Текст книги "Полугород (ЛП)"
Автор книги: Кейт Голден
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц)
– Что такое полукровка?
София берет листок из моей руки и пишет рядом с «Полукровки»: Селки, суккубы, сирены, гиганты, джинны, гарпии, тролли и т. д. Не так похожи на людей, как вампиры, оборотни или демоны. Но и не такие звероподобные, как… звери.
Я киваю в знак благодарности, а затем пишу под «Обращенными девиантами»: Почему обращенные девианты считаются ниже прирожденных?
Хз, девианты – расисты хреновы.
Профессор Лизетт обращается к классу.
– Вопросы по стратификации девиантов?
Один парень впереди поднимает руку.
– Да…? – Лизетт подталкивает студента. У него всё еще есть немного детского жирка на щеках, что придает ему обезоруживающий ангельский вид, но я замечаю недобрый блеск в его глазах.
– Мэтт Певерелл. Всегда ли демоны были на вершине пищевой цепочки?
– Да…
– Почему?
Лизетт поджимает губы.
– Несмотря на гордость, которую девианты якобы испытывают за свой род, их иерархия целиком основана на том, какие из порожденных адом существ выглядят наиболее человечно. Вот почему демонов так трудно выследить и уничтожить. Они выглядят точно так же, как мы.
Лицо Рида снова всплывает в моей памяти.
– К тому же это самые редкие девианты, с которыми вы можете столкнуться. Знаете, почему?
Мэтт на мгновение задумывается, а затем раздраженно качает головой.
– Кто-нибудь знает?
Питер снова поднимает руку.
– Когда демоны обращают людей, те просыпаются в аду. Не здесь, наверху, как обращенный вампир или оборотень. Так что они не размножаются на земле в таком количестве.
– Очень хорошо, – говорит Лизетт. – Девианты очень серьезно относятся к своей иерархии. Только прирожденный демон может стать Верховным Таном. Никакому другому виду не позволялось восседать на Троне Баэля с момента его создания. И трон дает необычайную власть демону, который его занимает: бессмертие с поглощением смертных душ или без него, несравненную силу, уникальные способности… С тех пор как Верховный Тан расколол Разлом, он и его Выводок живут здесь, среди лимантрийцев и смертных, сливаясь с человеческим обществом. Физическое разграничение их класса.
Мэтт снова поднимает руку.
– Так почему мы не тратим больше времени на охоту за Верховным Таном и его Выводком, и меньше – на всех его более слабых, низших подданных?
Рядом со мной София с раздраженным выдохом сдувает челку с лица, и я поджимаю губы в знак согласия. Верховный Тан – такая же реальная цель, как бугимен. Титул переходит от отца к сыну, как в средневековой монархии, а личность их коронованного лидера – самый охраняемый секрет во всей Астере. Конечно, несколько охотников на протяжении истории уничтожали того или иного Верховного Тана, но потом короновали кого-то нового, и тайна начиналась заново. Одна из многих причин, по которой работа охотника никогда не заканчивается.
– Если бы мы знали, кто сейчас Верховный Тан, мы бы натравили на него наших самых смертоносных охотников. – Лизетт делает два шага вперед, и то жуткое чувство снова охватывает мои внутренности. Будто с ней что-то не так. – Выпускников Харкера, заметьте, а не нерадивых первокурсников, которые возомнили себя Рэмбо.
Класс хихикает, но губы Лизетт даже не дрогнули.
– Еще кто-нибудь?
Большинство остальных студентов качают головами. Кто-то просит напомнить, что относится к зверям, и Лизетт объясняет, что это василиски, драконы, виверны, банши, стрыги, огры и гидры. Я знала о трех из них и быстро записываю остальные. По какой-то причине я прикрываю свой листок, чтобы никто, кроме Софии, не увидел всё то, чего я не знала.
Она забирает у меня список и добавляет «призраки, тени, гули» в раздел «Нежить».
Значит, прирожденные девианты – это те, кто родился. Не обращенные? – пишу я ей.
София пишет: Это то, что значит «прирожденный», насколько я помню.
Но Эллиот перехватывает страницу у Софии, прежде чем она успевает написать что-то еще. Ни девианты, ни лимантрийцы не могут скрещиваться, если ты об этом спрашиваешь.
