Текст книги "Любовь нас выбирает (СИ)"
Автор книги: Леля Иголкина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 28 страниц)
– Не надо…
Он отстраняется и останавливает все движения:
– Прекратить? Устала? Будем спать?
– Нет-нет, – пытаюсь приподняться, но он всей массой укладывается на меня. – Просто… Я хочу…
– Что, Найденыш? Как ты хочешь? Как?
Поцелуй. Укус. И… Снова мягкий поцелуй с причмокиванием. Вот же неисправимый наглый гад! Не может без своих засосов. Но утешает то, что все это останется на спине.
– Ребенка… Я хочу от тебя ребенка.
– Надь… Наденька… Ты…
Господи! Он точно поднимается и встает с кровати? Нет-нет! Максим, куда ты? Что я опять сделала не так? Нет, не уходит, но он укладывается на левый бок, рядом со мной. Теперь меня смущает своим цепким и пронзительным взглядом – краснею, беленею, чешусь и дергаюсь, как в эпилептическом припадке.
– Перестань…
Он мягко прикладывает пальцы к моим губам:
– Хочу видеть твои глаза, кукленок. Я не могу, когда ты не смотришь. Извини, но думал, будет проще и тебе полегче, а потом ты вот недавно сказала «заниматься любовью», а я подумал, что так не смогу, когда ты не видишь меня. Надь…
– Хочу ребенка, слышишь? Понимаешь меня? – освобождаюсь от запрещающего знака на моих устах. – Очень хочу малыша! От тебя, Максим. Пожалуйста…
– Но ты ведь…
– Неправда! Мы все обсудили, я не хотела бы возвращаться к этому разговору опять. Это было в прошлом, пусть там все нехорошее и останется, – обхватываю его лицо и приближаю к своему, – все в прошлом. Сейчас хочу! Очень! Хочу детей! Много маленьких, затем больших и взрослых! Максим…
– Ты уверена?
– Абсолютно! – целую осторожно в губы, одновременно с этим придвигаюсь ближе, практически вплотную к его телу, и закидываю ногу к нему на бок. – Пожалуйста. Давай попробуем.
Он хмыкает и сразу властно обнимает:
– А как твой зад?
– Жить будет, – оглаживаю бицепсы, его предплечья, плечи, рисую пальчиком татуировку. – Не отвлекай меня…
– Надь…
– Ты войдешь или я все должна делать сама?
– Не дождешься…
Морозов аккуратно, с бережной осторожностью, гладит всей ладонью мою грудь, затем оставляет только невесомое касание кончиков своих шершавых пальцев, что-то рисует вокруг сосков, внезапно подключает губы, потом вдруг резко отстраняется и сжимает одно полушарие, а следом – второе, и наконец, спускается той же рукой ниже и трогает промежность, раздвигая губы, проводит между ними вперед-назад, затем вращает, не прикасаясь к потайному входу:
– Горячая и влажная. Для меня так постаралась, Надь? – легко касается своими губами моего плеча.
– Перестань, – утыкаюсь лицом ему в грудь и громко выдыхаю. – Максим, пожалуйста.
Толчок и одновременно с этим очень крепкий захват. Он не дает мне отодвинуться ни на один миллиметр от его тела. Сливаемся в одно целое, друг друга поглощаем и стираем все имеющиеся телесные барьеры.
– Макс…
– Моя! Только моя! – приказывает мне в лицо.
Он плавно двигается, внимательно рассматривая меня, молчит и только ровно дышит, а я нет-нет, да и прикрою веки, он останавливается и ждет, когда я снова посмотрю ему в глаза:
– Не закрывай их, слышишь, Наденька?
– Я постараюсь…
Еще одно глубокое проникновение – я выгибаюсь и вымученно скулю.
– Хочу смотреть в глаза, Найденыш…
– Я постараюсь… Обе-е-щаю…
Удар и выпад – впиваюсь пальцами и острыми ногтями ему в плечо. Максим шипит, но поступательных движений не прекращает. Наоборот, они становятся чаще, резче, как будто очередями, в определенном ритме, на какой-то свой индивидуальный счет.
– Ты нужен мне, – захлебываюсь словами, – нужен, слышишь?
– Да, – шепчет и теперь вообще не останавливается.
