Текст книги "Полугород (ЛП)"
Автор книги: Кейт Голден
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц)
– Это как футбол, только тебе разрешают размахивать оружием?
Жестокое столкновение приводит к фолу, и вся толпа негодующе гудит.
– А других видов спорта нет?
– Я с нетерпением жду регаты на озере Чемерица весной. Руки гребцов… – Она обмахивается рукой в притворном вожделении.
– И все болеют за «Биту и Кровь»?
Команды по лакроссу в Харкере похожи на тайные общества Лиги Плюща. Им много поколений, у каждой свой характер, система набора и послужной список. Игроки даже живут в одних и тех же домах на одной аллее, как братства в греческом квартале. Эллиот выехал из Элкфора, как только его приняли в «Б-и-К». Из того, что я разузнала, «Страйкеры», кажется, считаются «золотыми мальчиками», в то время как более хитрые «Бита и Кровь» сегодня выступают в роли аутсайдеров.
– Вроде того. Я болею за хорошую игру, и мне на самом деле всё равно, кто победит. Но всегда приятно видеть, как «Бита и Кровь» надирают задницы «Страйкерам». «Б-и-К» – единственная команда, которая набирает первокурсников.
Мы с Софией кричим Эллиоту, чтобы он забил, пока он несется по полю, до тех пор, пока наши голоса не хрипнут. Он мог бы играть в первом дивизионе в настоящем колледже.
– Здесь преподают что-нибудь академическое? Типа математики или естественных наук? Никто из этих ребят никогда не попадает в нормальные университеты.
– В конце концов нам придется прочитать «Гэтсби» и «Над пропастью во ржи», не беспокой свое маленькое сердечко выпускницы частной школы.
Я корчу гримасу, и она смеется своим искристым смехом с широко открытым ртом. Как минимум двое парней на трибунах рядом с нами не могут оторвать взглядов.
– Моя мама говорит, что у нас даже будет день карьеры.
– День карьеры?
Я не могу представить, как все эти охотники проходят тесты на профпригодность, чтобы проверить, станут ли они хорошими медсестрами или руководителями по маркетингу.
– Ага. Чтобы помочь нам найти лучшую работу для прикрытия нашей охоты. Ночной охранник, веб-разработчик. Ничего такого, что требовало бы работы с девяти до пяти или предоставления слишком большого количества личных данных. Ты поняла идею.
Когда «Бита и Кровь» забивают очередной гол в ворота «Страйкеров», я убеждаюсь, что игра окончена. Табло показывает 10–2, и толпа скандирует: «Биты, кровь, биты». Это практически бойня.
– Куда мы поведем Эллиота праздновать? – спрашиваю я Соф, кивая на её пачку чипсов.
– Я уверена, что у команды сегодня будет вечеринка. – Она делает глоток газировки, которую перед выходом разбавила водкой. – Первая в году. За то, чтобы всё прошло дико.
Я вскидываю бровь, мой рот полон соленого хрустящего рая.
– Я не знаю, что значит это выражение лица.
– Всё ты знаешь, – говорю я, хотя выходит что-то вроде «еы ы заешь».
– Не дико в этом смысле. Мне не нравится Эллиот. Никогда не нравился и никогда не понравится. Теперь, когда мы лучшие подруги, ты должна выкинуть эту извращенную мысль из головы.
Я хватаюсь за сердце в притворном ужасе.
– Извращенную?
– Да. Ты маленькая чудачка, я это вижу. – София закидывает несколько чипсов в рот. – У тебя есть все задатки сексуальной дегенератки. – Она начинает загибать свои длинные пальцы с красным лаком. – Ненависть к себе, красота, угрюмая избегающая энергия, травма, вероятно, от проблем и с мамочкой, и с папочкой… Я раскусила твой типаж, Аббот.
Я сухо сглатываю. Жир от чипсов, покрывающий мой язык, ощущается как скользкое масло. Я не рассказывала Софии о своих родителях. Я уж точно не рассказывала ей о тех вещах, которые хочу в постели и о которых никогда бы не попросила Джеймса. Я никогда не говорила об этом даже Пенни – еще до того, как начала встречаться с её братом.
София смотрит на меня с дьявольским восторгом.