София пишет в ответ: А говорили, нельзя быть умным и красивым одновременно.
Эллиот бросает на неё самоуверенную ухмылку, и я замечаю Питера в ряду ниже нас, наблюдающего за ними с легким любопытством.
Я наклоняюсь к Софии и пишу: Так что будет, если суккуб или гарпия переспят с вампиром или кем-то еще? Ничего?
София и Эллиот оба кивают, но Питер машет нам рукой, требуя листок. Эллиот передает его ему, пока Лизетт рассказывает о том, что зверям и нежити отводятся самые изнурительные роли в преисподней из-за их низкого положения в кастовой системе, в то время как девианты более высокого ранга наслаждаются своими ролями надсмотрщиков и палачей.
Вампиры размножаются только путем обращения других, – пишет Питер. Я киваю, тянусь за бумагой, но он поспешно добавляет: У них нет спермы. Затем он улыбается нам, гордый тем, что внес свой вклад.
Я хватаю бумагу и пишу в ответ: Спасибо за информацию, Питер, прежде чем показать её ему.
Китти жестом просит список, и мы тайно передаем его ей. Она начинает писать под моим первоначальным вопросом. Ничего не случится, если два разных девианта потрахаются, ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ гарпий. Поскольку они все женщины, они единственные девианты, которые могут забеременеть от другого вида. Но они могут рожать только новых гарпий-женщин, и поэтому они все считаются «полукровками». Короче: девианты – РАСИСТЫ!!!
Я подавляю смех.
– Вы пятеро закончили диссертацию, которую пишете там на задворках?
Жаркий стыд охватывает затылок, когда весь класс оборачивается, чтобы поглазеть на нас.
– Мы анализировали дискриминацию гарпий, – говорит София, явно не смущенная, в то время как Питер, Эллиот, Китти и я коллективно перебираем все возможные оттенки красного.
– Замечательно, – говорит Лизетт. – Это будет отличная тема для вашего первого эссе.
Класс стонет. На нас сыплются гневные взгляды, и я заставляю себя, проявив стальную волю, ни с кем не встречаться глазами.
– Если я и узнала что-то за свои многие, многие годы в Харкере, так это то, что отсутствие сосредоточенности – кратчайший путь к смерти. – Она говорит это так, будто ей за восемьдесят, хотя выглядит не старше тридцати пяти. Интересно, не эльф ли она. Она не кажется мне охотницей, но что я знаю? Это мой первый день в школе охотников.
– Каждому из вас нужно отдаться этому курсу, всей учебной программе, каждой крупице вашего внимания. Вы должны относиться к этому серьезно, если намерены пережить свои четыре года здесь. – Тень пробегает по лицу Лизетт. – Или, что более важно, иметь хоть какую-то надежду на защиту человечества. В конце концов, вы – всё, что у них есть.
Лизетт снимает очки и пристально смотрит на меня, пока холодок не пробегает по моему позвоночнику.
– И на этой многообещающей ноте, – говорит она, наконец обводя взглядом аудиторию, – вы свободны.
ГЛАВА 9
Во внутреннем дворике за пределами подвальной аудитории профессора Лизетт тусклое освещение; для фонарей еще слишком рано, для солнечного света – слишком поздно, но жара спала, и территория больше не кишит сотнями студентов. Я замечаю заходящее солнце над холмами на западе и полоску робкой луны, взошедшей в еще синем небе, и чувствую, как уголки моего рта ползут вверх. Обожаю, когда такое случается.
– В столовую на ужин? – спрашивает Эллиот у Софии, затем смотрит на Питера, Китти и меня, приглашая и нас тоже. – Я умираю с голоду.
– Ты всегда умираешь с голоду, – говорит Соф, обмахиваясь блокнотом. – Но я пойду куда угодно, где есть кондиционер. Я не вынесу больше ни минуты этой жары.
– Она довольно жестокая, да? – спрашивает Китти, заправляя волосы за ухо. Мне кажется, что новые друзья для неё тоже редкость, и мое сердце сжимается от сочувствия.