Он прошивает меня серией очень глубоких толчков:
– Как воздух, Макс. Я не могу без тебя, а с тобой – спокойно и легко. Я…
– Тшш, тшш, помолчи…
Завтра болеть будет все тело, а не только там, где я сейчас пытаюсь отразить его стремительную атаку. Все сейчас трещит по швам. Мы поругались – было дело, сначала там, перед отделением, потом уже здесь – перед воротами дома. А сейчас у нас что?
Господи, по-видимому, сейчас то самое время, так называемой беззащитности и беспомощности, когда я просто ловлю свои ощущения, ни о чем не думаю и напрочь отключаю мозг. Что это? «Занятие любовью» или тот самый «животный секс». Я больше не могу терпеть, мне хочется сейчас, именно сейчас все это прекратить, закончить. Низ живота тянет и что-то там внутри словно скручивается в жгут, мне кажется, я лишаюсь всей своей жизненной энергии, а тело наполняется одним лишь томным чувством удовлетворения. Я лечу и одновременно с этим кричу:
– Люблю!
Максим утыкается в мое плечо лицом и догоняет стремительной и резкой серией толчков. Прикрыв глаза, шипит и вымученно стонет:
– И я…
Затем немного отдышавшись, с улыбкой продолжает:
– … люблю тебя.
Пытается выйти – сегодня вредничаю и не пускаю:
– У… Нет.
– Как скажешь…
– Да! Женщина, Морозов, всегда права.
– Ни капельки не сомневался…
Обнимаемся и нежимся, глядя друг другу в глаза, я провожу пальцами по любимым чертам, придавливаю мужские губы, как кнопочку нажимаю кончик его носа, разглаживаю постоянную морщину на красивом лбу.
– Максим, – вдруг останавливаю взгляд на своем колечке.
– Да, кукленок.
– А где ты взял кольцо?
Молчит и нагло лыбится, просто скалится, и выставляет мне на обозрение свои зубы.
– Зверь!
– Наденька!
Впиваюсь ногтями в спину:
– Ты обалдела, женщина?
– Привыкай! Я задала тебе вопрос, – еще раз, медленно и громко, как глухому, повторяю. – Где ты взял кольцо?
– Ты написала, что хочешь поговорить…
Помню, естественно. Еще в маминой машине строчила смс-послания ему.
– Я и подготовился к нашему разговору, но ты меня опередила со своим кольцом, – демонстрирует мне свой «бумажный обручальный палец». – Нет никакой тайны или государственных секретов. Я просто к нашему разговору был основательно вооружен, а как позже выяснилось, еще и взведен, и для кого-то смертельно опасен.
– Но…
– Как я знал, о чем речь пойдет? – усмехается.
– Именно!
– Не знал, Найденыш, но просто пожелал. Ну, знаешь, как в детстве, загадал желание, кукленок, – рассказывает и объясняет, – визуализировал, представил и…
– Получил?
– Угу.
Хитрый Зверь!
– А свадьба?
– Думаю, что завтра подадим заявление, если твоя задница не будет болеть, – он осторожно прикасается к «аппетитным булочкам», а я ойкаю и зажмуриваю глаза. – Или послезавтра, но на этой неделе – точно. Если надо будет, то я на руках понесу тебя. Ждать не могу, пойми меня, Найденыш!
Кулачком стучу в плечо, затем вдруг съеживаюсь, хохочу, как маленькая, и, резвясь, утыкаюсь ему в грудь.
– Ты чего, кукленок?
– Не спрашивай, пожалуйста. Я…
– Только не говори, что передумала опять, когда уже все так классно разрешилось.
– Нет-нет. Макс? – тихо говорю.
– М? – прислушивается.
Сейчас, сама о том не думая, я почему-то вспоминаю странную просьбу Смирняги, озвученную Лешкой на моем животе в кабинете у Максима.
– Что, моя удовлетворенная женщина? Чего желаете, Надежда Андреевна?
– Не я…
– Хорошие дела, кукленок! А кто? Только не начинай сейчас вещать о судьбах мира и тотальном голоде, малыш. Ладно?
– Смирнов, – с улыбкой выдаю ему в лицо.
– Прелестно! Теперь я после секса с моей Морозовой слушаю истории о Леше…
– Морозовой? – перебиваю. – Я – Прохорова. У тебя посторгазмический склероз?
