Текст книги "Полугород (ЛП)"
Автор книги: Кейт Голден
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц)
ГЛАВА 1
Однажды я раздавила жука босой ногой.
В те времена Нора была быстрее меня. Я же состояла из одних лишь нескладных конечностей, которые плохо слушались друг друга. Мы изображали гимнасток на тротуаре, колеса заканчивались ободранными коленями, а падения приводили к тому, что в ладони впивались кусочки асфальта. Залитый солнцем день постепенно перетекал в сумерки, отчего наш район становился по-настоящему зловещим. По крайней мере, так казалось мне шестилетней. Вынырнув из очередного, весьма впечатляющего кувырка, я заметила, что Нора уже стоит у лестницы нашего дома.
Я бросилась вдогонку за старшей осестрой, словно тени, сползающие с линий электропередач, были длинными пальцами, готовыми схватить меня. Насекомое я даже не заметила.
Когда под пяткой хрустнул панцирь, а внутренности размазались по коже, будто джем по тосту, я ожидала брезгливости. Вины. Ужаса. Но ничего не почувствовала.
Я наклонилась, чтобы рассмотреть месиво, мгновенно забыв о страхе перед тварями, что выползают на свет гаснущего дня. Я не могла оторвать глаз от разбитого экзоскелета, от все еще дергающихся лапок. В крови запульсировал болезненный азарт. Так хищник обнаруживает добычу, а вместе с ней, порочное, настойчивое желание.
Желание, с которым я борюсь каждый божий день с тех самых пор.
Глядя на прилипшую к каблуку лофера жвачку, когда-то голубую, а теперь серую, я пытаюсь отогнать это воспоминание. Сегодня вечером у меня нет времени на самоанализ. Я опаздываю.
– Благодарим вас за звонок…
Я чуть не вгоняю телефон себе в ушной канал.
– Да? Алло?
– Ваш звонок очень важен для нас. Сотрудник офиса окружного прокурора ответит вам…
Звук, который я издаю, мало похож на женский голос, скорее на вопль измученной гиены. Лысеющий мужчина в мятой рубашке шарахается от меня, и поделом. Метро Астеры в час пик ужасно по любым меркам. Метро Астеры в час пик летом, это вонючий, пропитанный потом ад, из которого немногим удается выбраться в здравом уме. Ад, который становится еще хуже из-за безумцев, называющих этот город домом, и сегодня в глазах Мужчины в мятой рубашке этот безумец, я.
Но бормотать извинения некогда. Зажав телефон плечом, я проталкиваюсь мимо него вниз по лестнице, в недра многоуровневой подземки. Я, сардина в потной, липкой консервной банке из конференц-звонков, медицинских халатов и беспризорных подростков. Сумки, бутылка с водой, кошелек и проездной держатся в руках так же надежно, как охапка угрей. Пока я пробираюсь через турникет, из глубины метро доносится собачий тявк, перекрывающий общий шум.
Кто-то позади, такой же спешащий, выбивает драгоценный телефон у меня из-под плеча, и я замечаю под ногами бездну решетки. За секунду до катастрофы успеваю перехватить трубку подбородком. Фух. Прислушиваюсь к раздражающей мелодии в линии, чтобы убедиться, мое место в очереди не потеряно.
Что за мать скорее ответит по рабочей линии, чем по мобильному? Я обеими руками за личные границы, но если еще хоть одна запись женским голосом скажет мне, как ценно мое время, я взорвусь.
Каждый раз, когда мимо с грохотом проносится состав, весь туннель мигает. В одной из люминесцентных ламп наверху не хватает пули. Желудок урчит, и мне интересно, слышат ли это все эти «пиджаки» на платформе сквозь гул вагонов. Я роюсь в кожаном тоуте, дизайнерской сумке от матери, которую ненавижу, но таскаю каждый день из какого-то неуместного чувства вины, и нахожу мягкий крендель, который схватила по дороге на работу утром.
Этим утром.
Черт. Я сегодня еще не ела.
Мама когда-то говорила мне, что забывать о еде во время стресса, это суперсила. Я уже собираюсь запихнуть в рот побольше черствого соленого теста в знак яростного протеста против этой архаичной патриархальной установки, как вдруг замечаю пса, лающего последние десять минут.