– Очень жестокая, – соглашается София. – Мы могли бы потом все вместе что-нибудь посмотреть в общей гостиной?
Брови Китти заинтересованно приподнимаются, а Питер с тревогой поглядывает на свой рюкзак, прежде чем кивнуть Софии со сдержанным энтузиазмом. Боюсь, нашему парню с «щенячьими глазками» конец.
– Мы не охотимся по вечерам? – спрашиваю я группу. – Даже с инструктором?
– Очень немногих первокурсников выбирают для полевых тренировок, – говорит Питер. – Они хотят, чтобы ты сначала немного подучилась, прежде чем бросать тебя волкам.
– В прямом смысле, – шутит София.
– Уже не дождусь выпуска, – размышляет Эллиот, проводя рукой по своим волнистым волосам. – Свобода ходить и уничтожать девиантов, когда мне заблагорассудится.
– Никаких нянек, – соглашается София.
– И зарплата охотника Цитадели, – радостно добавляет Китти.
София и Эллиот переглядываются, словно это гораздо амбициознее всего, на что они надеются, и Китти переминается с ноги на ногу. Питер просто выглядит так, будто мысль об охоте в целом его пугает.
– Это то, чем ты хочешь заниматься? – спрашиваю я Китти без осуждения. – Работать на Цитадель?
– Я была бы рада, если бы после этого меня распределили в какое-нибудь крутое место. Япония, Румыния или Сейлем, штат Орегон… – Должно быть, это горячие точки девиантов. Места, куда обычного выпускника отправляют в качестве опытного охотника после окончания учебы. Я киваю, как будто это для меня не новость. – Но возможность работать на Старейшин, помогать поддерживать порядок… охотиться в Астере. Думаю, у меня бы это хорошо получилось.
Она определенно напоминает мне Нору. Классический тип «А» с беспощадностью эона в придачу. Не могу представить, что детство Китти было легким.
– Если кто и сможет это сделать, так это ты, – говорит ей Питер.
Он говорит это так, будто работа на Цитадель – охота в большой, опасной Астере, где живет Выводок – это невероятный подвиг. Мне почти хочется сказать им, что Китти могла бы задать жару уже сегодня вечером, прежде чем я напоминаю себе, что начала охотиться в семь лет, как и мой отец, и его мать до него. Никто из тех, с кем я стою, не охотился самостоятельно, разве что кое-где за последний год перед школой. Я также напоминаю себе, что ни у кого из этих людей нет такой жажды крови, как у меня. Может быть, для Эллиота это спорт. Для Софии, прилив адреналина. Для Китти, вызов, в котором нужно преуспеть. Но для меня это острая, как бритва, потребность. Принуждение.
– Харкер лояльнее относится к тем, кто охотится дома во время зимних и летних каникул, – добавляет София, и я вспоминаю, что именно я спрашивала об охоте сегодня вечером. – Вероятно, потому что к тому времени они научат нас основам. И потому что никто не возвращается домой в такое место, как Астера. – София спохватывается на полуслове. – Кроме тебя, я полагаю.
Просто добавлю это к семнадцати другим причинам, по которым даже в настоящей школе охотников я всё равно остаюсь белой вороной.
– Но мы могли бы поспарринговать, – предлагает Эллиот, и его глаза загораются. – В колизее. Братья говорили мне, что там никогда не отмывают кровь с пола после сражений.
Китти морщит нос.
– Это не может быть правдой… это не гигиенично.
– Братья Эллиота часто там бывали, – размышляет София.
– Они учились здесь до тебя? – спрашивает его Китти.
Эллиот ухмыляется.
– Все пятеро.
Питер говорит:
– Я не думаю, что сегодня вечером там проводятся какие-то занятия. Он может быть закрыт.
– Ты что, выучил всю учебную программу наизусть? – спрашиваю я.
– Конечно, – отвечает Китти. – Он как ходячий регистратор.
– Тогда спортзал, – уступает Эллиот. – Мы можем поспарринговать там.
После того, что должно было стать одним из самых длинных дней в моей жизни, я надеялась найти тот раздел истории Харкера в библиотеке, о котором мне говорил Питер, но, возможно, спарринг – не такая уж плохая идея. Если я собираюсь оставаться в этой школе достаточно долго, чтобы узнать больше о смерти моего отца, это означает отказ от охоты в Астере. А значит, мне нужно использовать любую возможность, чтобы выпустить пар.