– Я попала в самую точку, не так ли?
Я раздумываю, не отмахнуться ли мне от вопроса. Я хранила всё, что касалось моего отца, в секрете от друзей на случай, если кто-то в школе знал, что он эон, и мог связать меня с ним. Но София уже знает, кто я такая, так что…
– Мой отец был охотником, – говорю я ей. Я вспоминаю его фотографию с товарищами по команде в ротонде, табло, объявляющее о победе «Снайперов». – Он тоже был здесь в команде по лакроссу. И он умер, когда мне было десять.
Насыщенные карие глаза Софии тускнеют. На этот раз, когда «Бита и Кровь» забивают и вся толпа превращается в море ликующих голосов вокруг нас, она не вздрагивает.
– Это чертовски хреново.
– А потом моя мама направила свою душевную боль на то, чтобы сажать людей за решетку. Она была волонтером в совете в Лете, где мы выросли, пыталась улучшить район и всё такое. После смерти отца она пробивала себе путь наверх и в итоге баллотировалась на пост окружного прокурора. Шикарная новая работа означала шикарный новый город, поэтому она перевезла нас через холм в Геспериды, и теперь она, возможно, встречается с Каспаром Харлоком.
– Каспаром Харлоком? Тем парнем, который владеет всеми новостными сетями? Когда он на экране, мои родители швыряют пульт ему в лицо.
Я бы хотела швырять в него вещи в реальной жизни.
– Он финансирует предвыборную кампанию моей мамы на пост мэра. В которой сейчас помогает и моя сестра Нора, когда не руководит своей безумно успешной и пафосной некоммерческой организацией. Вся моя семья идеальна, как на стоковой фотографии. Её жена, мой парень…
– «Идеально» звучит как шифр для слова «на таблетках».
Я фыркаю.
– Они просто все такие… нормальные. И успешные. И счастливые.
София делает вид, что засыпает, а затем резко просыпается.
– Ужас. Судьба, которой я бы не пожелала даже самому гнусному из девиантов.
– Твоя очередь, – говорю я ей, теребя застежку медальона и стряхивая крошки с колготок. Мне немного неловко из-за того, что я так разоткровенничалась.
– Выросла в своего рода религиозном маленьком городке у моря. Молодые родители-хиппи были бунтарями и родили меня – о ужас – вне брака. Они не были похожи на родителей всех остальных, и это вдобавок к тому, что они были охотниками. Уверена, мне было за это немного стыдно… – София пожимает плечами, и её длинные волосы каскадом спадают с обнаженного плеча на спину. – Но они любят друг друга до тошноты. Вероятно, сильнее, чем меня. Мы пережили бурю, и люди смирились. Я проводила так много времени одна, потому что они всегда охотились вместе. Если у меня и есть травма, то это моя вина, а не их.
Я не настаиваю, потому что не хотела бы, чтобы она давила на мою слезливую историю, но мне любопытно. О какой травме она может говорить?
Очередной беспощадный захват на поле заставляет толпу вскочить на ноги прежде, чем София успевает сказать что-то еще. Я пытаюсь разглядеть, что происходит, но не могу разобрать, кто кого сбил. Множество клюшек для лакросса отброшены в сторону, и игроки обеих команд всё быстрее и быстрее спешат к месту потасовки. Я ищу крупную фигуру Эллиота и его волнистые волосы, но безуспешно.
– Что происходит? – спрашиваю я. Драка, что ли?
София ничего не отвечает, её глаза прикованы к полю внизу. Это должно было стать моим первым знаком. Заметка для себя: когда София беспокоится, тебе тоже стоит беспокоиться.
Вместо этого я не чувствую опасности, пока душераздирающий крик не прорезает ночь.
Затем всё происходит одновременно – кого-то двумя рядами ниже нас сбивают с ног, и их падение валит еще человек шесть. Чипсы и банки с газировкой взлетают в воздух, как конфетти из пушки. Мы с Софией обе инстинктивно пригибаемся, а на поле я слышу рев студентов и учителей, инструктирующих детей эвакуироваться и защищаться, но он заглушается хором стонов чего-то другого. Что бы это ни было, звучит так, будто их там сотни.
– Беги, – говорит мне София.
