Текст книги "Полугород (ЛП)"
Автор книги: Кейт Голден
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)
И кстати о нем – Беатрис Аббот выходит поприветствовать нас с элегантностью Грейс Келли и теплотой промышленного морозильника. Голубой трикотажный комплект, плиссированные белые брюки. Красные ногти, темные волосы. Она выглядит как американский флаг, как и полагается любому амбициозному политику.
– Джеймс, – воркует она. Два поцелуя, по одному в каждую щеку.
– Дело, которое вы выиграли на этой неделе, было чем-то выдающимся, Беатрис. Вся наша фирма в восторге от вас.
Иногда я не знаю, что раздражает меня больше: давящее чувство, что Джеймс ближе к моей семье, чем я, или тот факт, что он воспользуется любым поводом, чтобы побольше пообщаться с моей мамой, включая свидания со мной.
– Привет, детки, – воркует мать Пенни, входя следом за моей мамой. С её завитыми локонами, пушистыми ресницами и жизнерадостной улыбкой никогда не скажешь, что она борется с рассеянным склерозом. Я тепло обнимаю её.
– Мы принесли вино, – говорит Джеймс матери, протягивая бутылку мерло, которая стоит больше, чем моя арендная плата.
– Отличный выбор. – Лора Пайн кивает, передавая вино их экономке Марте. – Открой это для всех, хорошо?
Очередное разоблачение клише – не Марта воспитывала Пенни. Её родители присутствовали на всех её футбольных матчах и школьных спектаклях. Между тем, на моих спектаклях не было никого. Ни моей работающей матери, ни моего покойного отца, ни даже меня – я прогуливала школу, чтобы уничтожать банши, а потом сочиняла истории о том, как застряла в гримерке перед выходом на сцену.
– Вив, – приветствует меня мама, убирая выбившийся волосок с моего лба. – Как ты? Фиона говорит мне, что ты уже несколько недель на больничном. Джеймс пытался принести тебе суп, но тебя не было дома?
Образы высоких арок Харкера и учебников с названиями «Современная охота на гулей: Охотников за привидениями здесь нет» заполняют мой разум.
– Наверное, я была в пункте скорой помощи. Но на самом деле мне уже гораздо лучше сей…
Безупречное каре мамы качается от того, с какой силой она качает головой.
– Тебя никогда не попросят работать над выставкой, если ты будешь продолжать пропускать дни.
Она права. Пора мне придумать что-то более убедительное, чем болезнь, на следующий семестр.
– Я знаю, прости.
– Но эта юбка тебе идет, – говорит она, будто подобающий стиль – это достойное утешение при физическом недуге.
Тем не менее, я лишаюсь дара речи. Как у влюбленного подростка, мое сердце пускается вскачь.
– Правда?
Она кивает.
– Я знаю, как трудно тебе даются подобные усилия.
Вот оно.
– Спасибо, мам.
Я прохожу мимо неё к гостиной, а она фыркает.
– Что я такого сказала?
Спор разыгрывается в моей голове так же, как и сотни раз до этого:
– «Почему ты должна оскорблять меня при любой возможности?»
– «Как я тебя оскорбила? Ты же не любишь наряжаться!»
– «Какая разница, люблю я наряжаться или нет?»
– «Я просто хочу, чтобы ты выглядела презентабельно!»
– «Почему важно, чтобы я выглядела презентабельно? Эти люди нам практически родня!»
– «Почему ты всегда такая чувствительная, Вив? При тебе слова нельзя сказать».
Я пропускаю весь этот потенциальный обмен репликами и вместо этого выбираю двойную порцию вина из рук Марты.
В гостиной играет Вивальди, а свечей зажжено столько, что я чувствую себя как в магазине товаров для дома. Запах сандала на самом деле настолько интенсивный, что я опускаю нос в бокал с вином, пытаясь найти спасение. Мое обостренное обоняние хорошо для выслеживания, но не слишком – для званых ужинов с кучей свечей.
– Стоит притормозить, – говорит мне Джеймс с теплой улыбкой. – Алкоголь – не лучшее средство при желудочном вирусе.