– Это ненадолго, кукленок. Мы изменим быстренько твою фамилию, поэтому заранее привыкай, – он отстраняется и с улыбкой рассматривает мое лицо. – Так что хотел Смирнов? Что этот боров возжелал?
– На свадьбе быть твоим дружком.
Макс начинает… Ржать? Я такого никогда за ним не замечала – у него истерика и стопроцентный неконтролируемый смех.
– Ну, сука хитрая! Прости меня, кукленок, – передо мной за нецензурные выражения извиняется.
– Я не пойму, Максим, что тут смешного-то? Вполне нормальное желание, тем более вы с ним друзья. Ну, я надеюсь – негромко неуверенно добавляю.
– Друзья-друзья, кто будет спорить. Просто я уже мило вежливо отказался от его предложенных свадебных услуг, а он пошел ва-банк и решил действовать филигранно, хитро, даже подленько. Вот же хитровырубанный муд…
– Максим!
– Все-все, затыкаюсь. Но, – быстро закатывает глаза, а затем так же резко возвращается, – в свете прошедшего вечера я все-таки подумаю об его обязательном присутствии на нашем празднике новой жизни. Он будет нам полезен, как твой, например, телохранитель, или…
– Он – твой друг, Зверь! Так же нельзя.
– Надь! – целует аккуратно в нос, затем спускается на губы, оттягивает верхнюю с тем самым звуком «чмок». – А ты – моя единственная любовь!
Глава 24
Ни на следующий день, ни через день, и даже ни через неделю мы, к сожалению, не смогли с кукленком подать заявление о государственной регистрации наших стихийных семейных отношений, чтобы основательно и безоговорочно узаконить многострадальную любовь и скрепить корявыми подписями свое совместное времяпрепровождение. Как громко-то звучит! Короче, не вышло! Абсолютно ничего не получилось. План был крутой, но изначально провальный, то есть пришибленный, вернее, ушибленный.
Найденыш, после грандиозного пике мягким любимым местом на декабрьский асфальт, а затем страстного выяснения отношений немного, без последствий, – на диване, основательного – на кровати и два раза – так, резвясь, в душе, и еще немного в ванне, по факту, получила грандиознейший ушиб копчика и, как следствие, рекомендованный полный покой в течение трех последующих недель. Господи! Двадцать один день такого себе «покоя». Ха-ха, да хи-хи, как говорится! Что это были за недели, а главное, что за покой, который нам с ней только снился и, слава Богу, что не в страшном, а в несколько эротическом сне! М-м-м! Ни в сказке сказать, ни пером описать.
Моя в ближайшем будущем Морозова сохраняла горизонтальное статичное положение с подушкой под булочками ровно до того момента, пока дома был я, затем она, кряхтя и охая, поднималась и строила из себя трагикомическую героиню травматологического отделения городской, но домашней, клинической больницы им. П. А. Прохорова – Надька шастала, бродила по огромному дому, наклонялась, приседала, вращала задом и даже двигала наши вещи – искала какое-то одной ей известное подходящее удобное место, расставляла согласно традициям и поверьям, перебирала и выкидывала то, что не соответствовало или просто ей не нравилось. Кукленок гнездилась и устраивала тот самый быт, наводила уют, разжигала семейный очаг и поддерживала в нем огонь – с ее собственных слов, а на самом деле, она просто меня до чертиков бесила! Кукла изводила и доводила, нервировала и дразнила, возбуждала и досаждала – Надя медленно и качественно убивала мои еще дрыгающиеся нервные клетки. Насмерть, одним словом, наповал – без возможной реанимации.
Однако, я все же выкрутился и как-то выжил-пережил – захотел, смог и преодолел, обыграл и обманул мерзавку. Днем с ней в доме, по моей просьбе, а иногда и за финансовое вознаграждение находились или моя мама, или тетя Галя, когда была не на службе, или забегал «отобедать» голодающий Смирняга – в такие моменты я нервничал вдвойне, поэтому от услуг ЛешИ пришлось сразу же отказаться – он много ест и не женат, а Найденыш клюет, как птичка, и тоже не замужем – расклад простой. Она – моя, а Лешка – закадычный друг. Зачем напрашиваться на очевидные неприятности? Не то, чтобы я им не доверял, я просто устал ждать, догонять, перехватывать и отлавливать, и потом, в горячке и в ревностном угаре могу таких дел нагородить, что Гриша просто не отмажет, который, кстати, тоже пару разиков на огонечек к Прохоровой залетал. И также исключительно по моей слегка звенящей и усиленно шуршащей просьбе. Эта маленькая женщина, конечно, дула губы и хмурила брови – ей не нравились услуги вынужденных сиделок-соглядатаем, и раздражало мое недоверие, но рисковать я не хотел:
«Со спиной и хрупким копчиком не шутят, кукла!».