Дополнение к заметке для себя: когда София беспокоится, нужно валить отсюда к чертовой матери.
Когда я была молодой и чересчур рьяной маленькой охотницей – вероятно, просто в восторге от того, что у неустанной жестокости внутри меня есть не только имя, но и цель, и эта цель была связана с чем-то особенным, что я могла делать вместе с отцом, – он говорил мне снова и снова: «Ты должна знать, с чем сражаешься, чтобы победить». Профессор Донмер выразилась еще яснее: «Первый шаг в охоте – это исследование».
Как бы там ни было, у нас с Софией один и тот же инстинкт – мы срываемся на бешеной скорости. Не вниз к хаосу, чтобы помочь – если в чем я и не сомневаюсь относительно Эллиота, так это в том, что он умеет драться, – и не прочь спасти свои шкуры, а вверх по трибунам, чтобы лучше рассмотреть, что именно происходит. Но на поле внизу я вижу только зону боевых действий. Кровь, конечности, тела…
Сначала я думаю, что погибло по меньшей мере пятьдесят студентов. Я представляю, как Верховный Тан своими раздвоенными копытами раздавливает череп Эллиота, как леденец, и меня чуть не тошнит.
Иногда в разгар катастрофы смертные не могут воспринимать всё сразу. Невозможно видеть, слышать и говорить одновременно – в их организмах слишком много адреналина. У их тел остается место только для одной единственной цели: выжить. Но у охотников другая единственная цель: убить.
А это значит, что я воспринимаю всё и быстрее, и медленнее одновременно. Я чувствую запах богатого железом привкуса крови в ночном воздухе, смешивающийся с краской из баллончика на поле и булочками для хот-догов. Я слышу крики агонии, хрипы усилий при взмахах мечей, прерывистое дыхание Софии рядом со мной. И я ясно вижу поток трупов, несущихся к полю для лакросса с кладбища Харкера, которое находится всего в десяти ярдах.
Эти тела – не студенты. Это ожившие мертвецы, умирающие еще раз от рук опытных охотников Харкера. Я замечаю Эллиота, всаживающего свою клюшку для лакросса в безрукий труп до тех пор, пока тренер «Биты и Крови» не оттаскивает его и не помогает ему уйти с поля.
Но я изучала девиантов в течение четырех недель, да и всю жизнь до этого, и зомби – это не девианты. К нежити относятся только гули, призраки и врайты, как учил нас Донмер. Девианты рождаются в подземном мире, а не в могилах здесь, на земном плане.
– Я что-то пропустила? Разве зомби…
– Нет, – говорит София, читая мои мысли. – Это должно быть заклинание.
Точно. А значит, вместо того чтобы рубить гниющую плоть почетных студентов и штатных профессоров, похороненных в кампусе, нам с Софией нужно найти способ прекратить это заклинание. Должно быть, эта идея пришла нам одновременно, потому что мы обе бросаемся к кладбищу прежде, чем осознаем, что не сможем пробраться сквозь хаос на трибунах, не потеряв драгоценное время.
– Сюда, – говорю я ей и без раздумий бросаюсь через край трибун.
Я сильно ударяюсь о траву, и удар отдается в лодыжках и коленях. Мы с Софией несемся через погруженный в ночь кампус, её лук наготове, мои кинжалы крепко сжаты в руках. Мы не останавливаемся в туманных двориках или на освещенной факелами тропинке, чтобы перевести дух. Мы не останавливаемся, пока не достигаем источника.
Подвесные фонари мерцают и раскачиваются над кладбищем Харкера. Кованые ворота окружают холмистые травянистые пригорки, низкие каменные скамьи и сочащиеся туманом фонтаны. Среди поникших плакучих ив и лиан вербейника виднеются классические монументы, величественные мавзолеи и рассыпающиеся гробницы. И оттуда выползают они все – сотни стонущих, оживших мертвецов.
ГЛАВА 22
– Матерь божья, – выдыхает София.