– Я просто… – Что? Испытываю сенсорную перегрузку охотницы от того, как пахнет гостиная его матери в стиле Нэнси Мейерс? – Пить хочу.
Джеймс бросает на меня любопытный взгляд, прежде чем дать знак Марте.
– Вы не могли бы принести Вив воды?
– Перестань, – говорю я ему, сгорая от стыда. – Я сама могу взять себе воды.
– Какая колючая, – говорит Нора, поднимаясь с белоснежного дивана. Идеальная костная структура моей сестры и коротко подстриженные темные волосы оказываются прямо перед моим лицом, когда она притягивает меня для крепкого и быстрого объятия. – Ты в порядке?
Нет, мне пришлось прийти сюда.
– Да, конечно. Привет.
Входит Фиона, и, к моему приятному удивлению, её приветственный жест с другого конца комнаты не сопровождается комментариями о том, как здорово я выгляжу, или вопросами о том, вернусь ли я к работе на следующей неделе. Хотя я полагаю, это потому, что всё внимание приковано к Каспару Харлоку, неожиданному гостю сегодняшнего ужина. На самом деле, Джеймс бросает меня с сестрой – величайший промах со стороны парня, – чтобы выкроить время для общения с генеральным директором.
Каспар стоит у столика из красного дерева, слушая, как отец Пенни, Стэн, рассказывает ему историю, в которой, я гарантирую, нет абсолютно никакого смысла. Рассуждает, широко разведя руки, а пивной живот с силой давит на итальянский кожаный ремень. Пенни стоит рядом с ним, послушно кивая, в её больших зеленых глазах нет ни капли раздражения. Благослови её Господь.
В то время как отец Пенни приземистый и округлый, Каспар высокий и широкоплечий, с той прохладной приятной внешностью, которая, как мне кажется, есть у всех мультимедийных миллиардеров. Его густые брови седеют вместе с шевелюрой, и даже с ослабленным галстуком и бокалом скотча в руке я не могу представить, чтобы он хоть на мгновение в своей жизни расслабился. Он наверняка был самым расчетливым младенцем в детском отделении, я в этом уверена.
Когда растешь рядом с одной из самых богатых семей страны, встречаешь много таких типов, как Каспар. Но Каспар Харлок – худший из них: больше всего денег, меньше всего интереса к помощи тем, кому повезло меньше. Тот факт, что мой собственный парень этого не видит, не просто кипятит мою кровь. Я наблюдаю, как Джеймс кивает с наигранным энтузиазмом – честно говоря, сейчас он выглядит более возбужденным, чем когда мы занимаемся сексом.
Я ненавижу это место.
Когда мимо проходит моя мама, Каспар вовлекает её в приветствие, от которого у меня сводит живот. Он слишком дружелюбен и слишком долго говорит ей, как сияюще она сегодня выглядит. Несмотря на то что моя мама так и не вышла замуж повторно – и даже ни с кем особо не встречалась, насколько мне известно, – Стэн Пайн годами пытался свести их. К счастью, хотя моя мама стала лишь тенью той женщины, которой была до смерти отца, по крайней мере, она не из тех женщин, которые спят с влиятельным мужчиной ради политической выгоды.
Жаль, что я не могу сказать того же о своем парне.
Фиона по пути к нам останавливается поздороваться с моей мамой, так что на долгие, мучительные мгновения мы с Норой остаемся вдвоем у дивана в тишине. Интересно, из этого мог бы получиться неплохой снимок – семейный портрет, если хотите: я изучаю свое вино, будто в вихрях темно-красной жидкости можно найти какую-то мудрость, а Нора проверяет свои «Ролексы». У нас нет ничего общего, несмотря на двадцать с лишним лет сестринства.
Секунды тикают, не принося облегчения. Мы застряли на Острове Разговоров без спасательного плота. Пенни, где же ты?
– Как работа? – выдавливаю я. Ну вот, нормальное человеческое взаимодействие достигнуто.
– Фонд только что обеспечил второй раунд финансирования нашей инициативы «Астера против мака», – говорит Нора, и её глаза немного загораются. – Мы собрали почти четыре миллиона долларов на помощь полиции Астеры в борьбе с криминальными авторитетами, такими как Белый Олень.
