногенный, видимо, ожог – я тушил и жарил на том самом конопляном масле?

– Ничего ты мне не сделаешь. Заканчивай бузить, Морозов. У тебя приличный жар, теперь уже расфокусированный, больной взгляд и начинающийся откровенный бред. Максим, ты бредишь. Всюду ищешь сексуальный подтекст, пытаешься меня напугать этим. Я достойно выдержала и пережила домогательства начальника, человека, от которого зависела вся моя карьера. Сбежала в родной город, а тут ты не вовремя воскрес и заново вся эта канитель началась…

– Красивая такая… Очень! Красавица, красавица, моя Надежда!

– Вытягивай руку, аккуратно, и не ворчи.

– Так хочу тебя, Надя. Давай, а? Слышишь, кукла? На-а-адя? Давай один разок? По-быстрому? А? Кукленок? Трах-трах, ты довольна, я спустил, и мы разошлись… До следующего раза, вероятно!

Что со мной? Я разговариваю, как пьяный, и, по правде говоря, спать, что ли, хочу, как старая уставшая от тяжких будней сторожевая собака. Сейчас залаю и завизжу!

– Надь… Я буровлю какую-то ерунду. Ты это… Не запоминай, не надо. Тварь! Как болит! Вот же…

– Давай вторую руку. Осторожно, пожалуйста, старайся не размахивать. Вытягивай, давай-давай. Ну, вот и получилось!

Да какой там! Надежда все-таки глазливая коза. Я тут же здорово прикладываюсь израненной ладонью об ее бедро. Твою мать! Вою, затем молниеносно затыкаюсь и тихо стачиваю зубы. Хорошо прикладываюсь лбом в ее плечо, и зачем-то глубоко вдыхаю тот, знакомый до боли, аромат. Господи! Лотос, эта же нимфея – словно не было тех сраных шести лет, а мы вот только-только из гостиничной кровати разморенные от своих утех за стаканами с водичкой выползаем! Сука! Сука! Сука!

– Тот же парфюм, кукленок?

– Максим, я прошу…

– Вкусно! Помню. Еще как! А волосы? Так же? Дай понюхать. Иди сюда.

Тянусь носом в ее высоко подобранную шевелюру. Да какой там – накатило и окончательно поперло! Теперь я целую ей плечи, всасываю кожу, а потом по-собачьи широко лижу и по-свински хрюкаю от удовольствия. Она упирается и взбрыкивает, когда я перехожу с правого на левое плечо:

– Морозов!

– Н-н-е наду, – гундошу что-то нечленораздельное. – Штаааять…Хухлено…

– Господи! Не падай! Пожалуйста! Слышишь?

– Ум-му.

Стою-стою! Ведь если упаду, она меня точно не поднимет.

– Присаживайся сюда, – поддерживает, обняв за корпус, и направляет меня на жалкое подобие той самой единственной туалетной мебели. – Я… Господи! Ведь так и знала! Надо было скорую вызывать…

– Нет! Все обойдется! Не переживай! Заживет, как на собаке.

– Я…

– Я сказал, что не хочу. Значит, не надо. Все пройдет. Просто в этот раз, если честно, – усмехаюсь и пытаюсь сосредоточить на ее лице свой взгляд, с трудом, но определенно что-то все-таки выходит, – сильно, сука, больно. Даже дергает, такое впечатление, что у меня там божественные стигматы. Кстати, а что там?

Поднимаю руки и разворачиваю к себе внутренней частью уже бордовые ладони, истерзанные горячим маслом, а затем той, на хрена только затеянной с Прохоровой, игрой в «догони меня, если осмелишься, Морозов». Смотрю, вытаращив бельма:

– Охренеть! Прелестно! Это высший класс! Да я, тварь такая, талант! Надь, посмотри, – обращаю к ней обожженным видом, она по-детски кривится – морщит нос и зажмуривает глаза.

– Максим, перестань, – пищит и взвизгивает.

Зашибись! Я от этих звонких звуков морщусь.

– Все-все. Уже закончил зрительную экзекуцию, кукленок. Открывай глазенки. Ну?

Протягиваю руку – хочу потрогать ее кожу, она на шаг отходит от меня:

– Это лишнее. Ты делаешь только хуже. Нужно спокойно посидеть. Давай, я помогу тебе с футболкой.

– Хрен с тобой! Снимай, – поднимаю руки вверх, подмигиваю и жду ее движений.