Украшенные железные ворота кладбища были вырваны с корнем, и зомби внутри выбираются из открытых гробов и участков земли. Они скользят и ползут по холмам и переплетающимся тропинкам, окутанным клубящимся туманом. София поднимает лук, но я затягиваю её за массивный дуб, скрывая нас от существ. Мы наблюдаем, как зомби скапливаются, словно муравьи на пролитом сиропе, их единственная цель – поле для лакросса за воротами. Рыча, завывая от бессмысленной жажды плоти. Они не быстры, но вместе они – сила.
Душераздирающий крик доносится с поля, и София вздрагивает рядом со мной. Я не могу думать о том, что там происходит. О том, как студенты и преподаватели сражаются с монстрами, чьи лица они могли знать, с друзьями и коллегами, которых они, возможно, оплакивали. О том, добрался ли Эллиот до безопасного места. Погиб ли кто-нибудь. Я должна верить, что старшие студенты и профессора смогут защитить себя, пока мы останавливаем заклинание.
– Нам нужно найти предмет-источник, – шепчу я. – Как говорила вчера на уроке профессор Донмер.
Но в отличие от мелких ритуалов, которые могут проводить охотники, заклинания и проклятия должны накладываться ведьмами. А я не вижу здесь никаких живых существ, кроме нас. Никаких темных фигур. Никаких бурлящих котлов, горящих благовоний или принесенных в жертву животных.
Глаза Софии сканируют холмы и гробницы кладбища. Плакучие ивы и лепечущие фонтаны. Я вижу её нахмуренный лоб. Мы понятия не имеем, с чего начать. Предметом, удерживающим заклинание, может быть что угодно. На его поиски могут уйти дни, а у нас нет столько времени. Каждую минуту из места своего упокоения выбирается новый зомби.
– Ворота, – шепчу я одновременно с тем, как София тихо говорит: – Мы могли бы заблокировать выход.
Мы обмениваемся короткими улыбками – великие умы мыслят одинаково – и бросаемся к входу. Рычащий, массивный, давно умерший охотник несется на меня, и я прорезаю обоими кинжалами его шею прежде, чем он успевает коснуться меня. Стонущие звуки и шарканье ног грозят поглотить меня, но я говорю себе, что это похоже на спарринг с завязанными глазами. Нужно сосредоточиться только на одном чувстве за раз. Нам просто нужно добраться до ворот.
София добирается первой. Кованое железо было сорвано с петель. Она толкает их изо всех сил, но части не смыкаются так, как раньше, и они тяжелы даже для её охотничьей силы. После трех мучительных попыток я прихожу к тому же выводу, что и она – закрыть их невозможно. Нет способа остановить оживших существ, выплескивающихся в школу.
– Нам просто придется уничтожать их по мере того, как они оживают, – выдыхаю я. Но их слишком много.
– Черт, – ругается София, пуская меткую стрелу в разлагающегося мужчину, чьи губы были начисто оторваны. Другой тянется когтями к её лодыжкам.
Сердце колотится в горле, когда я делаю выпад кинжалом, но кто-то другой дергает меня назад. София вскрикивает. Запах гниющей плоти бьет в нос.
В двух вспышках яркого света трупы отлетают от нас, словно мы ударили их током.
Я оборачиваюсь, тяжело дыша, и вижу декана Дрисколла с поднятыми руками, с потом и кровью на лбу. Я никогда раньше не видела такой магии.
– Декан Дрисколл, – сглатывает София.
– Вам двоим нужно убираться отсюда. – Лицо декана каменеет, и он поднимает руку. Еще одна вспышка белого света сверкает краем глаза, и еще два зомби падают. – Немедленно.
Скорбная, разлагающаяся женщина ковыляет из-за массивного дуба в сторону декана прежде, чем мы успеваем ответить. На этот раз она замирает, схваченная в воздухе за горло. Глаза декана сужаются в яростные щели, пока из неё выжимают остатки жизни. Его сила сворачивает ей шею. Она вскрикивает – глухой, тошнотворный звук. Шрамы и татуировки на мускулистых руках декана вздуваются, пока он держит руки в её направлении, пока её гнилая голова не отлетает и не катится к каркающей вороне, окутанной туманом.
Я тяжело сглатываю, в животе всё переворачивается.
– Мы пытаемся починить ворота. Чтобы запереть зомби здесь.