Нора – высокопоставленный руководитель в одной из самых успешных некоммерческих организаций страны, Фонде города Астера против преступности, или ФГАПП. Весь мой жалкий образ «паршивой овцы» был бы куда более праведным, если бы моя семья не сажала преступников и не заботилась о неимущих. Благотворительные придурки.
– Вы уберете мак с улиц, – говорю я Норе. – Мама будет в восторге.
Когда Нора поджимает губы, как сейчас, она становится на неё точь-в-точь похожа.
– Это грубо.
– Что?
– Брось, Вив.
– Я ничего такого не имела в виду.
– Мы что, еще не переросли тему с ревностью?
Мои щеки вспыхивают, я крепче сжимаю бокал.
– Я не…
– У меня нет сил на твои перепады настроения сегодня. – Она вздыхает. – Это был очень длинный день.
Моя ярость пульсирует, пока я не слышу звук разбивающегося стекла. Лишь мгновение спустя я понимаю, что раздавила бокал в ладони и залила белый ковер густым мерло.
– Черт.
Крик Лоры Пайн, вероятно, был слышен в преисподней.
– Простите, – бормочу я, опускаясь на колени, чтобы собрать осколки.
– Нет, нет, – говорит она, подбегая. – Ты можешь сделать только хуже. Марта?
Бедная Марта спешит с целым арсеналом чистящих средств, и я медленно пячусь, будто на меня наставили пистолет. Моя мать тихо извиняется перед Лорой.
– Не волнуйся, – говорит Пенни своей маме с теплотой и непринужденностью. – Я сейчас всё выведу. Дети, которых я учу, каждый день проливают вещи похуже вина. – Она мягко отстраняет Марту и берется за дело сама, подбадривающе улыбаясь мне. – Смотри, пищевая сода лечит всё.
Пульс в моих венах немного утихает. Я чертовски сильно люблю эту девушку.
Я слышу, как Джеймс говорит что-то о том, что на бокале, должно быть, была трещина. Нора уже снова в телефоне, ей неинтересно, но моя мать… Она смотрит на меня так, будто я Антихрист. Иногда у меня возникает такое чувство, будто она знает, что внутри меня есть что-то гнилое. Это не слишком отличается от того взгляда, которым она одарила меня в ночь, когда я вернулась домой без отца. Будто она ненавидит меня, потому что боится.
Ужин проходит торжественно, с идеально обжаренными овощами и рыбой на пару, на которой украшений больше, чем на мне аксессуаров. Со мной никто не разговаривает – даже мой парень, который слишком занят, рассказывая моей матери о последнем пиар-кризисе в своей фирме, связанном с каким-то ведущим новостей-ловеласом. Пенни сидит в самом другом конце стола, хотя она присылает мне сообщение с фотографией идентичного коврика, продающегося в Rugs Plus за тринадцать долларов, и эмодзи с закатанными глазами.
Звон ножа о хрусталь отрывает мои глаза от ободряющего сообщения, и я обнаруживаю свою маму с её чопорной улыбкой, привлекающую всеобщее внимание.
– У нас с Каспаром есть захватывающие новости.
На мгновение мне кажется, что меня сейчас вырвет. Вдруг они встречаются, или у них тайный ребенок, или…
– После многих лет дружбы, – говорит Каспар, – я имею честь сообщить, что буду финансово поддерживать мэрскую кампанию Беатрис.
Стэн и Лора сияют от восторга, а Джеймс тянется через стол, чтобы пожать руки и маме, и Каспару. Фиона и Нора понимающе кивают, будто уже знали это, что является лишь шестой по счету самой обидной вещью за сегодня. По крайней мере, широко раскрытые глаза Пенни находят мои через длинный стол. Я пожимаю ей плечами, мол: «Для меня это новость».
– Пока это только на стадии подготовки, – добавляет мама, сияя.
– О, Беатрис, – воркует Лора. – Ты идеально подходишь для этой работы.
– Ты вычистишь этот город, – добавляет Стэн, откидываясь на спинку стула, чтобы освободить живот от края стола. Мне хочется схватить его за круглые щеки и сказать, что наркодилеры к югу от Разлома – это меньшая из проблем Астеры.