У кафельной стены слева, под граффити, изображающим белые рога на рекламе новой медиасети Каспара Харлока, сидит воющая темноволосая дворняга, чем-то похожая на мою. Пес лает в основном на своего хозяина, паренька со спутанными волосами, загрубевшей от солнца кожей и одеждой, запах которой я чувствую даже отсюда.
На табличке мальчика написано: «Голоден, поможет любая мелочь».
Астера, Полугород, эпицентр культуры, бизнеса и политики страны, расположенный на сверкающем краю восточного побережья. У нас, должно быть, самая высокая концентрация миллиардеров в мире, взять того же Каспара Харлока с плаката или родителей моей лучшей подруги Пенни Пайн, и все же позорный процент населения живет на улице. И кого винить в этом замкнутом круге? Правительство? Или, может быть, нашего непробиваемого окружного прокурора?
С чьим офисом я все еще вишу на удержании?
Несмотря на то, что она меня родила?
В такие моменты я почти понимаю одержимость матери идеей выдать меня замуж за Джеймса Пайна, как какую-нибудь трагическую бедняжку из романов Диккенса. По той же причине она подарила мне эту сумку в мой первый рабочий день, чтобы я не выглядела слишком уж приземленно. Она любит меня. Хочет, чтобы в этом городе, где человек человеку волк, обо мне позаботились. И хотя я могу постоять за себя способами, о которых она и помыслить не может, мне очень хочется иметь возможность достать из сумки пачку сотен и отдать этому пацану и его псу.
Вместо этого я протягиваю ему свой раздавленный холодный крендель. Его глаза загораются, он забирает его и тут же отламывает половину для лопоухого спутника. Пес ест поспешно, крошки мокрого теста сыплются на землю, прежде чем он затихает, прижимаясь к хозяину в сытой благодарности. Мальчишка смотрит на меня с тем же выражением.
Я не замечаю, что сердце подступило к самому горлу, пока мама не отвечает на другом конце линии резким:
– Да, Вив, что такое?
Я теряю дар речи.
– Вив? Тебе что-то нужно? Я сейчас ухожу на совещание.
– Привет, прости.
Я беру себя в руки как раз в тот момент, когда подходит поезд.
– Твои люди оставили коробку с папиными вещами у моей двери сегодня утром?
Едкий запах чьего-то тошнотворного дезодоранта бьет в нос, когда толпа сгущается у открытых дверей. Сквозь шум я едва слышу раздраженный вздох матери.
– Да.
Голос звучит отстраненно.
– Я пытаюсь избавиться от хлама.
Я чуть не получаю костлявым локтем какой-то модели в подбородок, пока ищу место.
– Ты не хочешь…
Я даже не могу подобрать слова.
– Ничего на память о…
– Моя помощница видела сделку с наркотиками в твоем квартале, когда уезжала. Сколько раз мне повторять, что мне не нравится, когда ты живешь так далеко за Разломом?
Я мысленно бьюсь головой о стену. Хочется спросить: «Ты что, стерла из памяти всё, что было до смерти папы? Вы вырастили меня за углом от борделя. Мадам оттуда однажды забирала меня из школы». Но вместо этого я говорю:
– Вавилон – перспективный район.
– Ты хотя бы позволишь Джеймсу остаться у тебя? Он говорит, ты его никогда не приглашаешь.
Она не виновата, она не знает, насколько смехотворно предполагать, будто мой парень может защитить меня лучше, чем я сама. Я мучительно ищу ответ, который не звучал бы как «Нет, спасибо, избавь меня».
– Или я могла бы установить систему домашней безопасности?
– Ты ведь шутишь?
Её молчание хлещет, как кнут.
– Да, хорошо. Если тебе так нужно.
– Столько благодарности в одном звонке.
Я подавляю ответную грубость.
– Прости.
– Фиона ставит тебя работать в ночь открытия?
Мама месяцами донимала меня по поводу этой новой выставки о Разломе. Я работаю в «Виндзоре», крупнейшем музее, галерее и научно-исследовательском институте Астеры. Наша новая коллекция открывается в ноябре. Для моей мамы то, окажусь ли я среди ассистентов, выбранных помогать богатым старухам в жемчугах и историкам в твиде подниматься по лестнице в ночь открытия, это предел моей человеческой ценности.