Она захватывает нижний край и медленно тянет ткань наверх, а я, как забегавшийся стайер, быстро дышу – дергается пресс и расходится грудная клетка, сам же сквозь зубы шиплю:

– Надь, немного быстрее, ты же не для секса меня разогреваешь. Раз и все…

– Ты замолчишь, Максим? Не отвлекай меня, пожалуйста, – наконец-то откидывает футболку в сторону и замечает то, что я натворил на своем теле после нее. – Ты сделал татуировку? Такую большую?

Знаю, что сейчас на правом плече, на ключице, практически под самое основание моей шеи, ее глазам предстают, играя, темные языки выдуманного пламени.

– Как у отца, – прижимаю подбородок к груди, раскачивая головой из стороны в сторону, рассматриваю татуированное кожное полотно. – У Шевцова практически такая же. Не нравится? Надь?

Молчит и каждый изображенный элемент разглядывает. С моего немого стопроцентного разрешения обводит указательным пальцем каждый пламенный завиток. Медленно, невесомо и аккуратно точно, словно каждый штрих тактильно и зрительно запоминает…

– Надя?

– А? – поднимает глаза.

– Я говорю…

– Наклонись, пожалуйста, я помогу умыть лицо.

Кажется, на этом все. Мой запал, по всей видимости, наконец-то сник – Надька его никак не стимулирует и не подначивает, сопит и осторожно обмывает мою физиономию. Я успеваю делать вдох на каждое круговое движение, которым она очищает мою кожу.

– Чем можно вытереть?

Кивком указываю на полотенце.

– Все, – отбрасывает тряпку в сторону, теперь с опаской разглядывает травмированные руки. – Будет больно. Заранее прошу прощения, но все это нужно убрать. Ты распускал их и сделал только хуже. Максим, Максим…

– Мне не привыкать, Найденыш.

Она кривится и тянется к аптечке за антисептиком и ватой:

– Я постараюсь не доставлять тебе боль…

Какое великодушное обещание! Уж постарайся, детка, хотя такую физическую боль я лучше переношу, чем твое стремительное бегство и категорический отказ в совместной жизни.

Возимся в холодной ванной уже как минимум полчаса. Вижу, что она все чаще стала поглядывать на время:

– Родители? – спрашиваю тихо.

– Я сообщу им, что немного задержусь, – спокойно объясняет.

– Надь, слишком поздно. Сколько уже?

– Двенадцатый час. Но все нормально. Я сегодня на маминой машине.

– Тем более, – громко сглатываю, – не стоит этого делать. У меня есть кровать. Мы спали вместе, мы друг друга знаем, ничего ведь все равно не будет. Перетерпи одну ночь и все.

– Нет-нет!

– Ничего не будет, конечно, сто процентов, готов поклясться. Ну, тупо обещаю.

– Нет, в том смысле, что я не останусь здесь ни на одну минуту. Сейчас ты примешь таблетку и заснешь, а я поеду.

– Надя! Надя! Надя! – мотаю головой. – Так боишься? Или назло все делаешь? Или ты опять бежишь? Ведь поздно. Я, как ты там сказала, «как безрукий мужчина-Афродит сегодня не опасен», так что такое, в самом деле? Оставайся. Да, твою мать, я лягу в кресло, если это так принципиально.

– Лучше мне туда.

– Как пожелаешь, – повторяю так, чтобы до нее дошло, – но в ночь не отпущу. Звони родителям, скажи правду или хочешь я все им расскажу.

– Обойдусь.

– Твое исключительное право, кукла.

Она выходит из этой комнаты и, передвигаясь по пространству, из заднего кармана брюк медленно вытягивает мобильный телефон. Я же носом прикрываю аптечную створку, затем наклоняюсь, ни к чему руками не прикасаясь, зубами прихватываю баночку с жаропонижающим средством – без понятия, что там, но так как Прохорова достала именно ее, значит, надо брать и не строить из себя отказника традиционной медицины. Хорошо слышу, как она тихо разговаривает со своим отцом:

– Папочка, Максим обварил себе обе ладони… Да… Поздно вечером, после закрытия, возился на кухне, что-то вкусненькое готовил… Ага-ага… Я помогла ему, ну, как смогла, оказала первую помощь… Да-да. Обработала ожоги, еще ему предстоит таблетка жаропонижающего – у него высокая температура… Я не знаю – не измеряла, но он бред несет и весь потный… Нет, увы! Если бы! От скорой наотрез отказался – он такой задиристый и упрямый…

Хохочет! Звонко, громко, от души и с полной грудной отдачей!

– … да-да, весь в отца…Пап, он меня не отпускает домой, по-видимому, я вынужденно останусь в ресторане на ночь… А? Где спать буду?