Чего душой кривить и сочинять какие-либо оправдания, свой сексуальный задок кукла разбила хорошо, я бы сказал, добротно, качественно и, как всегда, талантливо. К причинному булочному месту было не то, что страшно и больно прикоснуться, на ушибленную задницу без слез невозможно было смотреть. Оттенок был, мягко говоря, не праздничный, и даже не живой. Надька скулила и пищала, когда вынужденно во сне переворачивалась набок; кряхтела, когда осторожно массировала ложбинку и поясничные дырочки; и стонала, надеюсь, что все-таки от удовольствия, когда к ее «ранам» прикладывался я своими теплыми руками, основательно измазанными разогретым массажным маслом с апельсиновым ароматом. Да-да! Пришлось пристроиться и приложиться к пострадавшему месту не только щеками и губами, но и верхними дрожащими конечностями. Мадам была не против, по крайней мере, не испытывала неприязни и даже оттопыривала, и подставляла ягодичный ряд для манипуляций исключительно медицинского характера. Мы играли с Наденькой в «врача»! Я знатненько выписывал непослушному кукленку «пилюли», следил за качеством приема – укладывал и нежно мял. Режим простой – раз в двадцать четыре часа, но строго в темное время суток и с апельсиновым, иногда бывало и с лавандовым послевкусием. Все, исключительно, любя.
Я, хитрая и ненасытная зверюга, немного радовался, безусловно, втайне от кукленка, когда крепенький, но слегка помятый, орешек утыкался мне темными зимними ночами в постоянно возбужденный пах – там все было в повышенной готовности. Так высоко, что слишком горячо и чересчур похабно, и очень… пошло! Я ждал, ждал, ждал, затем терпел, облизывался, немного пытался, но… Боялся ей навредить, поэтому сексуально, интимно, эротически и порнографически мы оформили моей Наденьке внеочередной «больничный лист». Так, немного ласки, жадных поцелуев и там, и там, и даже, ого-го, где – там. Вспоминаю, через что прошли за те несчастные три недели и поражаюсь стойкости и несгибаемости моего «бойца». Ну, того, который находится на переднем крае мужской обороны. «Пацанчик» выл, ныл, плакал, но… Стоял! Вот я – озабоченная тварь, прожорливое животное, Зверь проклятый, но таким уж уродился и, видимо, ничего с этим дефектом не поделать, но Надька не возражает, она стоически принимает меня и против моих мягких домогательств ни капельки не возражает.
Пока она выхаживала свой задок, мы со Смирнягой заплатили столичной суке выпрошенный штраф и даже принесли цинично-издевательские извинения. Мы разыграли сволочь, как по нотам. В этом нам помог отец, Шевцов. Он, как оказалось, тертый калач в устранении такого рода неприятностей. Задира – он и в Африке задира, поэтому:
«Мы больше так не будем, тварь, – тут очень тихо говорили, невесомо. Нам очень жаль, что рожа вашего недовеличества встретилась с четырьмя чугунными кулаками бывалых пацанов. Ну, а вообще, до новых встреч, друг наш, и т.д., и т.п.»,
а, по факту, скрестив пальцы на руках и ногах:
«Торжественно клянемся и нотариально заверяем, что больше так не будем!».
Андреев стоял, расправив плечи и вытянув, на сколько позволяло старое мясо, шею, и молча слушал эти недоразвитые слова. Затем наши адвокаты пожали друг другу руки, а мы со Смирнягой плюнули в сердцах и разошлись на все четыре стороны, куда глаза глядят. Надька в тот вечер отчаянно с тоской смотрела мне в глаза, но я был непреклонен – сказал ей, как отрезал:
«Эти фотографии принадлежат тебе, моей семье, и торг здесь абсолютно неуместен. Замнем, как говорится, для ясности. Кукленок, хватит!».