– Я всё еще не знаю, – отвечаю я.
И не добавляю, что говорила ей то же самое на прошлой неделе и неделей ранее.
– Что ж, ты определенно потратила на это достаточно времени. Уверена, она тебя выберет.
– Остается только надеяться, – чеканю я.
Когда слышу в трубке её раздраженный вздох, подступает чувство вины.
– Спасибо, впрочем. За веру в меня.
– М-хм.
– Люблю тебя, – добавляю я.
Но в трубке уже тишина.
После смерти отца, когда мне было десять, мама променяла горе на правосудие. Она была членом городского совета в Лете, районе для низшего среднего класса, где выросли мы с сестрой. Но его смерть подтолкнула её получить юридическое образование, тратить выходные на лоббирование местных законов против преступности и копаться в деле об убийстве отца до тех пор, пока его не признали «глухарем» и не забросили в шкаф какого-нибудь дешевого клерка.
Всего два года спустя она получила шикарную государственную должность и перевезла нас с Норой через весь город на том же универсале, который служил ему катафалком. Первую ночь я легла спать в зачуханном, но любимом пятиэтажном доме без лифта, где провела всю жизнь, а меньше чем через неделю проснулась в роскошном, пугающе пустом доме за холмом в Гесперидах. Меня зачислили в школу для девочек Белейр, и да, там было так плохо, как это звучит.
Я позволяю себе короткий, глубокий вздох при этих воспоминаниях, прежде чем сесть и начать рыться в своих трех переполненных сумках, спортивной, тоуте и сумочке. В голове я прокручиваю план превращения рабочей одежды в коктейльное платье.
Платье можно накинуть прямо поверх блузки. Или блузки Норы, которую я украла, чтобы выглядеть презентабельно. Потом я просто стяну блузку вниз. Нет, стоп, она может зацепиться за кинжал, пристегнутый к ребрам. Британское серебро распорет ткань, а Нора потом распорет меня. К счастью, ген охотника от отца унаследовала только я, иначе это не было бы шуткой.
Сначала расстегну блузку и вытащу её через вырез платья. Брюки всегда снимаются последними, даже после туфель. Значит, будет неизбежный момент, когда я окажусь босиком в метро Астеры. Омерзительно, но увы, на что только не пойдешь ради любви.
К счастью, к тому времени, как я созрела для своего акробатического переодевания, толпа в вагоне поредела. Наверное, потому, что мы едем всё дальше на юг, к Разлому. Никто «оттуда» не ездит в Вавилон, район, где живем мы с Пенни. Особенно в такой час, ассистенты в «Виндзоре» редко уходят раньше восьми.
После Белейра моего среднего балла не хватило для поступления в приличный колледж. Мать, конечно, была вне себя, но я ведь не могла сказать ей, что пропустила половину экзаменов, потому что вампир решил пропить свой путь через все стриптиз-клубы города.
Когда мой академический отпуск растянулся на годы, я хотела устроиться на начальные позиции в фотогалереи. В Вавилоне есть парочка крутых мест, но, никого не удивлю, мама была не в восторге. Кажется, она сказала что-то вроде: «Я не для того тратила каждый цент на Белейр, чтобы ты зарабатывала на жизнь, разглядывая чужие картинки».
Впрочем, год назад вмешалась жена Норы, Фиона, и предложила мне место своей помощницы. Она, главный куратор «Виндзора», что на деле означает, она фанатка истории, которая путешествует по миру, часто произносит слово «гала-вечер» и каждый день носит туфли на высоких каблуках.
Когда вагон метро выезжает на мост Эребос через Разлом, мои сумки начинают сползать. Несмотря на то что коктейльное платье сейчас у меня на голове, я спасаю их от падения вытянутой ногой, словно лягушка языком ловит шальную муху. В этот редкий момент, когда мои тампоны и потная одежда для пилатеса не вывалились на чьи-то ботинки, меня захлестывает теплая благодарность за обостренные рефлексы охотника. Хотя я молюсь, чтобы второй кинжал, пристегнутый к бедру, не проткнул брюки. В этом месяце я не могу позволить себе новую пару.