Тем не менее, мысль о том, чтобы принять это правило – позволить девиантам ползать по моему городу, и чтобы их не останавливал никто, кроме каких-то распределенных выпускников Харкера, которых я в глаза не видела – дается мне с трудом, но я говорю себе, что это временно. Что я стану еще лучше в своем деле, когда мне разрешат охотиться на зимних каникулах, до которых меньше четырех месяцев. Кто знает, продержусь ли я здесь так долго.
– Я в деле, – говорю я им.
– Крутяк, – отзывается София, пока мы бредем к залу. – На прошлой неделе я купила новые наконечники для стрел…
– Черт. – Я резко останавливаюсь. – Я забыла. Один из моих кинжалов сломан.
– Какой именно? – спрашивает София.
Я пожимаю плечами.
– Левый?
На её лице отражается глубокое разочарование.
– Ты не дала им имена?
– Имена? – Мой взгляд перебегает на Эллиота, Китти и Питера, но никто, кажется, не находит это таким абсурдным, как я.
– Большинство воинов и рыцарей называют свои клинки, – говорит мне Эллиот. Странно слышать такую глупость из уст такого крутого парня.
– И все лучшие супергерои тоже, – добавляет Питер. – Тор назвал свой молот Мьёльнир.
– Питер помешан на комиксах, – говорит Китти, закатывая глаза. – Он может перечислить каждый выпуск Человека-паука по алфавиту.
Питер открывает рот, и я вздрагиваю.
– Может быть, в другой раз?
– Сходи в арсенал, – говорит мне София. – Тебе починят кинжал минут за двадцать.
Эллиот уже снова идет вперед с ухмылкой на лице.
– Не волнуйся, я приберегу для тебя взбучку.
– Хочешь поспорить?
От моих слов всё его лицо светлеет.
– Двадцать баксов, что ты не уложишь меня на мат.
Я улыбаюсь ему, чувствуя в груди теплое, радостное возбуждение.
– По рукам.
По пути в арсенал я прохожу мимо низких каменных арок, увитых роскошным плющом, и взмывающих ввысь зданий, похожих на соборы, как и говорил Питер. Моя карта ведет меня мимо классических колонн и широких открытых дворов, мимо кустов мягкой гортензии и тихого студенческого смеха. Я замечаю, что ускоряю шаг; как бы я ни старалась бороться с этим, мне хочется поскорее вернуться к группе. Сегодняшний день был не просто сносным, он принес… своего рода облегчение. Не нужно оправдываться за сломанные кости или странные шрамы. Не нужно лгать людям. И у меня на самом деле появились новые друзья. Впервые с тех пор, как я встретила Пенни.
Черт, Пенни!
Я достаю телефон из заднего кармана и быстро пишу ей смс: Застряла в «Виндзоре» под горой работы. Скорее всего, переночую сегодня на диване у Фионы.
И вдруг тяжесть размером с грузовик, которая днем покинула мою грудь, возвращается, став вдвое тяжелее: теперь, когда я зачислена в Харкер, ложь возрастет в десять раз. Если я действительно собираюсь дать этому месту шанс – по крайней мере, пока не получу внятных ответов, – я не могу делать это вполсилы. Эти занятия не шутка, часы, нагрузка, правила… А я еще даже не приступила к физическим тренировкам.
Мне придется придумать какую-то долгосрочную ложь для Фионы, Джеймса, моей семьи… Но ни одна из них не будет ранить так сильно, как ложь Пенни. Не думаю, что Пенни хоть раз в жизни кому-то лгала. Уж точно не мне.
Но не то чтобы у меня был большой выбор. Даже если бы человечеству не было лучше от того, что оно не знает о девиантах – даже если бы это не было безопаснее для общества в целом – я бы всё равно никогда не захотела, чтобы именно Пенни узнала, насколько ужасен мир на самом деле. Её солнечный взгляд на вещи – редкая и драгоценная штука. Просыпаться каждый божий день и искренне верить, что люди хорошие? Что всё будет в порядке? Я бы вырвала себе передние зубы без анестезии за такое душевное спокойствие. Я никогда не захочу отнимать это у неё.