Надеюсь, с этой пошлой гнидой инцидент исчерпан навсегда!
Потом настали праздничные и выходные дни – Надя от полученной травмы, наконец, очухалась, но… Стихийно, громко, с шиком и размахом гуляли и опять… Не подали заявление с последующим объявлением и передачей полноценных прав – мне, как ее законному мужу, а ей, как моей официальной жене.
Январь! Надежда стала старше на год, по-прежнему с моим кольцом, но, как назло, все еще «золотая дочка Прохорова», спящая без штампа в паспорте со мной. Отец стал торопить и нервничать, а у меня при каждой встрече уточнять, не скрываем ли мы от наших уважаемых родителей каких-то толстых обстоятельств:
«Да вроде нет – все, как всегда»,
«Она беременна? – Пап, об этом я бы точно знал!»,
но Шевцов все-таки стал более настойчив в своих претензиях и постоянно подгонял.
Мы наконец-то выполнили все родительские заветы как раз перед моими тридцатью двумя и нам для официального торжества предложили три летних месяца на выбор. Кукленок очень долго изучала календарь и остановилась странным образом на первом дне в июле:
– Надь?
– Угу?
– Это день свадьбы моих родителей…
– Извини, пожалуйста, я не знала. Давай переиграем. Почему сразу не сказал? Господи, Максим! Надо бы вернуться.
– Нет-нет. Как раз все очень хорошо и даже знаменательно. Думаю, мама с папой не будут возражать.
Отец, правда, сначала опешил, потом вроде бы пришел в себя, улыбался, как будто что-то очень-очень приятное вспоминал, немного побурчал – куда без этого, разглядывая календарь и воссоздавая в памяти, видимо, даты своего запланированного заслуженного отпуска, и, наконец, сказал:
– Ребята, я вас поздравляю! Наденька, а я могу тебя обнять? – и глянул на меня, словно спрашивая законного разрешения.
Шевцов обнимал ее, а у меня под сердцем екало. Это ревность, собственничество или просто блажь? Так до сих пор, если откровенно, я не понял, но…
– Максим? – брат осторожно трогает мое плечо.
– Что, Димон? – не глядя, отвечаю.
– Ты как? Все хорошо? Сидишь, о чем-то, видимо, задумался, молчишь, как будто улыбаешься. Что с тобой?
Пожимаю плечами, подтягиваю губы, кривлюсь, и пару-тройку секунд обозреваю пейзаж за окном свадебного автомобиля:
– Я не знаю, брат.
– Ты женишься сегодня. Что чувствуешь?
Прелестно! Да ни хрена не чувствую. Все очень хорошо и классно, что даже страшно – боюсь, как бы всю эту идиллию не сглазить ненароком. Пока вроде все пучком! Надеюсь, Надька не сбежит из-под венца, а то с ее беговыми резвыми занятиями в нашей жизни все возможно. Когда ее спина прошла и отболела, то кукленок тут же возобновила свои легкоатлетические занятия на открытом воздухе, невзирая на мерзопакостную погоду! Упертая коза!
– Дим, я еще не понял, если честно. Не знаю, что тебе сказать.
– Ну, ни хрена себе! А как же «если не увижу, то умру», «если не сейчас, то больше никогда, другую мне не надо»? А?
– Да, вот такие дела. Просто жду того самого момента, – хмыкаю и как-то воодушевленно и мечтательно улыбаюсь.
Хм! Того самого момента, когда наедине ей прошепчу:
«Люблю тебя, жена!».
Одно желание простое на сейчас – очень хочу ее увидеть. Какая она, с каким настроением проснулась, как позавтракала, что снилось ночью, как выглядит, что на ней надето, как чувствует себя, все остальное – мимо.
– Лешка пишет, что они «с огромнейшим нетерпением» ждут нас, – Димка читает бесконечные, но короткие послания Смирняги, а это почему-то решает даже показать. – Смотри, какие там нетерпеливые сидят!
Да уж, скорее бы! Смирнов – авантюрист и плут, но своего добился! Надежда выбрала его «своим» дружком, такой себе мужской подружкой. Ей смешно, а я был в «охренеть каком» шоке. Нашла себе «свадебную девчонку» под два метра ростом. Но Алексей не ныл, не раздражался, и не отверг кукленка, и даже принимал активное участие в ее бесконечной подготовке, по крайней мере, я точно знаю, что извозчиком он был знатным, постоянным и безотказным. Правда, Лешка не докладывал мне, что там, да как – хранил ту самую «подружескую» верность Прохоровой, но каждый раз по возращении из магазинных прерий демонстративно закатывал глаза, томно вздыхал и шутливо по-стариковски охал.