Каспар кивает другу.
– Репутация Беатрис в борьбе с преступностью уже говорит избирателям о многом.
Моя мать продолжает рассказывать всё о своей предвыборной кампании, включая то, что она объявит о своей кандидатуре на ежегодном гала-концерте в Виндзоре весной. Она и Каспар считают, что с ним в качестве её первого спонсора и всеми высокопоставленными связями, которые он может привлечь, у неё есть хорошие шансы победить действующего мэра. У неё безупречное прошлое, идеальная «на бумаге» семья и в придачу мэрская стрижка.
Несмотря на то что эта политическая бомба означает, что шуток о моей неуклюжести, испорченном ковре или моей неспособности заплатить за его чистку стало меньше, к тому времени, как мы доедаем остатки нашего безглютенового, безсахарного и безмолочного коблера, я всё еще готова выбить из кого-нибудь рогатого всё дерьмо.
И правда в том, что я ненавижу себя за это больше, чем любой из них когда-либо смог бы.
Именно эта кипящая, неугомонная тьма, с которой я родилась – этот шипастый, мясистый нарост внутри моей груди, позволяющий мне хладнокровно убивать демонов, – заставляет меня чувствовать себя такой одинокой за этим обеденным столом, а вовсе не стрелка на колготках или мерло на ковре.
И именно это заставляет меня спросить Джеймса в машине по дороге домой:
– Ты можешь высадить меня у Виндзора?
Джеймс проверяет телефон.
– Уже почти десять.
Я планировала провести свою первую ночь вне кампуса у Джеймса, но просто не могу заставить себя это сделать. Не после сегодняшнего вечера. К своему удивлению, я обнаруживаю, что если я не могу охотиться в городе, то нет места, кроме Харкера, где бы я действительно хотела быть.
– У меня еще столько работы, – лгу я.
Он даже не спорит, и остаток пути мы едем в тишине.
***
Как только я ступаю в Элкфор-холл, мучительное беспокойство в груди немного утихает, и я даже не совсем понимаю почему. Это похоже на то, как если бы я приняла одно из тех лекарств, которые Нора пьет перед полетом, но без побочного эффекта заторможенности. В общей зоне несколько студентов играют в карты и пьют кофе из чашек со сколами. Другие бездельничают на диване с глубокими подушками, пока на экране над мерцающим камином идет французский фильм шестидесятых.
Один студент листает гримуар в нише, заставленной оплывающими свечами и потрепанными книгами. Пахнет попкорном и белым вином, и я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть Китти и еще одну девушку, выходящих из маленькой кухоньки с бокалами и пакетом воздушных зерен в руках. Обе в клетчатых пижамных штанах и больших темно-синих худи с логотипом Харкера. Я чувствую себя немного разодетой в своих забрызганных вином лакированных лоферах и с густым слоем туши на ресницах.
– Вив. – Китти улыбается. – Присоединишься к нам для просмотра фильма?
– Я… – Я уже собираюсь придумать оправдание, когда понимаю, что мне это не нужно. – Я пойду немного потренируюсь в зале. У меня была тяжелая ночь.
– Жаль это слышать. – Она жмет плечами. – Мы введем тебя в курс дела, если передумаешь.
И тут я понимаю, почему Харкер действует на мои нервы как целебный бальзам. Это облегчение от того, что я окружена людьми, которым мне не нужно лгать. Людьми, с которыми я могу быть собой. «Ты не так одинока, как думаешь». Это то, что Питер сказал мне в мой первый день.
Я надеюсь, что София будет в нашей комнате, когда я поднимусь. Я хочу рассказать ей об ужине и услышать её возмущенную реакцию. Оба её родителя – охотники, как и у Эллиота, и даже родители Питера и Китти были охотниками, пока не ушли из жизни. Никто из них не знает, каково это – скрывать свои способности от семьи. Кажется, когда я со своими новыми друзьями, я почти могу представить, каково это – не чувствовать стыда за то, кто я есть.
Но когда я поднимаюсь в нашу комнату, там пусто. София оставила мне записку на нашей доске: «Провожу ночь с этим идиотом. Может, получу за это Шевроле пятидесятых годов – напиши, если буду нужна. Целую, Соф».