Но декан закрыл глаза, его руки подняты в сторону кладбища за нашей спиной. Запах странных трав и резких специй наполняет мои ноздри, пока мы с Софией рубим всех мертвецов, которые бредут к нему, спотыкаясь в поисках плоти. Декан не открывает глаз. Его тело напрягается, ветер меняется, и зловещий холод пробегает по моему позвоночнику.
Когда декан открывает глаза, мрачные и светящиеся яростью, он говорит:
– Предмет-источник там, внизу.
И верно, мы следуем за его взглядом и видим широко распахнутую дверь склепа, грязные следы ведут вниз по темным ступеням. В окутанной туманом ночи и в панике я этого даже не заметила.
– Я могу уничтожить его, но не тогда, когда вы двое в опасности. Вам обоим нужно уйти в безопасное место.
Он оглядывает мертвецов, которые продолжают выбираться из могил и подкрадываться к нам. Всё больше, и больше, и больше…
– Мы никуда не пойдем, – говорит София, читая мои мысли.
– Тогда закройте ворота, – говорит он баритоном, решительно. Не тот человек, чтобы спорить, когда на кону жизни студентов. Он обходит лужу запекшейся крови зомби на земле и добавляет: – И сделайте это, не умерев.
Затем он материализует из воздуха зазубренный, поблескивающий охотничий нож и прокладывает себе путь сквозь мертвецов, стоящих у него на пути.
– Ты слышала его.
София снова толкает ворота, пока её челка не прилипает ко лбу от пота. Я пытаюсь помочь с другой стороны, но эти петли явно были сломаны чем-то гораздо более сильным, чем мы. Возможно, магией. Той самой магией, что заколдовала кладбище.
Мое собственное дыхание звучит слишком громко в голове. Чем сильнее мы бьем по воротам, тем больше мертвецов привлекаем. Кто-то хватает меня за платье сзади, и я вонзаю кинжал назад, но тут другой вцепляется мне в пятки, и я не могу дотянуться, и его пальцы – эти холодные, мертвые пальцы – пытаются впиться в мою плоть, и когда я оборачиваюсь, чтобы ударить… они оба мертвы. Наконечники стрел в их черепах.
Мои глаза находят Софию с поднятым арбалетом, мертвые зомби лежат между нами.
– Говорила же, что прикрою тебя.
Мы наблюдаем, как еще двое спотыкаются о павших мертвецов, пытаясь перебраться к полю. Но они не могут преодолеть груды гниющей плоти под ногами. Ломая кости, они валятся в грязь.
Я открываю рот, чтобы поблагодарить её, когда меня осеняет идея.
– Они не умеют лазать, – шепчу я. Я осматриваю лесистое кладбище. – Вон там. Мы можем повалить то дерево. Перекрыть им путь.
Вонзая ногу в кору, я использую кинжалы, словно ледорубы при восхождении на ледяную гору, чтобы взобраться на дерево. София использует свои стрелы для того же самого, и мы быстро справляемся с подъемом. Вид на Старый кампус с вершины дуба был бы пугающе красивым – весь этот кружащийся туман и мрачные, светящиеся окна, – если бы слева от нас на поле для лакросса не было кровавой бани.
– Готова? – спрашиваю я её.
– Ты шутишь? – Она усмехается. – Это будет круто.
Но адреналин течет по моим конечностям так сильно, что они дрожат.
– Я рада, что ты так считаешь.
София вскрикивает так громко, как только может. Несмотря на то что каждая частичка моего существа велит мне «не делай этого», я следую её примеру. Наши крики соперничают с теми, что доносятся с поля. Вороны разлетаются с деревьев вокруг кладбища, визжа в воздухе.
Мертвецы внизу сначала идут медленно. Перенастраивают свое направление. Двигаются на звук. Но чем больше мы кричим, тем быстрее они понимают сигнал. Как и любое стадо, они обладают стадным чувством, и как только приходят несколько, за ними следуют остальные.
Только тогда они пытаются взобраться на дерево, чтобы добраться до нас. Скапливаясь, хрипя, бросая свои гниющие тела на ствол. Руки и ноги отламываются, когда у основания начинает формироваться затор.
– Это работает, – шепчет она. – Смотри.