Сегодня все по расписанию – официальное торжество, роспись, потом, наверное, фотографирование, и, наконец, неофициальный сабантуй, за который полностью отвечает старшее поколение. Ресторан закрыт для не имеющих к нашему событию праздных посетителей, зато работает сегодня исключительно для своих – одно-единственное условие, выдвинутое моей, пока еще, Надеждой Прохоровой.
Надька ночевала у родителей, а я остался в доме ее деда – таков был уговор, поэтому сейчас мы направляемся к тому месту, где и произошла наша с ней первая сознательная встреча, где познакомились, и как любит повторять Андрей, мы с ней впервые поругались – разошлись в вопросах этикета:
«Пускать слюну или не пугать людей?».
Не могу поверить, не укладывается в голове, что неприступная Прохорова, та самая золотая кукла своих сильных родителей, моя шестилетняя загородная находка, моя любимая и родная маленькая женщина, меньше, чем через два часа станет Надеждой Морозовой. Брат еще спрашивает, как я? Да на седьмом небе от счастья – станцевал бы джигу, если б мог.
– Дим, только никакой колхозной лабуды с выкупом. Слышишь? Она – моя и точка, – отдаю приказы, как будто бы на своей любимой кухне. – Роспись, кольца, непротокольное торжество-гулянка. Все!
– Брачная ночь? – мне кажется, я слышу в его голосе неприкрытое изумление.
Поворачиваюсь и безмолвно говорю:
«Читай, любимый братец, по лицу – там я справлюсь без свидетелей, а наш светский разговор на этом, по всей видимости, закончен».
Димка смеется и откидывает голову назад:
– Естественно, как скажешь, Макс. Но там Лешенька за главного, все у него в прямом подчинении, ходят-бегают-стоят на цырлах. Думаю, тебя ждет нежданчик, какой-нибудь сюрприз, но спешу заверить, говорю на всякий случай, исключительно, чтобы ты знал – машина под парами, догоним и вернем возможную беглянку.
– Не помню, хоть убей, чтобы выбирал его организатором нашей свадьбы, а также свахой и тамадой. Он всего лишь сильная подружка невесты, и только. На этом со Смирнягой как бы всё!
Брат дергает плечами, мол, как пойдет, зверина, не кипятись и не психуй. Прелестно! Этого сегодня только не хватало. Смирнов может устроить нам забег не только в длину, но даже в ширину и с офигеть какими непредсказуемыми препятствиями – за ним, как говорится, ни хрена не заржавеет. Прокручиваю в голове всевозможные варианты, и понимаю, что ни один из выданных мне воспаленным мозгом не подходит в качестве урегулирования все-таки возможного выкупного конфликта.
– Приехали.
Выгружаемся и подходим к настежь распахнутым воротам. Вроде все, как всегда, есть, правда, украшения в саду – шары, цветы и ленты, но точно никаких сюрпризов по периметру – не вижу ничего такого подозрительного и слегка таинственного. Это хорошо, по крайней мере, не плохо. На крыльце сидят трое мужчин в рубашках-брюках, но без пиджаков, вальяжно развалившись в креслах, – Андрей, отец и старший Смирнов. Взрослое и умудренное житейским опытом мужское поколение спокойно курит сигареты, чему-то улыбается, негромко разговаривает. Они кого-то ждут?
– Добрый день, – подходим с Димкой к доблестной честной компании. – Пап, привет! Максим Сергеевич…
– Дамы и господа, а мы опять приехали! Морозов, сколько раз? Заканчивай меня старить и разбрасываться лестью! Мне много лет, но, сука, я ведь не старик. Здорово, тезка, крестник! Ну! – с силой лупит по плечу. – Готов к труду и обороне? Под женский каблучок пойдешь?
– Есть немного, – спокойно отвечаю. – Если только под Надин, то я не прочь…
– Поздравляю, Макс. Димыч, привет! Очень рад за вас, ребята, – Андрей братается и шепчет в ухо, затем двумя руками взяв меня за плечи, немного отклоняется и прочесывает оценивающим взглядом. – Я кто ему теперь, задира? Будь другом, еще разок напомни.