В итоге платье надето, лоферы заменены на каблуки, и ни один пассажир метро при этом не пострадал. Я смотрю на туфли, кручу лодыжкой, чтобы получше их рассмотреть. В моей голове мама говорит: «Шпилька бы тебя не убила». А я в своей голове отвечаю ей: «Вообще-то, могла бы. Ты когда-нибудь гонялась за демоном на пятнадцати сантиметрах?» Две растянутые лодыжки научили меня, что платформа, единственный верный путь.
Я смотрю на цифровое табло, где отсчитываются оставшиеся остановки. Три до Вавилона. Проверяю прическу через камеру телефона и собираю длинные, черные как ночь пряди в низкий пучок. Поправляю брови. Осматриваю зубы. На часах 8:51.
Ужин был в восемь. Наверное, я ввалюсь в «Паутину» к 9:07, что для меня еще не так уж плохо. Может, Пенни даже не заметит.
Запах бекона заставляет мой желудок снова заурчать. Женщина в конце вагона уплетает завтрак-буррито одной рукой, другой придерживая двойную коляску. Ее глаза слипаются, пока она жует.
Завтрак-буррито в восемь вечера, моя тема.
Я лезу в сумку и хватаю свою камеру, чтобы незаметно щелкнуть мамочку с ее буррито. В этом кадре есть и изнеможение, и радость от идеального куска еды, когда он нужен тебе больше всего. Это чертовски по-человечески, и, как я часто пытаюсь себе напоминать, я тоже человек.
Поезд замедляет ход, и несколько пассажиров выходят и заходят. Осталась одна остановка. Слава богу.
– Они спят, так что… – говорит мамаша.
Когда я снова перевожу взгляд, мужчина в засаленном комбинезоне подсаживается к ней ближе, просит показать детей. Он подозрительный, глаза бегают туда-сюда, он судорожно чешет руку. Я слышу этот звук так отчетливо, будто его ногти скребут прямо у меня в мозгу.
Скрежет, скрежет, скрежет.
Я пытаюсь убедить себя, что он просто маковый торчок или грабитель с Юга Разлома. Но по коже пробегает дрожь, и сердце уходит в пятки. Я почти слышу, как добрая, всепрощающая Пенни заказывает для меня красное вино и говорит официанту: «Она будет с минуты на минуту… У нее очень ответственная работа». Интересно, они уже спели ей «С днем рождения»?
Но этот чешущийся, дерганый тип не наркоман и не грабитель. Я понимаю это мгновенно, как когда-то поняла, что раздавила жука. Вибрация под кожей. Скручивающее нутро желание, такое же настойчивое, как тогда.
Моя остановка наконец прибыла: 14-я Вавилонская. Я смотрю, как остальные пассажиры выходят из вагона.
Прощайте, везучие ублюдки.
Металлические двери закрываются, и теперь в вагоне только я, мамаша с буррито и демон.
Мои серебряные кинжалы приятно покалывают кожу, и я встаю, радуясь, что надела удобные каблуки.
ГЛАВА 2
Я стараюсь потягиваться как можно непринужденнее, пока иду к нему. Тело ломит. То ли от того, что я весь день горбилась над столом, то ли из-за оборотня, который надрал мне задницу две ночи назад, но, кажется, я сорвала спину. Двадцать один год – не слишком ли рано для такого?
Демон оценивает меня с плохо скрываемым раздражением. Он такой тощий, что я сразу заподозрила зависимость, но по мутным глазам и гнилым зубам видно, что это не тот высокосортный мак, которым славится Астера. Мозолистые руки и черная мазута на лбу выдают в нем работягу, хотя косо застегнутый комбинезон и россыпь синяков говорят о том, что он явно не лучший в своем деле. Чем бы он ни занимался, вряд ли он член Выводка.
Хорошие новости. На верную смерть у меня сегодня просто нет сил.