Теперь спуститься с дерева невозможно. Они окружили нас. Корни начинают лопаться один за другим. Чувства охотника работают на полную мощность, я чувствую, как они ломаются, пока кончики моих пальцев впиваются в облезающую кору. Дерево кренится и качается.
– Расслабься, – говорит София. Она, должно быть, заметила мои побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в ветку, потому что добавляет: – Это как на американских горках.
– Ну вот и твой фильм ужасов, – бормочу я, пытаясь приготовиться к падению. – «Зомби-горки Шесть».
– Четвертая часть была лучше, – шутит она. Не думаю, что ей вообще страшно. – Ты ведь не в своем уме, да?
Стадо делает последний толчок, и ствол вырывается из земли с треском.
Черт, черт, черт…
Земля летит нам навстречу. Толпа нежити стонет и скулит на низких, грохочущих частотах. Я держусь за дерево изо всех сил, а за секунду до удара отпускаю его, чтобы не быть раздавленной под его весом. Я лечу кувырком по вытоптанной траве и грязи. Зубчатое надгробие задевает мое бедро, и боль пронзает меня.
На мгновение я могу только лежать неподвижно. Из меня вышибло дух, воздух застрял в глубине легких. Паника охватывает меня. Я не могу дышать…
Но затем вдох прорывается, и я втягиваю воздух полными легкими.
Когда я поднимаю взгляд, я вижу, что София приземлилась кувырком. Кролик вылетает из кустов, чтобы не быть раздавленным, и дуб с грохотом обрушивается на камни, грязь и надгробия. Обломки забрызгивают нас обеих. Но когда мы встаем…
Могучий дуб упал всего в нескольких футах перед воротами, заперев всех мертвецов в границах кладбища. Они скулят и стонут, карабкаясь друг на друга, пытаясь выбраться. Пытаясь добраться до битвы, всё еще ведущейся на ярко освещенном поле. Но они неподвижны, буксуют на месте.
Мы с Софией обмениваемся взглядами, в которых читаются усталость, боль и триумф, прежде чем начать кромсать массы. Мои кинжалы прорезают гнилую плоть и сохнущие кости, обвисшие глотки и пустые внутренности. Я сглатываю рвотные позывы. Софию тошнит от вони. Но мы продвигаемся вперед, уничтожая их с той тактильной точностью, которая есть только у охотников.
Я собираюсь сказать Софии, что мы сделали здесь достаточно и нам пора идти на поле на помощь, когда весь свет гаснет. Каждый фонарь в кампусе. Фонари на кладбище, люминесцентные прожекторы стадиона, маленькие лампы вдоль булыжной дорожки снаружи. Вся школа погружается в удушающую ночь.
В слишком густом тумане не видно звезд. Но луна висит в небе так, будто придавливает его, шире и желтее, чем я когда-либо видела. Темнота только подчеркивает её огромность – внушительную, карающую, доминирующую в ночи. Когда кампус залит жидкой чернотой, мои другие чувства обостряются. Нос наполняется землистым запахом грибов и мха, смешанным с мускусом гниющей человеческой плоти. Наверху ритмично ухает сова.
Я провела половину жизни, рыская в темноте, охотясь на существ, которые делают ночь своей игровой площадкой. И всё же это не сделало меня бесчувственной к той истинно человеческой тяге к свету, теплу и людям. Стоны существ, которые хотят меня сожрать, их ногти, скребущие словно когти, светящиеся глаза, которые мигают и мелькают в зарослях… Кровь слишком громко пульсирует в ушах, и у меня возникает унизительный инстинкт потянуться за рукой Софии, будто мне пять лет и она – Нора или кто-то в этом роде.
А потом крики прекращаются. И стоны. И звук металла, рассекающего старую, изношенную плоть.
Когда свет в кампусе снова включается, все зомби – это снова просто мертвые тела. Наваленные кучами на земле, лежащие друг на друге под странными, неестественными углами. И декан Дрисколл, идущий к нам…
Я чуть не подпрыгиваю на фут от этого зрелища. Он покрыт паутиной и пеплом, на его татуированной руке серьезная рана, которую он зажал куском ткани, оторванным от рубашки. Он держит то, что похоже на остатки раздробленного человеческого черепа. Предмет-источник, я уверена.