Я прохожу мимо учебников и достаю свои кинжалы с полки для оружия в нашем шкафу. Мой взгляд задерживается на недавно заделанной трещине на левом из них. Я так и не дала клинкам имена. Но сейчас я здесь, и до меня доходит, что я никуда не денусь в ближайшее время. По крайней мере, пока не узнаю больше о секретах отца. С тем же успехом я могла бы дать этим чертовым клинкам какие-нибудь имена.
Я смотрю на серебро и думаю о нем. О том, как он владел ими. О той легкости и непринужденности, с которой он охотился. О том, как весело это было, когда мы вместе побеждали плохих парней. Та версия меня никогда бы не пыталась так сильно произвести впечатление на всех этих придурков на сегодняшнем ужине. Она бы дала этой школе настоящий шанс. Что бы папа подумал обо мне сегодня? О той двойной жизни, которую я создала?
По какой-то причине эта мысль лишает меня всякого желания сражаться. Я измотана – веки тяжелые, ноги гудят. Я работала, охотилась и поддерживала видимость благополучия в такой стремительной последовательности последние одиннадцать лет, что мне интересно, не настигло ли меня всё это прямо здесь, в этой комнате, в обычный будний вечер. Я кладу кинжалы обратно в шкаф и ложусь на кровать. Я говорю себе, что закрою глаза всего на десять минут, а потом переоденусь из своего «наполовину одобренного Беатрис» наряда и пойду колотить какие-нибудь мешки в форме демонов.
Когда мои глаза распахиваются, я уверена в двух вещах:
Первое: я спала гораздо дольше десяти минут.
Второе: я проснулась от звуков, похожих на массовую резню.
ГЛАВА 16
В коридоре я нахожу именно это – резню.
Студентов швыряют в стены, они кричат от агонии. Запах крови и гниения пропитывает мои чувства. Я чувствую вкус железа в воздухе. Мечи и ножи свистят мимо меня…
Я действую на животном инстинкте еще до того, как успеваю осознать, кто нападает. Я сжимаю клинки и бросаюсь на существ в капюшонах, мое серебро погружается в древние кости и мускулы. Брызжет блестящая черная кровь, существа стонут, но никто не умирает, и ни один из этих девиантов не замедляется, и я не знаю…
– Это призраки, – раздается рядом знакомый резкий голос.
Я оборачиваюсь и вижу Питера с длинным мечом наперевес, как средневековый рыцарь – если бы средневековые рыцари спали в боксерах в клеточку и футболках с Бэтменом. Он забрызган мерцающей черной кровью, но быстрый осмотр говорит мне, что это единственная кровь на нем. Он не ранен, и я тяжело выдыхаю. Если он и напуган, то это почти не заметно.
– Тебе нужно…
Мне не выпадает шанса услышать окончание фразы. Призрачное существо в рваном саване несется ко мне, и я едва успеваю увернуться. Костлявыми пальцами оно распахивает дверь общежития и влетает внутрь. Я уже бегу, когда раздается крик, и мои клинки кромсают первобытную плоть как раз вовремя.
– Что это такое? – кричит полусонный студент, включая свет и зажимая свежую рану в боку.
Я лишаюсь дара речи, когда откидываю выцветшую ткань с его лица и наконец-то хорошенько рассматриваю это существо. Под рваной тканью скрывается лицо, лишенное черт. Пятнистая серая плоть без глаз, без носа, без ушей. Но я понимаю, что это лицо, из-за разинутого рта. Рассеченный от уха до уха, он забит слишком большим количеством зубов. У меня нет времени искать язык, так как его щелкающие челюсти целятся мне в лицо. Я вонзаю клинок в череп призрака и вырываюсь, даже когда он следует за мной наружу.
В коридоре они повсюду. Их становится всё больше и больше…
И серебро, кажется, ни черта не помогает.