Выводок – это своего рода мафия, только высасывание душ здесь понимают буквально. Дикая клика демонов и нанятых ими мелких девиантов, которые служат по прихоти Верховного Тэйна, короля всех выродков. Подхалимы, предлагающие королю грубую силу в обмен на чувство принадлежности, власть и возможность причинять боль, утопая в удовольствиях. И, как любое закрытое общество, Выводок берет к себе только самых умных и жестоких, так что их непросто найти и еще труднее убить.
Хотя я не оставляю попыток. Когда на твоих глазах дюжина этих тварей убивает твоего отца, это накладывает определенный отпечаток. Кто-то назовет это местью, но мне ближе термин «дезинсекция». Я просто вношу свой вклад в очистку города, который зову домом. Моя мать прошла путь от члена районного совета до окружного прокурора в память о нем. Почему же моя вендетта менее благородна? Ладно, в моей больше жажды крови, зато ей приходится носить брючные костюмы.
Стоит признать, маме куда проще преследовать преступников, которые, как она думает, убили папу, чем мне – сражаться с демонами Выводка, которые сделали это на самом деле. Я чувствую облегчение от мысли, как мало она знает о смерти мужа. О тех больных, угрожающих существах, с которыми она делит этот город. Она, как и любой смертный, понятия не имеет, что по улицам рыщут девианты, пируя человеческими душами, кровью и плотью. Здесь, снаружи, царит жестокость, и я рада, что мать остается в неведении.
Я снова окидываю взглядом сального демона и прихожу к выводу, что этот мутный тип не тянет на элитное зло. Члены банды ставят клеймо, когда принимают сан, и хоть я не вижу его затылок под волосами, я уверена в своем анализе. Передо мной обычный низкоуровневый демон, изнывающий по душе.
И мне ненавистно то, как внутри начинает расцветать предвкушение. Я правда хочу спасти эту мамашу и ее детей, честное слово, но я бы не пропустила день рождения Пенни, даже если бы он сидел в этом вагоне один, только ради шанса проткнуть демоническую плоть своим серебром. Ярость на собственную природу вскипает во мне. Я охочусь не только ради спасения жизней, как другие. Я охочусь, потому что если я не буду убивать, я сломаюсь. Я заболею. И тогда я начну убивать людей.
Так же, как существуют девианты – любые существа, рожденные в глубинах подземного мира – существуют и лимантрийцы. Существа с душами, обладающие нечеловеческими способностями или внешностью, живущие здесь, бок о бок со смертными. Охотники – один из видов лимантрийцев, но я не просто охотник. Я – эон. Тип охотника, обладающий вторым зрением. Это значит, что я чувствую гул во всем теле, стоит мне оказаться рядом с девиантом. И извращенную, ноющую тягу к убийству.
По словам отца, мы, эоны, не очень-то ладим с остальными. Не то чтобы я знала наверняка, я почти не проводила времени с другими охотниками. Мы одиночки. Я знаю, что их должно быть больше. Пару раз я видела в тенях силуэты с кинжалами, но это редкость. Последние девять лет были только я и все порочные твари Астеры. Впрочем, это нормально. Мне нравится работать одной.
Когда я подхожу ближе, глаза демона вспыхивают красным. Кровавое кольцо вокруг обоих зрачков – единственный способ для обычного охотника отличить демона от смертного. Если только они не явят свой истинный облик с когтями и крыльями, что случается крайне редко. Отчасти поэтому они стоят на вершине пищевой цепочки девиантов – демонов труднее всего отличить от людей.
Идеальный пример: Мамаша с буррито и знать не знает, что парень, подсаживающийся к ней, пьет человеческие души.
Когда она смотрит на меня, в ее глазах вспыхивает облегчение. На ней толстовка, которую стирали столько раз, что логотип почти стерся, и леггинсы, покрытые катышками. Мне хочется предложить ей подушку и маску для сна, пока я прикончу этого парня.
– Мисс? – спрашиваю я своим лучшим голосом сотрудника службы поддержки. – Вы знаете этого человека?
– Нет, не знаю.
– Ой, да брось, дорогуша, – воркует демон. – Мне показалось, мы начали ладить…
– Давайте оставим женщину в покое, пусть доест свой ужин, идет?
Демон рычит на меня. Всегда испытываю легкий азарт от того, что девианты не могут отличить охотников от смертных. Обожаю наблюдать, как эта угрожающая спесь испаряется, когда я предстаю перед ними в роли их личного жнеца.