И если говорить более эгоистично, когда мне не снятся кошмары о дне, когда убили моего отца, или о том, что меня обратили против воли, мне снятся кошмары о том, что Пенни узнает, какое я чудовище. Поэтому я должна лгать своей лучшей подруге, чтобы защитить её и нашу дружбу. Классика в духе охотников.
К тому времени, как я добираюсь до арсенала – дрянной маленькой хижины среди могучих дубов с круто скошенной серой черепичной крышей, – мое раздражение закипает. Меня снова бесят бессмысленные правила Харкера против охоты. Если бы я могла, я бы объяснила этому суровому декану, что мне нужен бой – убийство – чтобы сохранять стабильность. Что я уничтожаю девиантов – и в Астере, не меньше – с тех пор, как начала дотягиваться до верхней полки в кладовке. Но я знаю, что это выдаст во мне эона, а нам этого не нужно, верно?
К тому моменту, когда я распахиваю дверь арсенала, я ищу повода для драки.
И, к моему счастью, я его нахожу.
Среди стоек с блестящими копьями и наточенными длинными мечами, рядов масел и мазей, сваренных в Харкере, я нахожу демона, для уничтожения которого и существуют все эти виды оружия. Я бы узнала его, даже если бы не заметила его идеальные свободные каштановые кудри или широкую спину поджарого, мускулистого тела. Того, как гудело мое тело – предупреждая, что я нахожусь в присутствии опасности – было бы достаточно.
Оружейника здесь нет, но Рид склонился над одним из верстаков, возясь с цепью шипастого цепа, а студентка со светлой кожей и ледяным блондом наблюдает за ним с обожанием в глазах. На этот раз я точно знаю, что жаркое чувство в моей груди – это чистая, гарантированно качественная досада. Разве она не знает, что этот человек – хищник, которого нужно уничтожить?
– Ты действительно здорово её потрепала, – бормочет он, не сводя глаз с порванной цепи. – Дракон?
– Гигант, вообще-то, – говорит она ему. Она практически стоит на цыпочках, чтобы подобраться поближе. – Нашла его этим летом в долине за моим родным городом. Убила его совсем одна.
Его ответ тихий. Размеренный.
– Молодец.
Я закатываю глаза, прохаживаясь среди витрин с поблескивающим металлом в ожидании возвращения оружейника. Я едва сдерживаюсь, чтобы не схватить что-нибудь и не замахнуться в сторону клейма на шее Рида. Пытаюсь считать вдохи.
Раз. Два. Три…
Мой взгляд цепляется за одну из запечатанных витрин, запертую на старинный железный замок. Внутри лежат несколько коротких мечей – украшенных драгоценными камнями, отполированных и сверкающих, как мокрые бриллианты на солнце. Самый маленький из них, лежащий на бархатной подушечке в углу витрины, странно похож на мой собственный. Он чище моего, и на нем другая гравировка, не лань и не змея. На этом изображена какая-то крадущаяся кошка из джунглей. Ягуар, наверное. Выглядит свирепо – прищуренные глаза, оскаленные клыки, – но на спине он несет маленького котенка.
– Даже не думай об этом, – раздается сзади грубый голос.
Я резко оборачиваюсь и вижу Рида, который свирепо смотрит на меня. В его глазах борются любопытство и раздражение.
– О чем это «об этом»?
– У тебя не хватит сил разбить это стекло. Ни у одного охотника не хватит. Поэтому они его и используют.
Я в изумлении смотрю на него, пока не нахожу слов, чтобы выразить свое возмущение.
– Ты думаешь, я присматриваюсь, как тут что украсть?
Рид лишь пожимает плечами.
– Я видел, как ты пыталась сбежать с ориентации. Пришла за сувениром перед уходом?
Стыд заливает мои щеки. Что еще хуже, позади нас околачивается хорошенькая блондинка, сжимая свое починенное оружие; она явно притворяется, что рассматривает паяльные аппараты, а сама использует свой обостренный слух, чтобы подслушивать.