Уворачиваясь от двух студентов, которые вместе валят одного из них, я понимаю, что этим призракам может требоваться что-то более специфическое, как вампиру – деревянный кол, а стшиге6 – огонь. Наверняка большинство этих студентов знают, как их убивать. У этих детей были родители-охотники, которые на протяжении последних десяти лет их жизни направляли их в том, что должно произойти, но вокруг меня расцветает слишком много насилия, слишком много необученных первокурсников неправильно держат клинки. Слишком много хаоса, слишком много разного оружия и слишком много липкой черной крови.
Я потеряла Питера в этой суматохе, и пока мои клинки вонзаются во всё, во что могут, у меня нет ни свободной секунды, чтобы перевести дух, не говоря уже о том, чтобы оценить, что работает. И этих призраков больше, чем нас. На каждого студента приходится три безликих, скорбных монстра, пытающихся содрать кожу с костей, превращая ковер в коридоре в скользкое красное месиво.
Мой кинжал пронзает торс одного из них, когда другой валит меня на землю. Копчик отзывается болью от удара о дерево, но у меня проблемы посерьезнее. Он обхватил мою шею своими костлявыми пальцами, и как бы я ни всаживала кинжал ему в бок, хватка не ослабевает.
Я не могу вдохнуть. Я, черт возьми, не могу дышать.
Дерьмо, дерьмо…
Брыкаясь, царапаясь и задыхаясь, я отстраняюсь от этого гладкого серого лица без черт, от этого сочащегося рта со всеми этими гниющими зубами – всё еще задыхаюсь, легкие всё еще горят.
Призрак вскрикивает, издавая звук, похожий на пар из рассерженного чайника, и обрушивается на меня фонтаном черной крови. Воздух врывается обратно в мои легкие, а вместе с ним и гнилостный запах падали. Я давлю рвотный позыв, сбрасывая с себя промокшую ткань.
Там, в дверном проеме открытой комнаты, рядом с парнем без рубашки в одних боксерах, стоит София. На ней мужская рубашка на пуговицах и белые трусики, она босая, с растрепанными после секса волосами, а в руках она сжимает мощный арбалет, направленный прямо на нас.
Я выуживаю пропитанный черной жижей болт из кучи слизи и встаю. Её наконечники могут убивать призраков…
– Спасибо, – кричу я ей, мой голос немного охрип.
Но она уже проскальзывает мимо бесполезного качка рядом с ней, погружаясь в хаос и стреляя из арбалета в двух призраков – обоим точно в голову.
Я ищу глазами Питера еще до того, как успеваю подняться на ноги. Он не только жив и здоров, он наблюдает за Софией без штанов, уничтожающей призраков с точностью оперативника ЦРУ. Боюсь, это отвлечение может стоить ему жизни.
– Не спать, – говорю я ему, сбивая призрака перед нами стрелой Софии. Он расплывается в лужу черной жидкости. Мой бордовый свитер больше не бордовый.
Питер качает головой и вонзает свой меч в еще одно визжащее существо.
– Она нечто особенное.
Он не ошибается. Но и он тоже – и я отказываюсь позволить чему-либо случиться с кем-либо из них. Я говорю себе, что позже будет время проанализировать, как сильно я влипла, раз мне уже не наплевать на этих двоих. И так достаточно паршиво идти по жизни, гадая, не завернет ли милая Пенни за угол в Вавилоне однажды ночью и не столкнется ли с оборотнем, спрашивающим дорогу. Теперь мне приходится беспокоиться еще и о новых друзьях на передовой? Я открыла первую слабость в дружбе с другими охотниками: их жизни находятся в такой же опасности, как и моя собственная.
– Почему её стрелы работают? Мои клинки…
Я снова использую наконечник стрелы, когда на нас набрасывается очередной призрак. Питер проносит меч совсем рядом с моими волосами, чтобы достать того, что сзади.
– Всё дело в соли, Вив, – говорит он. – Стрела Софии… – еще один удар – …мой меч… они были окунуты в соль.
Конечно. Позже я буду чувствовать себя ужасно глупой. А пока я делаю мысленную пометку достать банку соли и добавить её в свой личный арсенал в шкафу.