– Пойдемте, сэр, – уговариваю я. – Мы можем перейти в соседний вагон.
Его глаза вспыхивают еще ярче. Он в бешенстве. Какая удача.
Я уже начинаю придумывать оправдания для мамаши, когда он бросается на меня, выплевывая:
– Я никуда не пойду с такой сукой, как…
Я не даю ему договорить.
Мои кинжалы взмывают молниеносно, почти вскрывая ему горло. Мамаша с буррито визжит как банши. Не виню ее – я бы, наверное, тоже орала, если бы какая-то ассистентка из музея в коктейльном платье выхватила два серебряных кинжала и напала на мужика в метро.
Но демон быстр и уворачивается прежде, чем лезвие находит цель. Он снова ныряет вниз, не давая мне нанести точный удар в сердце или голову. Мы сцепляемся в драке, нас заносит на металлических поручнях и липких сиденьях. Я стараюсь увести его подальше от семьи. Дети в коляске разошлись в плаче.
Я целюсь ему в живот, но не успеваю – он отшвыривает меня ударом ноги. Голова врезается в армированное стекло окна, и боль эхом отдается в черепе. Он сильнее, чем я ожидала, а я выдохлась и голодна. Не в лучшей форме.
Демон тянется к моим клинкам, сообразив, что у меня их два, а у него ни одного – неплохая арифметика для такого парня. Я перекладываю оба ножа в правую руку, а левой со всей силы заезжаю ему по лицу. Два очка в пользу Вив: одно за амбидекстрию, второе – за силу охотника.
Он воет, хватаясь за нос, из которого хлещет кровь.
– Ах ты шлюха.
– Следи за языком, – рычу я, тяжело дыша. – Здесь дети.
Я перемахиваю через ряд пустых кресел. Мой правый кулак с зажатыми в нем клинками несется к его груди. Но он уворачивается быстрее, чем я успеваю среагировать, едва не споткнувшись о чье-то забытое пальто. Один кинжал скрежещет по металлическому поручню, и я слышу, как стонет древнее лезвие – от него с треском отлетает осколок.
Черт. Это были папины ножи.
Жар приливает к венам. Одной ярости достаточно, чтобы следующий удар достиг цели.
Когда демон, обезумев, бросается на меня, я хватаюсь за поручень и бью его ногой со всей дури. Он летит головой вперед прямо в ряд пустых сидений.
Сердце колотится, ноги начинают ныть, клинок сломан. Я надвигаюсь на него. Такой удар мог бы убить смертного. Но любой уважающий себя охотник знает: убить демона можно только чистым серебром в сердце или мозг. Ну, или когтями другого демона, которых у меня под рукой нет. Именно поэтому я ношу только серебряные украшения. Никогда не знаешь, когда между твоей жизнью и демоном останутся только серьги, которые папа подарил на выпускной в пятом классе.
Демон трясет головой, как мультяшный герой, вокруг которого скачут звезды. По его лицу видно, что с него хватит. И слава богу, потому что я на пределе.
Он дергает меня на себя, и я позволяю ему повалить меня. Мамаша позади ахает от ужаса – она думает, что сейчас увидит плохой финал этой схватки.
Рот демона совсем близко от моего. В подземном мире они живут вечно, но здесь, на нашей территории, им нужна здоровая доза человеческих душ, чтобы оставаться в строю. Он широко разевает пасть, чтобы выпить мою душу. Чтобы отправить меня в ад.
Не сомневаюсь, он нашел бы в моей потрепанной душе немало грешков. Говорят, карать грешников – истинная причина, по которой демоны обладают этой способностью, а я как один из тех сомнительных торговцев часами, у которых под полами плаща полно краденого товара. Любой грех на выбор, у меня есть всё. Зависть ко всем, кто родился без крови эона. Гордыня, унаследованная от матери-эгоцентрички. И столько затаенного гнева из-за смерти отца, что его хватило бы на питание небольшой, очень злой страны.
Но я не даю ему шанса.