Мне стоит просто уйти. Починить клинок завтра. Но я не могу остановиться.
– Я остаюсь, – выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. – Я здесь, чтобы починить свой чертов кинжал.
Выражение лица Рида почти не меняется.
– Тот, что с трещиной?
– Да. И почему ты всё еще крутишься вокруг меня? Я пришла в твою секретную школу, не так ли? Можешь перестать меня преследовать.
Глаза Рида поблескивают в неярком свете фонаря.
– Преследовать?
– Да, ты типа… следишь за мной или что-то в этом роде. – Я заглядываю за полки и за прилавок. В задней комнате я могу разглядеть лишь несколько недоделанных мечей и ножей. Оружейника всё еще нет. – Или ты просто изнываешь по тому бессмертному «энергетику», которого упустил в том переулке? Это трудно? Быть окруженным «товаром» в таком месте? – Я киваю в сторону Блондиночки и вижу, что она застыла как вкопанная. Спорим, ты об этом никогда не думала, думаю я. Что красавчик-демон из Выводка, по которому ты вздыхаешь, может жаждать твоей души.
Рид ничего не говорит, хотя его челюсть стала как гранитная. Похоже, я задела за живое. Ярость в его глазах подобна огню для замерзающего – я хочу раздуть это пламя и искупаться в нем.
– Я не забираю человеческие души, – рычит он. – Ты думаешь, меня бы наняли сюда, если бы я это делал?
Я в упор смотрю на него.
– Тогда почему ты так пристально наблюдал за мной сегодня?
Рид скрещивает руки на груди и прислоняется к стене.
– Тебя трудно не заметить. – Он говорит это не как комплимент.
У меня из ушей едва ли не валит пар.
– Почему ты всегда на что-то опираешься? У тебя проблемы с равновесием или как?
Позади нас Блондиночка подавляет смешок, который звучит почти как вскрик.
К моему шоку, тонкая ухмылка трогает уголок рта Рида. Этого выражения я еще не видела – не самодовольная улыбка и не задумчивая скука. Это… искреннее веселье. Боже милостивый, я заставила его рассмеяться.
– Инструктор? – зовет девушка своим поющим голоском. – Мне кажется, цепь всё еще немного разболтана.
Рид не делает ни единого движения, чтобы уйти. Он только продолжает смотреть на меня, неподвижно и оценивающе.
Я борюсь с желанием поежиться под его жестоким, древним взглядом. Желание применить к нему любое из этих оружий не утихло.
– Твоя фанатка зовет.
Еще одно движение его губ. Он отталкивается от стены и без единого слова возвращается к нетерпеливой студентке. Я слышу их приглушенный разговор о прочности железной цепи, пока мои глаза блуждают по развешанным мушкетам, наверняка заряженным серебряными пулями.
– Осторожнее со всем этим серебром, – предупреждаю я, обходя стеллаж и оказываясь за их верстаком. – Не хотелось бы, чтобы ты обжегся.
Блондиночка шумно вдыхает. Рука на сердце и всё такое.
– Мистер Грейвхарт – главный инструктор по боевой подготовке здесь, первокурсница. Тебе следует следить за своим тоном.
– Как там говорят? – Я задумчиво прикладываю палец к губам и наблюдаю, как глаза Рида следят за этим движением. – «Кто не умеет делать, тот учит»?
– Забавно, – тихо говорит он, снова переводя взгляд на металл. – Не припомню, чтобы ты была такой уж грозной.
Ах ты сволочь.
– В ту ночь мне нужны были ответы, а не кровь. Я могла бы вскрыть тебя от живота до грудины прямо здесь, даже моим сломанным клинком.
Взгляд Рида останавливается на мне, вспыхивая яростным жаром. Мое дыхание перехватывает.
– Прошу прощения. – Оружейник, пухлый мужчина с добрыми глазами, выходит из-за угла; сварочная маска на голове, толстые резиновые перчатки в руках. – Прожигал там палаш и не слышал вас. Чем могу помочь?
Рид, Блондиночка и я смотрим на него, пока он не сглатывает с трудом.
– Не стесняйся показать мне это в конце недели, охотница, – ровно говорит Рид. – В колизее.