Со мной! Ты будешь спать со мной! Пусть только рядом – на сейчас мне этого достаточно и, если уж совсем по чесноку, то не хватает только одного желания, здесь должно быть то самое единодушие и взаимность, и жажда обладать. Да ты поэт, Морозов, ни дать ни взять!

– … есть жалкое подобие кровати, скорее всего, пойду в свой кабинет, там у меня диван… Ты? Что-что? Хорошо, конечно.

Какой, на хрен, диван, кукленок! У нас с тобой в ночном меню лавандовая кровать, к которой в настоящий момент я плавно, слегка покачиваясь, подгребаю. Десантирую на покрывало температурное снадобье, затем присаживаюсь – матрас пружинит и тут же возвращает импульс в мой зад.

– … спокойной ночи, дорогие. Не волнуйтесь, пожалуйста. Я ему передам… Пока-пока. Папуля, мамуля, я вас обнимаю и целую. Хороших снов!

Отключает связь и разворачивается ко мне лицом:

– Ты все? Готов? Где таблетки?

– Как видишь, – держу ладони на весу, стараюсь ни к чему не притрагиваться, киваю на катающуюся рядом с моим задом баночку с лекарством. – Вон вальяжно релаксируют на покрывале.

– Привстань, пожалуйста. Расстелю постель…

– Надь?

– Ну что еще, Максим?

– Не надо уходить в кабинет спать. Она ведь двуспальная, выбирай себе сторону и спокойно засыпай. Я не трону. Слышишь? Не стоит бояться.

– Я не боюсь тебя. Просто это все неправильно.

– Найденыш, сегодня это вынужденная мера. Я не специально вылил на ладони это кипящее масло. Так получилось! И потом…

Она мне кивком указывает, что все готово и я могу обратно сесть уже на подготовленную кровать.

– Прими таблетку и укладывайся, Зверь. Ты, действительно, очень плохо выглядишь. Усталый, замученный взгляд и еще эти больные руки. Блин, Максим! Ляг, раскрой их и расположи внутренней частью вверх.

Принимаю ту позу, которую она мне рекомендует:

– Слушай, я как Иисус на Корковаду* в Рио. Такой же? Ведь правда?

Надя никак не комментирует мое сравнение, просто осторожно еще раз очень щедро покрывает мазью обожженные участки кожи, подает таблетку, следит за моим глотательным движением, а затем с какой-то вымученной улыбкой желает:

– Спокойной ночи, Морозов.

– Надь, иди сюда. Иди! Я прошу, – двигаюсь по площади кровати. – Я освободил тебе участок. Ну?

Тишина! Отворачивается и отходит к креслу.

– Я прошу. Слышишь? Надя?

Нет! Определенно тишина!

– Я так противен?

Нет ответа!

– Ненавидишь меня?

Молчание. Прелестно! Она согласна, что ли? А за что? Я был неправ, но думал, что тогда…

– Нет.

Я выдохнул – тут отлегло, тогда, пожалуй, продолжу нашу спонтанно организовавшуюся беседу:

– Мы ведь были вместе. Я спал с тобой, мы занимались сексом, ты была…

– Не продолжай.

Я глубоко вздыхаю, а она мне тем же зеркально вторит.

– Найденыш, иди сюда. Перестань. В том кресле только застрелиться можно. Оно такое старое, вонючее. Слышишь? – я уже, по-видимому, завелся и не намерен отступать.

В комнате темно, а за окном осенний поздний дождь опять пошел. Капли резво барабанят по отливам и стеклу, даже ветер воет. Вдруг резкое освещение, раз и снова темнота. А мне хватило – я разглядел Надежду, свернувшуюся по-кошачьи в старом кресле, с открытым от изумления ртом, пытающейся что-то разглядеть в грязное огромное панорамное окно:

– Смотри, Морозов, там же молния была? Да?

– Это странно. Уже середина ноября. Кукленок?

– Да помолчи ты и просто про себя считай.

– Надь?

– Раз, два, три, – она действительно размеренно считает, – четыре, пять, шесть…

А затем – оглушающий, раскатистый громовой удар и предсказуемый женский писк! Я так и знал, и:

– Твою мать! – ругается, орет, психует. – Твою, твою мать!

Она соскакивает с кресла и прямиком несется на кровать:

– Не могу! Не могу! Максим, подвинься!

Запрыгивает по-кобыльи и раскачивает меня, как в настоящий идеальный шторм:

– Воу-воу! Что такое? Храбрый кукленок грома по-прежнему боится? Это же Перун-громовержец с тобой играет, Надька! Шутит так над тобой. Это…

– Ты… Ты… Ты замолчишь? Может хватит всех этих объяснений? Я что тебе, ребенок?