Судя по его ошеломленному взгляду, он не знал, что для девианта душа, кровь и плоть охотника – это не просто сила, а экстаз, недоступный при поедании простого смертного. Его заминка от аромата моей души дает мне преимущество, на которое я рассчитывала. Я вгоняю уцелевший кинжал ему в сердце и чувствую собственный прилив восторга. Ничто не приносит такого кайфа, как этот смертельный удар. Ни секс, ни наркотики. Вообще ничто.
Дюйм за дюймом мой клинок красиво проходит сквозь первобытные сухожилия и мышцы, пока тело демона не обмякает на мне. Я хриплю под его весом, пытаясь отдышаться.
Прежде чем встать, я сдвигаю его голову, чтобы рассмотреть шею. Клейма нет.
Как я и думала – не из Выводка.
Я сталкиваю его в сторону и поднимаюсь, глядя на ошалевшую мать. Ее буррито давно шлепнулось на пол, и мы обе смотрим, как оно елозит по резине при остановке поезда, оставляя за собой след из фасоли и яиц. Она прижимает к себе детей с такой яростной защитой, что у меня замирает сердце. Ее лицо не в слезах. Челюсть не дрожит. Она – само воплощение решимости. Готова встать между нами и своими детьми хоть сотню раз. Она смотрит на меня так, будто я такой же монстр, как и то существо, от которого я ее спасла. И… она права. Словно бесконечный аттракцион, с которого нельзя сойти, мой триумф снова превращается в стыд.
– Не пугайтесь, – говорю я как можно спокойнее, хотя дыхание все еще сбоит. – Я из правоохранительных органов. Этот человек – преступник, за которым мы давно охотились.
Я кошусь на станцию, где люди уже готовятся войти в вагон.
– Пожалуйста, выходите на платформу.
Двери метро со скрежетом открываются. Одна остановка до «Паутины». Придется бежать. Боже, как я устала.
Женщина не шевелится. А в вагоне все еще лежит труп демона.
– Ну же, мем, – говорю я ей. – Все будет хорошо.
Она шарахается, когда я подхожу ближе.
– Он мертв?
– Нет, – лгу я. – Просто без сознания. Позвольте мне проводить вас. Я уже вызвала маршала путей.
Насколько мне известно, никаких маршалов путей не существует. Но мать в таком шоке, что просто кивает. Я помогаю ей выкатить двойную коляску на платформу.
– Вы сможете добраться до дома?
Она снова кивает, поправляя детей в креслах. Сестры. Разница меньше года, я бы сказала.
– Сколько им?
Наконец ее взгляд немного смягчается.
– Восемь месяцев и восемнадцать.
Тепло разливается в груди. Несмотря ни на что, я рада, что была здесь сегодня. Вот ради чего отец учил меня всему этому.
– У меня тоже есть сестра. Правда, она на пять лет старше.
Она слабо улыбается. Я вижу, как на нее накатывает усталость.
– Спасибо, офицер.
Мамаша в оцепенении укатывает дочерей, исчезая в толпе. Я стою у автоматических дверей, направляя людей в другие вагоны, пока не остается никого. Мне повезло – на этой остановке не так много желающих ехать дальше. Сквозь стекло я успеваю заметить, как холодное тело демона рассыпается в облачко пепла. Был – и нет.
Я уже собираюсь рвануть через платформу, как вдруг волоски на затылке встают дыбом.
Странное чувство, когда на тебя смотрят. Не думаю, что это фишка охотника или эона. У каждого бывало это жуткое ощущение чужого взгляда на затылке. Но, возможно, именно гены охотника заставляют меня резко обернуться и инстинктивно найти эти глаза в толпе. Мой взгляд цепляется за фигуру в соседнем вагоне. В тенях мало что можно разобрать, но я знаю: кто-то наблюдал за мной. Я чувствую это кожей. Еще один девиант?
Перед тем как поезд трогается, я готова поклясться, что тень машет мне рукой.
Я отмахиваюсь от пробежавшего по телу холода и направляюсь к «Паутине».