Я не позволяю себе спросить, почему я увижу его там, или задаться вопросом, почему от этой мысли у меня внутри всё обрывается. Его рука едва касается моего плеча, когда он протискивается мимо, и я улавливаю этот цитрусовый аромат. Мой нос морщится.
И вот он ушел. Я делаю вдох, позволяя кулакам разжаться. Я окончательно потеряла самообладание с ним. Эта затея «без охоты» не пойдет на пользу моим перепадам настроения. Но если этот монструозный, меченый Выводком тип продолжит указывать мне, как…
– Мисс? – Оружейник выжидающе смотрит на мой сломанный клинок. – Алло?
ГЛАВА 10
Моя голова врезается в мат достаточно сильно, чтобы в глазах запрыгали искры, но Эллиот не позволяет своему локтю раздавить мою гортань, что я ценю. Несмотря на свои размеры и силу, Эллиот удивительно нежен. Как будто Гончая в шутку борется с щенком. К несчастью для меня, нежность не означает слабость. Похоже, мне не удастся заработать те двадцать баксов.
– Господи, – кряхтит Эллиот, когда я переворачиваюсь и всаживаю пятку ему в ребра. – У тебя ноги из свинца, что ли?
К несчастью для него, я не щенок.
Китти, которая растягивается на темном мате в углу, хихикает. София зажала Питера в каком-то тактическом захвате, который ему, судя по виду, нравится слишком сильно. Никто из них даже не заметил, что я нанесла несколько приличных ударов силачу. И это к лучшему – я стараюсь не афишировать свой опыт. Наношу удары попроще, уклоняюсь менее ловко. Делаю всё, чтобы они не догадались, что я сражаюсь с настоящими девиантами последнее десятилетие.
– Извини, – выдыхаю я, упираясь руками в колени. Эллиот – лучший партнер для спарринга, который у меня был за… ну, за всю жизнь. У меня никогда раньше не было партнера для спарринга – я в десять лет против моего отца, охотника-эона, не самый честным поединком.
– Не извиняйся. – Эллиот ухмыляется. Его широкая грудь без рубашки блестит, как начищенный металл под неярким освещением спортзала. – Ты даже жестче Соф. Только не говори ей, что я это сказал. Она докажет мне обратное. Болезненно.
– Да, докажу, – выкрикивает София из другого конца комнаты, прежде чем её лицо впечатывается в мат. Теперь уже Питер держит её в тактическом захвате. Мы с Эллиотом наблюдаем, как он со всей джентльменской вежливостью старается случайно не полапать её.
– Черт. – Эллиот качает головой, глядя на меня. – Я всё время забываю, что у неё теперь такой же охотничий слух, как у меня.
Я была такой столько, сколько себя помню, но для всех остальных здесь все эти обостренные чувства – во многом нежелательные подарки на двадцать первый день рождения.
– Сенсорная перегрузка – это жестко, да?
– Реально. Я вижу черные точки на носах у людей из другого конца зала.
– Мне помогают гирлянды с мягким светом, – говорю я ему, отпивая воду из фонтанчика рядом с рядами студентов на беговых дорожках. Когда я собираюсь протянуть ему двадцать баксов из кошелька, он только качает головой.
– В следующем раунде сыграем на двойную ставку.
Спортзал с деревянным полом открыт всем ветрам, он встроен прямо в центр кампуса, на расстоянии плевка от подсвеченных янтарным светом башен большой столовой. Беговые дорожки стоят перед широкими арками, выходящими в тенистую нишу, где журчит мраморный фонтан, а вокруг его края примостилось несколько студентов. Один читает потрепанный экземпляр «Как перехитрить сатиров и других хитроумных тварей». Другой – «Под стеклянным колпаком».
– Вернемся? – спрашивает Эллиот. – Или, Китти, ты хочешь побороться?
Китти вскакивает, её короткие черные волосы собраны в тугие пучки-рожки по обе стороны головы.
– Не поддавайся мне так, как ты поддавался Вив.