Хнычет, что ли, малышка? Не пойму.

– Ну-ну, – а сам двигаюсь в сторону, уступая ей предполагаемое ранее место на кровати. – Не плачь.

– Я этого не ожидала, – не спешит ложится, всего лишь забирается под одеяло и спиной опирается о витое изголовье. – Я думала, что в ноябре такое уже невозможно. Твою мать!

Теперь я вынужден выкручивать себе голову, чтобы рассмотреть всю получившуюся картину в целом:

– Надь, ты не могла бы лечь нормально? Голова к голове, например. Спустись, пожалуйста, и забирайся к своему нерадивому соседу ближе и теснее.

Опять сверкает! Если честно, теперь и я считаю. Просто интересно, на какой счет мадемуазель споткнется о свой характер и забьется мне под бок. Знаю, что сейчас так и случится, поэтому заранее предохраняю руки. Удар, визг, нецензурные слова и:

– Максим…

– Ммм?

– Я буду здесь спать.

– Абсолютно без проблем. Не возражаю, – декламирую строго, словно выступаю на партсобрании.

Она разворачивается ко мне спиной, при этом демонстрируя красивую изящную фигуру – все, что там есть, представлять мне не мешает за каким-то хреном выдуманный ею мешковатый наряд. Она стройная, хоть и невысокая, зато поджарая, спортивная девчонка, все при ней – грудка, попка, ножки. Сука! Какие у Надьки ножки! Острые точеные коленки, тонкие щиколотки и какой-то миниатюрный ножной размерный ряд. Думаю, кукленок в этом стопроцентная «кукла» и тапунки* себе приобретает в «Детском мире» в отделе, кому за десять, но пока еще до шестнадцати, лет. По-видимому, у Прохоровой тридцать третий размер стопы. Лыблюсь извращенно, по-больному плотоядно, маниакально бешено. Продолжим! Там, где должна быть талия – все тоже есть! Вот же она – я вижу скат, вне всяческих сомнений. Определенно замечаю большой прогиб и сбившуюся назад ткань испачканной мной в кровь одежды. Бедра, выступающие ягодицы, узенькие вздрагивающие плечи, высоко задранный пучок, и впереди поджатые коленки. Есть предположение, что она их под подбородок задрала, я, если честно, не удивлюсь, если она их там по-кроличьи грызет.

– Господи, Господи, Господи, – что-то шепчет.

– Надь, если повернешься ко мне лицом, то не будет страшно. Ты ж уставилась в окно, ждешь молниеносного озарения, что ли? Так оно сейчас произойдет. Найде-е-е-ныш?

Видимо, я накаркал. Яркий свет! Он по физическим законам, как известно, быстрее достигает поверхности земли. Теперь считай, кукленок! По секундам! Раз, два, три…

– Женщина, последний раз предупреждаю. У тебя есть восемь тире двенадцать секунд, чтобы…

Справилась за шесть – поворачивается ко мне лицом и очень крепко обнимает, лезет мне на корпус, щекочет волосами подбородок и неосторожно царапает мою грудь.

– Замолчи, пожалуйста. Ты меня пугаешь…

Раскат! Ах, как громко, даже оглушающе. Прохорова подскакивает на мне и упирается губами туда, куда я метил двумя часами ранее. Внимание, вопрос! Чего ты изгалялась надо мной тогда?

– Надь…

Теперь, вероятно, пошла ее игра? Пробует, резвится, провоцирует или:

– Ты меня сейчас целуешь? – все, что успеваю между ее движениями сказать. – Надежда?

– Я…

Прекратила. Я, конченый придурок, закатываю глаза:

«На хрена спросил, если и так все понятно было… Макс, Макс, Макс».

– Пожалуйста, продолжай. Не останавливайся, Наденька.

– Я… Извини, пожалуйста, – шепчет, отворачивается и ползет всем телом обратно на свое место. – Давай спать.

Плевать на руки – повторяю точь-в-точь всю ее телесную форму: грудь встречается с ее лопатками, лицо находит глубокую шейную впадину, а пах, наглец, уверенно подпирает женский зад. Я прикусываю первый встречный, гордо выступающий, позвонок, и нагло завожу руку ей на грудь:

– Вот теперь давай спать, Найденыш?

– Максим, а твои руки?

– Плевать…

* * *

*Статуя Иисуса Христа в стиле ар-деко, расположенная на вершине горы Корковаду в Рио-де-Жанейро, символ Бразилии.

*тапунки – обувь. Не знаю, на каком наречии разговаривает этот повар. Но что есть, то есть!