Он осматривает поваленное дерево.
– Хорошая работа.
– Спасибо, – выдыхает София. – Это была идея Вив.
– Ну и первый месяц у вас, детишки. – Дрисколл хмурится, глядя на предмет в своей руке, а затем позволяет черепу рассыпаться на землю, вытирает остатки человеческих останков и кровь об рубашку и протягивает руку каждой из нас. – Нам повезло, что вы обе здесь. Вы спасли жизни сегодня ночью.
У меня возникает ощущение, что за образом большого и страшного чернокнижника может скрываться тихий, одинокий и, возможно, даже неловкий человек.
– Декан Дрисколл, – раздается пронзительный голос с другой стороны дерева.
Профессор Лизетт, закутанная в плащ, перебирается через упавший дуб и груды трупов с кривой усмешкой.
– Господи Иисусе, – бормочет она.
– Всё кончено, – говорит декан Дрисколл Лизетт. – Вив и София об этом позаботились.
Лизетт прищуривается, глядя на нас, и вдруг я чувствую себя как в начальной школе, когда тебя вот-вот отправят в кабинет директора. То, как она смотрит на меня… Странное напряжение сковывает мое тело. Это слишком знакомо. Быть разочарованием.
– Пора вам, девочки, уходить, – командует Лизетт, её лицо мрачно под тусклым светом фонаря.
Лицо Софии вытягивается.
– Но…
– Уходите, – отрезает Лизетт. – Вы сделали достаточно.
– Профессор, – предостерегающе говорит Дрисколл.
Но её это не смущает. Она плотнее запахивает плащ.
– Обе, возвращайтесь на поле. Помогите хоронить мертвых. Или… перехоранивать.
– Да, профессор, – бормочем мы.
Я тащу Софию за собой, пока мы топаем по булыжной тропинке под огромной осенней луной обратно к полю для лакросса. Студенты плачут, перешептываются, прихрамывают в темноте, возвращаясь в свои общежития. Вдалеке я вижу сияние исцеляющей магии пикси, профессоров в пижамах и пальто, студентов, помогающих друг другу подняться или прикладывающих лед к травмам. Мешков для трупов нет, но я еще не уверена, что каждый студент пережил эту ночь.
Прежде чем я успеваю открыть рот, чтобы спросить об Эллиоте, София замечает его.
– Вон там. – Весь воздух с шумом выходит из неё. Его белая форма в крови и внутренностях, каштановые волосы в поту и грязи, но он смотрит на нас с Софией с чистым облегчением, и меня охватывает то же самое чувство. Еще один человек, которого я никогда не хочу видеть раненым. Потрясающе.
Мы уже на полпути к нему через поле, когда София бормочет:
– У Лизетт точно шило в заднице. Мы сегодня людей спасли.
Мой живот скручивает.
– В ней есть что-то такое странное…
– Ага, ну и сука она.
– Слава богу, – вздыхает Эллиот, притягивая Софию в объятия так, что её ноги отрываются от земли. Я улыбаюсь им обоим, когда внезапно Эллиот притягивает и меня. Мои лодыжки болтаются в воздухе, щека прижата к его груди.
– Ой, – бормочу я. Что-то обжигает мне кожу. – Стой, подожди, Эллиот… – Я вырываюсь, пока Эллиот не отпускает нас обоих.
Глаза Софии расширяются.
– Что? Что такое?
– Черт, – шиплю я, нащупывая свои кинжалы. – Черт.
Я выхватываю кинжалы из ножен на ребрах и на бедре. Они раскалены добела, кожа под ними уже покрылась волдырями. Я позволяю им с лязгом упасть на землю и замечаю исходящее от них слабое золотистое свечение; трава под ними при ударе превращается в пепел.
Эллиот делает резкий вдох.
– Это часто случается?
Я качаю головой, всё еще потирая обожженную кожу.
– Нет. Никогда.
ГЛАВА 23
После того как врайты проникли в зал Элкфор, я ожидала, что на школу опустится мгла уныния, но все вели себя так, будто ничего не произошло. Это было аномалией. Разовым случаем. Неисправным порталом. Чем-то, что обязано было случиться рано или поздно, когда собираешь всех молодых охотников мира в одном месте.