– Ого, полегче. – Но я смеюсь, позволяя себе растянуться на резиновых матах и наблюдая, как Китти и Эллиот кружат друг вокруг друга. Она определенно двигается так, будто занимается этим дольше одной летней программы. Но это не обязательно что-то значит. Скорее всего, её воспитывали охотники до того, как она осиротела; они наверняка научили её, как держать руки и ставить ноги, задолго до того, как она обрела свои способности.
Но Эллиот – это нечто совсем иное. Несмотря на то что он в три раза больше неё, он такой же быстрый. Сгусток физической силы и ловкости. Когда Эллиот наносит быстрый, легкий удар по Китти, она срывается, размахивая кулаками и теряя форму. Темпераментная, амбициозная, властная… Мой разум пытается сообразить, как мне вообще начать спрашивать её, не эон ли она. Не думаю, что это возможно сделать, не выдав себя.
Где-то Питер завыл от поражения. Когда мы втроем оборачиваемся на звук, то видим Софию, зажавшую его голову своими бедрами.
Никто из нас не идет в душ перед ужином. Я быстро усваиваю, что, несмотря на внушающие благоговение витражи в соборном стиле, высокий потолок и ряды бесконечно длинных средневековых столов, столовая Харкера меньше похожа на званый ужин в Оксфорде и больше – на банкет в побитой боями крепости. Охотники во всякого рода спортивной одежде – темно-синих толстовках Харкера, спортивных лифчиках, кожаном боевом снаряжении – едят и шумно пьют, обмениваясь историями и уроками за день. В зале шумно и странно весело; студенты снуют туда-сюда через распашные деревянные двери, ведущие на кухню, где, как говорит мне Питер, талантливые гномы готовят для нас еду три раза в день.
Мэтт, тот парень с детским лицом и вечно недовольным видом, которого Лизетт назвала Рэмбо, сидит со студентами постарше, глушит пиво, прерывая кровавые истории друг друга. Группа красавиц-третьекурсниц, обладающих свирепостью ассасинов и скулами мамочек из парка, перешептываются о группе лакроссистов, сидящих за столом неподалеку. Одна девушка изящно машет пальчиками, а симпатичный парень изображает, будто его подстрелили в самое сердце, и падает на своих приятелей.
Через весь зал, под ветхим гобеленом, сидят несколько профессоров, которых мы встретили сегодня, включая Лизетт, которая разделяет бокал вина с учительницей-феей с прозрачными крыльями. Они едят и тихо разговаривают, привыкнув к болтовне возбужденных молодых охотников, я уверена. А в конце стола, под широким пейзажем в золотой раме, изображающим корабль, борющийся с бушующим морем…
Мое тело напрягается при виде этого.
Рид. Сидит один.
Он молча поглощает свой ужин. Ни книги, ни телефона. Ни учителей, ни студентов – даже его блондинки-фанатки – никого рядом. Изгой, судя по всему. Так и должно быть, хочу я думать. Но эта картина смущает. Я знаю одиночество. Знаю его до мозга костей. До корней зубов. И это именно то, что я сейчас вижу.
Когда глаза Рида пересекают комнату и встречаются с моими, я стараюсь не вдыхать слишком явно. Но эти глаза… Как самонаводящиеся ракеты кобальтово-синего цвета. Я отвожу взгляд и иду за своими новыми друзьями к столу чуть дальше. Я не вижу много первокурсников, но предполагаю, что приличное их число всё еще пытается справиться с таким количеством раздражителей – звуками жевания, споров и шумного смеха, мерцанием свечей и воздушными полосами лунного света, ставшего лавандовым сквозь витражи, смешанными запахами жареного мяса, углеводов и резким ароматом красного вина.
– Не знаю, смогу ли я есть здесь каждый вечер, – говорит Питер, потирая лоб.
– Думаю, мои годы походов по клубам до совершеннолетия притупили мою чувствительность, – говорит София, без проблем принимаясь за жареную курицу.
Я пробую кусочек и нахожу его таким же превосходным, как и ожидала. Гномы известны своим мастерством – часовыми механизмами, выпечкой, всякого рода поделками. На самом деле, мой любимый мастер по ремонту камер в городе – гном.
– То же самое, – говорит Китти Софии.
– Тебе нравится тусоваться? – спрашивает Эллиот с набитым ртом и приподнятой бровью. – Ты не кажешься мне такой.