Питер разрубает еще двух жилистых серокожих существ. Мы помогаем парню с сотрясением мозга добраться до открытой комнаты. Вместе мы пытаемся оттеснить призраков назад, всё дальше и дальше от раненых студентов, но их просто слишком много. И у них был эффект неожиданности, они вывели из строя больше половины этажа. Нас гораздо меньше, и мы зажаты в этом узком коридоре. И я сражаюсь одной чертовой стрелой, и студенты всё еще кричат, и эта школа должна быть неприступной, и почему никто не пришел нам на помощь…
Словно порыв ветра, пронесшийся сквозь туман, каждый призрак взрывается лужей черной гадости.
Моя стрела всё еще наготове, только вот привидение, которое я собиралась проткнуть, теперь превратилось в жидкость у моих ног. Когда мы с Питером оборачиваемся, Рид Грейвхарт стоит в конце коридора.
На нем только низко сидящие спортивки Харкера, на голове жуткий беспорядок, и по четкой линии «V» на бедрах я могу сказать, что он не надел под них ни боксеров, ни трусов. Но идеально высеченная грудь Рида и редкая дорожка каштановых кудрей ниже пупка – это, как ни странно, самое неинтересное зрелище передо мной.
Он держит воздуходувку для листьев.
– Вы в порядке? – спрашивает он. У него запыхавшийся голос, будто он пробежал через весь кампус в четыре пятнадцать утра в поисках воздуходувки, чтобы наполнить её солью.
Коллективное бормотание и стоны звучат как некое подобие «да». Коридор забрызган черным, как бесцветный Джексон Поллок.
Питер спрашивает:
– Другие этажи…
– С ними всё в порядке, – говорит ему Рид, пока бледно-зеленые существа в униформе спешат по лестнице позади него в коридор, чтобы заняться ранеными. Заостренные уши и тонкие черты лица, тихий шепот. Медсестры из лазарета и… пикси. В этом есть смысл, учитывая их способности к исцелению. Некоторые делают непрямой массаж сердца, другие используют синий свет из рук и сотворенные мази, чтобы затягивать раны и вправлять сломанные кости.
Я насчитываю как минимум троих детей с травмами, опасными для жизни – поврежденные артерии, травмы головы, и в животе поднимается волна тошноты. Моя работа – защищать людей, и я потерпела неудачу, потому что не знала о чертовой соли.
Рид тяжело вздыхает.
– Мы закрепили периметр. Цитадель уже занимается этим вопросом. Вы все можете идти спать.
– Это шутка? – говорю я Питеру.
Он хмурится.
– Мы единственная школа, которая обучает охотников. Девианты, вероятно, всегда пытаются прорваться и получить свою дозу. Призраки жаждут нашей плоти так же сильно, как оборотни.
Когда подходит София, всё еще без штанов, Питер откашливается и отводит глаза.
– Вы оба в норме?
Когда мы киваем, она говорит:
– С Эллиотом тоже всё в порядке. Он на верхнем этаже.
– Ты… – Питер тяжело сглатывает. – Истекаешь кровью.
София касается лба, откуда действительно стекает кровь по лицу.
– А, точно.
И затем она возвращается в комнату, из которой вышла, таща за собой потрясенного качка в трусах.
– Я пойду проверю Китти, – говорит мне Питер, его глаза всё еще прикованы к двери, которую только что закрыла София.
Когда он качает головой и уходит, я замечаю Рида, направляющегося обратно по коридору, и меня охватывает новая ярость. Весь этот этаж в слизи призраков. Здесь студенты без сознания, истекающие кровью. У нас тут целая стайка пикси, порхающих над павшими, как на поле боя Первой мировой. А Рид, один из наших профессоров, возвращается к своему сну для красоты? Ему повезло, что сегодня никого не убили.
Я топаю к нему прежде, чем успеваю сообразить, что собираюсь сказать.
– Эй, – бросаю я в его мускулистую спину.
Я вижу, как он делает глубокий вдох, прежде чем обернуться. Разговор со мной требует всей его энергии, полагаю. Когда он поворачивается ко мне лицом, я вспоминаю о нашей разнице в росте и пытаюсь встать немного прямее. Во мне метр семьдесят, так что чувствовать себя коротышкой рядом с кем-то для меня редкость. Я добавляю это в список причин моей неприязни к нему размером с телефонную книгу.