Но на прошлой неделе во время матча по лакроссу погибли два студента. Студенты Харкера, растерзанные зомби. Один был третьекурсником из «Страйкеров», его съели заживо, пока он спасал первокурсницу. Другой был парнем, чье имя я узнала из списков двух моих курсов. От него нашли только руку.
Так что это нечто новое.
Говорят, что Харкер неприступен, но каким-то образом врайты ворвались внутрь, а на кладбище было наложено заклинание, из-за которого двое студентов лишились жизней. Декан провел собрание. Все второстепенные занятия, кроме Изучения Подземного мира и Боевой подготовки, были отменены на неделю. Нам сказали только, что они выясняют, кто наложил заклинание и зачем, и как ведьма могла использовать магию против школы из-за пределов наших оберегов.
Но дело не только в этом, охотника не так-то просто убить. Благодаря нашему ускоренному исцелению рана, которая была бы смертельной для смертного, может стоить нам всего нескольких дней постельного режима. И всё же смертельный удар есть смертельный удар. Пуля в сердце. Обезглавливание. Удаление жизненно важных внутренних органов…
Тяжело получать такие напоминания. Наблюдать за этим в реальном времени на поле для лакросса. Стать свидетелем гротескного, кромсающего, кровавого конца, который, скорее всего, ждет каждого из нас от рук девианта. Я бы сказала, что охотники неплохо справляются с тем, чтобы отгонять зов этой бездны. Это отчаяние перед неизбежным. Мой отец делал это ради нашей семьи. София с помощью наркотиков, выпивки и парней. Я вполне справляюсь с помощью отрицания. Но зрелище однокурсника, которому зомби выпускают кишки, любого заставит отступить на несколько шагов назад…
– Доброе утро, милашка, – мягко говорит София, пока мы поднимаемся по трибунам колизея к Питеру. Он сидит в самом центре, как и всегда, за пять минут до начала занятий. Розовый румянец заливает его щеки от этого ласкового обращения.
– Мила согласна впустить нас в комнату Китти сегодня? – спрашивает София, плюхаясь рядом с ним.
Она была ранена во время нападения и сказала нам, что ей нужно несколько дней, прежде чем она сможет принимать посетителей.
– Нет. – Питер разочарованно качает головой, глядя на свои руки, пока София не переплетает свои пальцы с его в знак поддержки.
Теперь, когда ужас заклинания оживления начинает угасать, я собиралась спросить нашего друга – ходячую библиотеку, есть ли у него идеи, что, черт возьми, случилось с моими кинжалами на прошлой неделе, но я откладываю этот вопрос. Еще на один день. Я знаю, как напуганным и одиноким чувствует себя сейчас Питер. Мало того что всё указывает на то, что Китти действительно не вернется, так еще и школа, в которой он чувствовал себя в такой безопасности, была скомпрометирована дважды за наш первый семестр.
В сумке жужжит телефон, и когда я его достаю, там сообщение от Джеймса: «Ужин сегодня? Я иду пропустить по стаканчику с парнями после работы, но мог бы встретиться с тобой где-нибудь на севере, чтобы перекусить попозже? Я скучаю».
Время как нельзя более подходящее, раз уж многие уроки отменены. К тому же у нас с Джеймсом не было нормального свидания с тех пор, как я поступила в Харкер, а моя отговорка про выставку Виндзоров не может длиться вечно.
«Конечно, – пишу я в ответ. – Звучит здорово».
«Жду не дождусь, – отвечает он спустя наносекунду. – Забронирую столик в «Абаттуаре» на 21:30. Говорят, там можно самому убить своего лобстера». Я хмурюсь. Секунду спустя он пишет: «Я, конечно, разделаюсь с твоим за тебя».
– Выглядишь так, будто тебя сейчас вырвет, – говорит Питер. – Кому ты пишешь?
– Своему парню. – Слова звучат так, будто это мой палач.
Когда входит Рид, меня удивляют две вещи. Первое – то, что он избит до полусмерти: синяки, похожие на разлитый портвейн, расцветают на его руках, у него глубокая рана на брови, рассечена губа и он, кажется, слегка прихрамывает на правую ногу. И второе… что меня это задевает.