– Ты – тесть, Проша! Выгравируй уже где-нибудь себе на лбу и каждое утро, как псалом читай. Иди сюда, сынок, – Шевцов перехватывает меня, словно кубок наградной, и прижимает сильно. – Твою мать, рад за вас с малой. Макс?
– У?
– Она – красавица. Я таких давно не видел. Крайний раз – на собственной свадьбе, когда маму нашу забирал. Нас с этими престарелыми юношами выгнали из дома, – рассказывает, словно жалуется на чье-то несознательное поведение, – мы там плохо себя вели, шумели, бузотёрили, пытались девочку украсть, Смирный вот даже лезгинку танцевал, хоть дебелая детина и не умеет…
У престарелого танцора удивленно и синхронно поднимаются брови:
– … Лешка там такое организовал. Ты будешь доволен!
– Пап…
– Все нормально! Никаких идиотских шуток – сам это ненавижу. Иди! Просто забирай! Очень ждет, волнуется. Только, – грозит мне пальцем, как пацану, – не доводи ее до слез. Там эта косметика как потечет, потом волнующиеся баб… то есть наши-ваши мамы, раскрасят нас во все цвета той самой радуги. Макс, ты меня понял?
Я положительно киваю:
– Поэтому даже и не начинай!
Беру одну бледно-розовую гортензию и медленно, крадучись, с оглядкой на великовозрастную братву, вхожу в дом и сразу натыкаюсь на очень красивую маму.
– Сынок, здравствуй.
– Привет, мам.
– Нежный цветок, – указывает взглядом на длиннющий стебель.
– Надя их обожает, а это, – киваю на растение, – ее скромное, но чересчур настойчивое, пожелание в качестве букета, я и…
Мама молчит и только мило улыбается, а затем распахивает руки и говорит:
– Могу тебя обнять?
– Мам, ну что ты? Конечно… Я просто не знал, как… У тебя такое платье, боюсь испорчу, если прислонюсь.
Недоговариваю, быстро смелею и подхожу увереннее к ней, вплотную, как говорят, нос к носу. Мне кажется, что именно сегодня я стал еще немного выше ростом, а мама – как будто мельче и нежнее.
– Я так рада за тебя, зайчонок. Слышишь? – шепчет мне куда-то в грудь и тут же по моей рубашке своим лицом елозит. – Ой, только бы не помять тебя, – резко отстраняется и руками поправляет воротник, зачем-то стряхивает несуществующую пыль на плечах. – Отец, – тяжело проглатывает подкативший ком в горле, – он бы радовался за тебя, за вас, а Наденька ему понравилась… Ты бы… Господи, Максим, ты на него сейчас так похож. Одно лицо, фигура…
– Мам, пожалуйста, не плачь.
– Все-все. Я успокоилась. Просто так сказала, ты не подумай ничего такого.
– Я хотел бы… – нет-нет, да и взгляну наверх. – К Наде. Мам, прости, пожалуйста.
– Иди-иди, давно ждет тебя. Смирнов там цербером при ней, даже нашей Гале страшно. Закрылись в комнате и, наверное, свадебных духов вызывают, что-то там непрерывно бухтят, потом смеются и внезапно замолкают.
Как лестницу прошел, если честно, сам не понял, очнулся уже под дверью у Надежды. Стучать или не надо? Прикладываю кулак, но Смирнов с той стороны меня опережает:
– Я думал ты, Зверек, жениться передумал. Все медлишь, чего-то ждешь, какой-то квест проходишь. Иди сюда, урод.
Ласково, со вкусом выдаем приветствия. Обнимаемся и сильно хлопаем друг друга по плечам.
– Ну что? Не передумал? – с прищуром еще раз уточняет. – Жениться будешь, дикая Зверина?
– Иди ты.
– Я-то пойду, но Голден леди сильно тебя ждала, все спрашивала, в окно выглядывала, поэтому если вдруг ты надумаешь бросить ее у церемониального стола в присутствии огромного количества свидетелей, имей в виду, – Смирняга пальчиком грозит, а я предполагаю, что все это мне в страшном сне мерещится. – Накажу! Жестко и жестоко! Ты же знаешь, я, рукастый, везде найду.