ГЛАВА 3
От праздничного ужина в честь дня рождения Пенни остались лишь тарелки с недоеденным тортом-конфетти и брошенные бокалы из-под ярко-зеленой маргариты с кристалликами соли на ободках. Столы завалены пластиковыми приборами и мешалками в виде бутафорских отрубленных пальцев. «Паутина» – лучший бар в городе, и я на куски порву любого, кто посмеет не согласиться. Конечно, мы с Пенни предвзяты, ведь мы живем в двух пролетах выше, а владелец пускал нас сюда еще до того, как нам исполнилось восемнадцать. И да, арендодатель сделал нам скидку из-за шума, вездесущих запахов бара и редких пожаров на кухне, но нас это ни капли не смущает. Здесь находится единственный караоке-автомат по эту сторону Разлома, безлимитные палочки из моцареллы и уютные, потрепанные кожаные диванчики.
Но самое лучшее в «Паутине», это ее стиль, напоминающий хэллоуинскую вечеринку пятидесятых или эпизод старого черно-белого шоу о семейке жутких монстров в пригороде. Облезлые готические обои, напольные часы, чучела сов и висячие летучие мыши. Именно этот унылый, затрапезный декор позволяет бару оставаться главным секретом Полугорода. Сюда никто не заходит, кроме нас, и то, как заведение умудряется не прогореть, остается одной из прекрасных загадок жизни.
Пенни и ее стайка обычных друзей – парочка богатых приятелей детства и коллеги из начальной школы, где она преподает рисование, – с отчаянным усердием распевают одну из любимых поп-песен именинницы.
Пенни выглядит божественно. Она всегда так выглядит, но сегодня особенно. Ее завитые соломенные волосы взлетают, когда она поет в микрофон, влажный блеск пота покрывает нос и лоб от душной летней ночи и старательного пения в унисон. Щеки порозовели от слишком большого количества этих нелепых зеленых маргарит, иначе ей бы ни за что не хватило смелости орать гимны герл-бендов перед редеющей толпой. Платье, крошечное, блестящее и светло-голубое, подчеркивает ее пышные формы. Я достаю камеру и делаю снимок в самый разгар песни, когда ее рука прижата к груди, а глаза зажмурены от радости.
Это всё, чего я могла бы желать для своей лучшей подруги на ее двадцать второй день рождения. Жаль только, что я всё пропустила.
Я набираю побольше воздуха и подхожу к Джеймсу, пока он оплачивает счет в баре.
– Привет.
Когда он подпрыгивает чуть ли не на метр, я снова вспоминаю, что свою возросшую скорость, ловкость и рефлексы нужно использовать против девиантов, а не против парня.
– Эй, – выдыхает он, целуя меня в макушку. – Нам тебя не хватало.
С такими же рыжевато-коричневыми волосами и плющево-зелеными глазами, как у сестры, Джеймс похож на квотербека из сериала о школьной футбольной команде в маленьком городке. Добрый, безобидный, умеренно красавчик.
– Разве настоящий праздничный ужин, это не те друзья, которых мы завели по пути?
Джеймс в недоумении наклоняет голову, и я задаюсь вопросом, зачем я вообще пытаюсь шутить.
– Скажи мне, что она не расстроилась.
Я плюхаюсь на барный стул рядом с ним и бросаю все свои сумки на пол.
Он переводит взгляд на сестру, и мы наблюдаем, как Пенни едва не влетает лицом в обмотанный искусственной паутиной музыкальный автомат, выбирая следующую песню. Мы оба шумно выдыхаем, когда она благополучно хватается за витрину.
– Нет, – наконец говорит Джеймс, кладя ободряющую руку мне на поясницу. – Ей весело.
Это ранит, но, думаю, именно это я и хотела услышать.
– И все же, я бы хотел вытащить ее из этой дыры.
Джеймс убирает другую руку с барной стойки и вытирает пальцы коктейльной салфеткой от чего-то липкого.
– Вас обеих.
Раздражение прошивает меня насквозь.
– Нам здесь нравится. Пенни не хочет жить в душном пентхаусе к Северу от Разлома, за который платят твои родители. Ты не сможешь подкупить ее, чтобы она переехала.
Глаза Джеймса расширяются.
– Я не… я больше не буду предлагать.
Чувство вины затапливает меня.
– Прости. Просто мама только что вынесла мне мозг по тому же поводу. А еще утром оставила коробку с папиными вещами.