Глаза Рида пробегают по мне так, будто он ищет что-то конкретное. Изгиб челюсти, боковая часть шеи, ссадины на руках. Я остро осознаю, что пропитана сочащейся черной кровью и пахну как гнилые внутренности.
– Вы не можете просто уйти, – говорю я ему.
– Интересно, теперь мы на «вы». Ты всегда спишь в мини-юбке?
– Как вы можете быть таким легкомысленным в такое время?
Лицо Рида каменеет.
– В какое такое время?
– Студенты, ваши студенты, едва не погибли сегодня ночью.
– Мы учим этих детей охотиться. Смерть от рук девиантов прописана в их должностной инструкции.
Он собирается отвернуться, но я дергаю его за руку. Его кожа горячая под моей ладонью.
– Как вы могли позволить…
– Я ничего не позволял, – огрызается он, обхватывая мое запястье чуть крепче, чем нужно, и убирая мою руку от своего тела. – И тебе было бы мудро взять свои эмоции под контроль. Я твой инструктор.
Черт. Я делаю медленный вдох через нос. Эоны печально известны своей неуравновешенностью. Меньше всего мне нужно, чтобы этот чертов демон догадался, кто я такая.
– Харкер даже не позволяет студентам охотиться в одиночку. Они не были готовы к этому.
– Не я устанавливал эти правила.
Он говорит это так, будто будь его воля, он бы сделал всё иначе. Но, вздохнув, он, кажется, передумывает развивать эту мысль.
– Харкер делает всё возможное, чтобы защитить студентов. Мы не можем позволить детям в одиночку искать опасность в первые несколько лет после того, как они обрели способности. Это не значит, что опасность не придет к ним сама. У нас есть обереги, заклинания и порчи, круглосуточная охрана из охотников… Это была аномалия. И та, которой, как я только что сказал, занимается Цитадель. Но если Харкер так старается изолировать своих учеников, подобные инциденты могут быть единственным способом для охотников узнать, с чем именно им предстоит столкнуться.
– Вы не правы. – Мой голос звучит тонко. Слишком эмоционально. Я пытаюсь обуздать свое разочарование. – Эта способность, этот ген охотника, это проклятие. Никто не должен учиться таким образом. Никто здесь об этом не просил.
«Я об этом не просила». Эти слова могли бы быть написаны краской на моем лбу. Стыд обжигает мои щеки.
Рид изучает меня, и кажется, будто он заглядывает мне под кожу.
– Охота – это привилегия. Просили об этом студенты или нет, они должны почитать за честь возможность сражаться. Даже те, у кого есть модная работа в музее, мини-юбки и блондинистые комнатные собачки из богатых семей – они всё равно охотники. Они всегда будут охотниками.
Мне хочется сказать ему, что чувство неполноценности во всех отношениях, может привести к самым разным странным романтическим выборам, которыми люди надеются произвести впечатление на мать, но я выбираю более зрелое:
– Эй, эта собачка – мой парень.
– Тебе нужно примириться с тем, кто ты есть, охотница.
Мои глаза фокусируются на его глазах, и я вижу, как они бурлят, словно истерзанное штормом море.
– Поверь мне. Я кое-что знаю о том, когда судьба сдает тебе карты, о которых ты не просил.
– Не надо рассказывать мне жалостливые истории о том, как плохо быть демоном. Вы примкнули к Выводку. В этом ваша вина, судьба здесь не при чем.
Рид сжимает челюсти, его безжалостный взгляд впивается в меня. Но он ничего не говорит. И как бы я ни пыталась вспомнить суть истории декана Дрисколл, я просто не могу выкупить это демоническое дерьмо.
– Должно быть, вы получаете какое-то больное удовлетворение, играя в хорошего парня. Зная, что вы забрали, наверное, я не знаю, тысячи человеческих жизней в свое время, а теперь вам удается притворяться учителем, и милые блондинки приносят вам яблоки на стол. Не обманывайте себя, Рид. Все здесь знают, что вы всё еще демон. Вы никогда не будете хорошим.
Рид изучает меня какое-то мгновение. Я борюсь с желанием переступить с ноги на ногу. Когда он заговаривает, его голос звучит ниже и тише, чем я ожидала.