Бросить, передумать, уйти, сбежать… Смирнов в своем уме или он уже с утра, как говорится, накатил и ни одну?
– Леш, пожалуйста. Ты хочешь за невесту выкуп? Называй цену и на хрен отползай.
– Нет. Всего лишь пока по-дружески и по-братски предупреждаю, и сразу набиваюсь в крестные отцы, пока еще вакантно свято место, которое, как известно, пусто не бывает, – Смирнов сейчас грустит, я вижу по его красивым темно-чайным глазам и слышу по тону, которым он все шутки выдает. – Мы ведь останемся друзьями, Морозов? Ваша свадьба ничего в этом отношении не поменяет? – теперь серьезно спрашивает.
– Да! Абсолютно ничего! Обещаю. Леш, спасибо за все.
– Тогда я пошел, ребята. Надя! Тут к тебе любимый Максим, пришел, а мне пора. И, если честно, то курить, сука, охота.
Не оборачиваясь на меня, на нас, на ту же Надю, пулей вылетает из этой комнаты и, подскакивая на каждой лестничной ступеньке, сбегает вниз:
– Ждем вас у машин, не задерживайтесь. До брачной ночи еще очень далеко, а время уполномоченных свадебных регистраторов ограничено и регламентировано законом… Так что, пора официально подтверждать права и праздновать! Есть очень хочется, я ведь не позавтракал, ребята. Все худел, худел, худел, нагуливал аппетит и чувствую, что прободную язву нагулял. Зверь, тебе тот самый черный шарик в карму!
Ну, лосяра сохатый! Сегодня будет трудно – Смирняга позаботится и стопроцентно постарается украсить наше торжество.
– Надя, – тихо зову и настороженно захожу внутрь. – Надя.
Я был в этой комнате. Когда-то, в детстве, потом в юности. Даже неоднократно. Точных дат, конечно, не скажу – уже не помню, но… Здесь в обстановке ничего не поменялось! Хозяйка только подросла, стала еще красивее и желаннее, а мебель прежняя, всё та же – ее рабочий стол с блокнотами и бесконечной канцелярской чушью, огромное вращающееся кресло, два стеллажа с любимыми изданиями, какими-то альбомами, на стене иконостас черно-белых фотографий, посередине стоит огромная двуспальная кровать, а возле панорамного окна находится сейчас… Она!
Ангел в воздушном многослойном белоснежном длинном платье на тоненьких невесомых бретельках с открытой практически до самой талии спиной. Надя дрожит и громко дышит, перед собой перебирает тонкими руками, а крылья двигаются и мощно, в такт ее дыханию, раскрываются:
– Найденыш, – шепчу. – Детка, я за тобой пришел.
– Зверь… – вполоборота, профилем мне с придыханием отвечает. – Немного волновалась, а вдруг ты передумал…
Она что там, плачет? Отец меня прибьет. Приближаюсь быстро и своей грудью прислоняюсь к тонкой спинке. Господи, сколько тут мурашек! На шейке, на плечах, на тонких ручках, мне кажется, я замечаю парочку случайно забежавших даже не щеках.
– Ты замерзла, что ли? – лицом к плечу склоняюсь и вынужденно теперь заглядываю в мурашечное декольте. – Июль, кукленок! Что с тобой?
– Сейчас пройдет. Это от волнения. Все-таки, – по-моему смеется, – я замуж за дикого Зверя выхожу. Не знаю, как пойдет, как у нас с ним сложится.
– Ну, если взбесится, тогда прибьешь.
Она теперь хохочет, значит, все засчитано! Улыбаюсь и носом провожу по ее шее и выступающим позвонкам. Затем прекращаю нашу вынужденную пытку и немного отстраняюсь.
– Можно? – теперь приближаю свои ладони к ее плечам. – Хочу только посмотреть на тебя.
Она сама спокойно поворачивается ко мне лицом. Я, сука, обомлел… Теперь нет слов! Высокая прическа, как у греческой богини, коротенькая сеточка, скрывающая любимые черты, блестящие глаза и очень черные ресницы, она – немного бледненькая, практически без макияжа, но однозначно уже… МОЯ!
– Надь…
– Угу?
Несколько раз нежно провожу пальцами по резко выступающим ключицам, останавливаюсь на срединной ямочке и медленно спускаюсь вниз:
