Текст книги "Полугород (ЛП)"
Автор книги: Кейт Голден
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 25 страниц)
Всего месяц назад я бы с радостью сама нанесла ему эти увечья. Я не думала, что что-то изменилось, но, видя его сейчас… защитный порыв ноет в моих конечностях. Он получил эти травмы, спасая жизни людей.
– Как вы все держитесь? – спрашивает он.
По трибунам проносится ворчание. Похоже, сегодня ни у кого нет настроения подкалывать друг друга.
– Кто-нибудь хочет направить свою печаль в фехтование?
София кусает губу. Кто-то кашляет. Даже Эллиот, сидящий рядом с нами, просто проводит рукой по своим волосам Адониса. Если он не хочет размахивать оружием, значит, боевой дух на нуле.
Я готовлюсь к демонической порции яда. Рид сейчас начнет распекать нас за то, что мы напуганы, слабы и робки. Никто из нас сегодня не ведет себя как охотник.
Но он говорит только:
– Я так и думал. Поэтому я привел с собой друга.
Это заставляет нас выпрямиться на наших траурных, поникших сиденьях. У Рида не бывает друзей.
Рид подает знак кому-то, ожидающему в проходе, который наверняка вел в помещения гладиаторов столетия назад. Вместо умасленного Рассела Кроу мы с удивлением видим выходящего профессора Кроули, который вкатывает ящик, накрытый темным холстом.
Мурашки мгновенно рассыпаются по моей коже.
– Доброе утро, студенты. – Кроули ухмыляется, его металлические зубы мерцают в свете факелов. Еще достаточно рано, и солнце еще не взошло над головой. – Маленький сюрприз для вас сегодня. Для тех, кто на моем курсе в этом семестре, возможно, в меньшей степени.
И я уже знаю. На прошлой неделе мы экспериментировали с различными тониками на яде оборотня. Клетка за ним гремит и лязгает. Низкое рычание эхом разносится по арене. Мой пульс учащается.
Рид скрещивает руки на груди.
– Кто хочет попытать счастья с «Волчонком»?
Мое тело вибрирует от искушения. Погрузить серебро в спутанный, грубый мех. И после того, как меня исключили из его священных ночей полевых тренировок, я бы с удовольствием показала Риду, насколько я готова справиться со всем, что он нам подбросит. Но если мой отец и научил меня чему-то, так это тому, что, как бы мы, эоны, ни жаждали битвы, никогда нельзя совершать вынужденных ошибок. Нет никакой причины подвергать себя опасности из-за эго или желания утолить жажду крови. Мы сражаемся с девиантами, чтобы спасать жизни. А это – совсем другое.
Однако остальные студенты, похоже, получили иную установку. Руки взмывают вверх по всем трибунам, они жаждут доказать свою состоятельность, забыть ужасы прошлой недели. Неумолимые глаза Рида сканируют толпу. Подняты все руки, кроме моей… и Питера.
– Питер, – произносит он. – Ты следующий.
Питер бледнеет рядом со мной. Рука Софии инстинктивно дергается к его плечу. Но он встает, сжав челюсти, и проходит мимо неё, чтобы сбежать вниз, на пол арены.
– Ты когда-нибудь видел оборотня, Питер?
Мой живот скручивает.
Питер кивает Риду, его горло дергается от сглатывания.
– Видел, как моя мама убила одного.
Он видел его однажды? Я сражалась как минимум с тридцатью оборотнями и до сих пор чувствую, как напрягаются мои мышцы.
– Проклятье, – шепчет нам Эллиот. – Я никогда не видел оборотня.
– Как? – шепчу я в ответ. – Они же повсюду.
– Только не у океана.
– И даже зимой, – добавляет София. – Там, откуда мы с Эллиотом, ликантропы особо не встречаются.
Думаю, в этом есть смысл. Я не знаю многих волков и пантер, которым нравились бы песок и прибой.
– Астера забита ими.
Эллиот закатывает глаза.
– Твой город построен прямо над Разломом. Астера забита вообще всем.
На полу арены Рид предлагает Питеру целый шведский стол из оружия, отполированного и аккуратно разложенного на такой стойке, которую можно встретить в тренажерном зале. Он выбирает серебряный короткий меч, и это правильный ход.
Очевидно, Питер провел исследование: оборотни подобны демонам – серебро в сердце или голову гарантирует убийство. Но в отличие от демонов, оборотни могут умереть и от естественных причин. Когда нет полнолуния и они просто обычные люди, такси Астеры, слишком быстро завернувшее за угол, может сбить одного из них так же, как и любого из нас.
На самом деле, именно это может быть причиной моей тошноты. Я всеми руками за уничтожение бестий и гулей. Бессмысленные, зловещие монстры, нацеленные на убийство невинных? Без проблем. Это заводит меня посильнее собственного парня. Вампиры и демоны – тоже. Хотя они ходят, говорят и выглядят как люди, их интересует только похищение душ и питье крови, а это в моем понимании недопустимо. Хуже того, когда они не используют людей в качестве белковых коктейлей, они наслаждаются худшим, что может предложить человечество – насилием, жестокостью, гедонистической порочностью. Вот почему мне трудно поверить в игру Рида в духе «я-не-беру-души, я-один-из-хороших-парней». Это просто не в его природе.
Но оборотни, вендиго, все прочие ликантропы – у них есть чисто человеческая форма. Некоторые были обращены против своей воли и вынуждены были примириться со своей новой судьбой и прошлой человеческой жизнью. На самом деле я не знаю никого подобного, но отец однажды рассказывал, что знал обращенную пантеру-оборотня. Тот приковывал себя цепями каждое полнолуние и жил относительно нормальной жизнью страхового брокера остальные двадцать девять дней в месяце.
Конечно, некоторые не обращены. Некоторые рождаются девиантами. И эти ублюдки меняются не только в полнолуние, но и когда им, черт возьми, заблагорассудится. Проблема в том, что ты просто не знаешь, с каким типом оборотня сражаешься, пока не начнешь, а это значит, что я убиваю их только тогда, когда на кону стоит человеческая жизнь. Помните: никаких вынужденных ошибок?
– Готов? – спрашивает Рид Питера.
Тот кивает, стиснув зубы. Страх ясно читается на его лице, пока он смотрит на гремящую клетку, и мой живот снова делает сальто.
Рид кивает профессору Кроули, который сам изучает Питера, будто не доверяет суждению Рида.
– В любой момент, Максвелл, – тянет Рид.
Кроули даже не огрызается на него. Он просто встречается взглядом с Питером и говорит тихо:
– Ты готов к этому, малыш?
Питер кивает, непоколебимый, даже когда его руки дрожат, и Кроули срывает темную простыню с металлической клетки. Внутри, как и ожидалось, взрослый оборотень с пеной у рта. Оборотни не так похожи на волков, как заставили нас поверить «Сумерки». Оборотни ходят на тонких, жилистых задних лапах, у них светящиеся желтые глаза-бусинки и размах рук длиннее обеденного стола. Их лица и грудь массивные и волосатые, но всё еще человекоподобные – смесь человека и зверя, к которой даже я, будучи охотником, так и не привыкла.
И они точно не выглядят как симпатичные подростки с компьютерным прессом, когда превращаются обратно. Иногда перед тобой просто остается выпотрошенный труп дородной пожилой женщины, в которой ты узнаешь местного библиотекаря. Можете представить, как это дезориентирует – осознать, что ты только что пронзил женщину, которая помогала тебе найти книгу о переменах в твоем теле?
Тот оборотень, на которого я смотрю, тоже выглядит злобным. Клочковатый коричневый мех, капающая клыкастая пасть, шрамы и окровавленные когти говорят мне, что он побывал не в одной такой схватке. Кроули открывает ящик и отступает. Но зверя не интересует ни он, ни демоническая плоть Рида. Не тогда, когда перед ним стоит дрожащий, сглатывающий охотник, направляющий на него меч.
Оборотень принюхивается. Питер стоит на месте. На арене воцаряется мучительная тишина.
Пока оборотень не бросается в атаку.
Некоторые из сидящих вокруг меня ребят отшатываются назад на трибуны, на случай, если дело примет дурной оборот, но я прикована к своему месту.
Питер делает первый выпад клинком. Это техничный, классический удар, как когда он сражался с врайтами, и трибуны взрываются одобрительными возгласами. И инструкциями тоже. «Бей в яремную вену! Береги бок! Сначала по лапам!»
Но, к моему облегчению, Эллиот и София молчат. Я бы на самом деле подумала, что София будет подбадривать, но у неё каменное лицо, пока она наблюдает за тем, как Питер маневрирует мимо неуправляемого зверя. Может быть, это делает нас плохими товарищами, но мы трое полюбили нашего местного умника и не хотим видеть, как его, черт возьми, калечат.
Питер получает удар когтями в плечо, и его крик боли заставляет меня встать прежде, чем я понимаю почему.
– Сядь, – призывает София, дергая меня за рукав.
Но я не могу. Моя кровь эона вопит в жилах. Зверь избивает Питера. И он совершает ошибки новичка. Целится только в сердце и не думает о том, чтобы обездвижить перед убийством. Тем временем волк наслаждается игрой со своей едой. Проводит своими ужасными когтями по спине Питера и по икре. Каждый вскрик Питера еще сильнее заставляет мои зубы скрежетать.
Рид выкрикивает указания, которым Питеру трудно следовать. Я перевожу взгляд на Кроули и замечаю, что он начинает мерить шагами пространство, его наполовину серебряная рука сжата в тугой кулак. Но его глаза лишь изредка косятся на Рида, который наблюдает за боем со скрещенными руками и карающим взглядом.
Чему это вообще кого-то учит? Всё, чему я учусь, это тому, как медленно умирать от рук девианта.
Питеру удается сделать один четкий порез на лохматом предплечье волка. Он получает несколько бурных возгласов из толпы, но этого недостаточно. Он только разозлил существо. Волки – очень гордые создания. Если раньше он забавлялся с Питером, то теперь он настроен на убийство.
Зверю требуется меньше секунды, чтобы прыгнуть. Он сбивает Питера на пол одним махом, раздается глухой удар. Рядом со мной София делает вдох, полный чистого ужаса.
Питер защищает грудь, зажав свой короткий меч между зубами оборотня, но его руки дрожат, а дыхание слишком частое. Мои пальцы дергаются у кинжалов. Мое зрение застилает алый цвет.
Больше никто не кричит.
А Рид нихрена не делает. Даже после прошлой ночи, когда мы потеряли двух студентов. Одного из этого самого класса.
– Он убьет Питера, – выдыхаю я.
Я перевожу взгляд на небо, но оно всё еще затянуто пеленой утреннего тумана. Невозможно определить время. Черт.
Волк запрокидывает голову назад и…
Я даже не планировала прыгать с трибун. Но когда зверь выбивает меч из рук Питера, я уже на полу арены и оттаскиваю рычащего оборотня назад за шерсть.
ГЛАВА 24
– Назад, Вив! – ревет Рид. – Это не твой бой!
Я вонзаю локоть в почки зверя.
– Это всегда мой бой.
Питер выбирается на свободу и ползет к своему мечу, прижимая руку к ране в боку. Если бы это были зубы волка, а не когти, он бы обратился. Слишком, черт возьми, близко.
Оборотень разворачивается – клыки всего в паре дюймов от моей кожи – и издает вой из самой глубины легких. Он делает выпад, и один удар этой могучей лапы в мой бок сбивает меня с ног. Мои кости кричат от боли, но я уже вскочила, кинжалы обнажены и мелькают в воздухе, пока я дюйм за дюймом тесню существо назад. Удар по лапе. Еще один – под колено. Медленное нанесение ран, которые ослабляют тварь, но не убивают.
Существо рычит от ярости, и мне в нос бьет резкий запах сырого мяса и моркови. Но не гнили. Не тот запах человеческой плоти и крови, которым смердят оборотни, которых я обычно убиваю.
Это существо поймали и кормили с единственной целью – для изучения на занятиях Кроули. Во мне может бурлить жажда крови эона, но это кажется мне несправедливым.
Мои глаза снова находят лоскут серого неба над нами. Сквозь него начинает пробиваться полоска бледного солнца. Должно быть, уже почти семь. А луна в пятницу вечером была почти полной, взирая на ужасы нежити. Если я правильно помню, игра началась в семь вечера… Я сражалась с достаточным количеством оборотней, чтобы знать: эти двенадцатичасовые окна соблюдаются очень строго. А значит, в любую минуту…
Когда волк в следующий раз бросается на меня, я не направляю на него клинки, я бегу.
Я слышу, как толпа студентов издает растерянные вздохи. Шок, тревога…
Я несусь к трибунам на другой стороне арены, позволяя существу преследовать меня на четырех лапах. Быстрее, быстрее. Я работаю ногами, на ходу формулируя свой полусырой план. Мне не удастся обогнать зверя, но если я права, мне нужно всего несколько секунд…
Арена превращается в пятно из кричащих студентов и разрушающегося белого камня. Я прыгаю со скамьи на скамью, всё выше и выше. А затем обратно вниз, на мягкую землю. Мы проносимся мимо стойки с оружием и мимо клетки существа. Я чувствую его горячее дыхание на своих лодыжках. Слышу скрежет его клыков. Я вонзаю кинжал в ладонь, пока не выступает кровь, затем покрываю серебро красным и разбрызгиваю её по пыльному каменному полу.
Оборотень, как и любой псовый, думает прежде всего носом. Мои мышцы горят при каждом тяжелом шаге. Оборотень остановился, чтобы принюхаться. Я не оглядываюсь. Я не перестаю бежать. Я взлетаю по трибунам на самый верх колизея, увеличивая дистанцию между собой и волком насколько возможно. Тяну время…
Но я израсходовала всё время, которое купила мне кровь. Теперь он несется прямо на меня, злой, голодный и свирепый. Я спотыкаюсь о каменные сиденья, изворачиваюсь, задирая голову назад, чтобы видеть рычащее, брызжущее слюной существо, и сжимаю кинжалы, приближаясь к вершине колизея. Если это не сработает, если он прирожденный оборотень, а не обращенный, мне больше некуда будет бежать.
Внезапно рычание сменяется воем пронизывающей до костей. Я оборачиваюсь и вижу зверя, скорчившегося позади меня, воющего и бьющегося в конвульсиях. Он меняется под жарким восходящим солнцем. Сейчас 7:00 утра. Ровно двенадцать часов после захода солнца.
Отступая назад, я дышу так глубоко, как только могу, несмотря на то что легкие горят, а рана на руке пульсирует. Грубый мех превращается в кожу. Желтые глаза становятся тусклыми и слезящимися. И в позе эмбриона лежит не зверь, а человек. Взрослый мужчина, нагой, в шрамах, кашляющий и пытающийся отдышаться. Мне самой не хватает воздуха даже на вздох облегчения.
Только тогда я осознаю, что студенты на другой стороне арены аплодируют. Хлопают и кричат. Топают ногами на трибунах. София и Эллиот кричат громче всех. Даже Питер, который, как я думала, мог устыдиться моего не запланированного спасения, одаривает меня благодарной улыбкой, вскинув руку в триумфальном жесте, пока пикси прижимает светящийся компресс к его боку.
Рид уже бежит вверх по ступеням ко мне. Я готова к ярости на его лице. Я, именно я, испортила его план урока своим альтруизмом. Но когда он вскидывает подбородок, я вижу, что это не выражение гнева или грядущего наказания… Это выражение страха.
И прежде чем я успеваю понять почему, я падаю…
Моя расшибленная коленная чашечка ударяется о каменное сиденье позади меня. Мужчина, рыча и плюясь, хватает меня за волосы и бьет кулаком в живот прежде, чем я успеваю схватиться за кинжалы.
– Гребаная охотница… – Он замахивается, и я сжимаюсь, ожидая удара. – Держала меня взаперти! Я тебя, сука, убью…
Но всё заканчивается быстрее, чем началось.
Мужчина хрипит и дергается от шока, прежде чем скатиться с меня. Кровь капает из его рта на камни. Его мясистое, раздутое тело падает грудой, в спине торчит серебряный меч.
Я отползаю в сторону с широко открытыми глазами. Рид стоит надо мной, пытаясь отдышаться. Он тяжело сглатывает. Его рука покрыта волдырями от того, что он держал клинок.
На арене снова воцаряется тишина.
– Занятие окончено, – объявляет Рид, сухо и решительно. Он не сводит глаз с моего лица.
Один студент откашливается и спрашивает:
– Вообще-то… у меня был вопрос про оборотня…
– Я сказал, – рявкает Рид, – занятие окончено.
Они покидают пространство в звенящей тишине. Включая Кроули.
Я не могу больше выносить взгляд древних голубых глаз Рида. Не тогда, когда в них столько гнева. Гнева и чего-то еще. Чего-то мучительного. Будто это было слишком рискованно даже для него.
Поморщившись, я поднимаюсь и спешу вниз по трибунам, чтобы забрать свою кожаную сумку на другой стороне. Мне нужен ибупрофен и горячая ванна.
Он вздыхает, следуя за мной по ступеням.
– Что? – ворчу я.
– Это было эффектное выступление. – Его голос холодный, как морозный утренний воздух.
– Охота – это не выступление. И к ней не стоит так относиться.
– Ты думала, это именно оно и было?
Да, во мне живет подспудное, почти постоянное, жгучее желание убивать, но мне это в себе не нравится. Я даже не хочу убивать собственного лобстера на ужин. Я не верю в бойню ради забавы, даже если мои инстинкты велят мне уничтожать вещи ежедневно.
– Не задавай вопросов, на которые не хочешь знать ответы.
Я осторожно накидываю сумку на плечо, но вес всё равно заставляет колено вскрикнуть от боли. У меня сейчас появится очень труднообъяснимый синяк. Может, скажу Джеймсу, что променяла пилатес на джиу-джитсу.
Когда я поворачиваюсь к Риду, он изучает меня с тихим интересом.
– Почему ты не убила обращенного, когда у тебя была возможность?
Обращенного.
– Вся эта ваша кастовая система видов – просто ужас. Даже среди девиантов. Вы все одинаково отвратительны.
– Не переводи тему.
– Я убиваю, чтобы спасать жизни. Не ради спорта.
– Ты не убила его, хотя он был девиантом. Который пытался убить тебя.
Я морщусь, пытаясь прохромать мимо него.
– Некоторые оборотни не ведают, что творят. Некоторые приходят в ужас, видя, что они наделали, когда превращаются обратно.
– Даже если он прекрасный смертный, обращенный девиант всё равно рано или поздно убьет. Всегда.
Я замираю на месте и прищуриваюсь.
– И всё же, когда я применяю эту логику к тебе, тебя это почему-то раздражает.
– Мне плевать, что ты обо мне думаешь, охотница. Я просто хочу, чтобы ты делала свою работу и делала её правильно. Убивай девиантов, когда положено. Не лезь, когда не положено. Хватит строить из себя героя, чтобы почувствовать свою значимость.
Он произносит эти слова так, будто это просто наблюдение. Без злобы или сочувствия.
Но горячий, липкий гнев всё равно поднимается внутри меня. Безрассудный и сворачивающийся кольцами, потому что чем быстрее он движется, тем меньше времени остается на страх перед тем, что в его жестокости есть доля правды.
– Я не могла просто сидеть там, пока…
Его глаза вспыхивают.
– Я бы не позволил ничего сделать с Питером.
– Ну, у тебя в себя больше веры, чем у меня в тебя.
Рид ничего не говорит, его взгляд скользит по моему избитому телу и возвращается к моим глазам.
– Я ведь спас тебя, не так ли?
Как бы это ни бесило, он прав. Я засовываю сжатые в кулаки руки в карманы и резко вдыхаю. Он может думать обо мне что угодно, но я провалюсь на месте, если дам ему удовольствие оказаться правым. Я не могу покинуть эту арену, пока не закрою этот долг.
– Спасибо, – выдавливаю я сквозь зубы. – За то, что не дал мне умереть.
Рид игнорирует меня, подходит, чтобы поднять брошенный меч Питера за кожаную рукоять, и вытирает кровь о свои штаны в районе бедра. Я кусаю язык до боли, затем топаю туда, где он стоит, несмотря на пульсирующее колено.
– Я серьезно, – говорю я, хватая его за предплечье. Его ключ-карта свисает из кармана спортивных штанов. Сердце колотится под рубашкой. – Спасибо.
Взгляд Рида приковывается к моей руке на его коже, будто я его отравляю. Затем его глаза, окаймленные отчаянным, жадным красным цветом, впиваются в мои. От этого зрелища у меня перехватывает дыхание. Я чуть не задыхаюсь воздухом. Я никогда не видела его голодным.
– Тебе нужно перестать это делать, – произносит он так тихо, что я едва слышу. Я так потрясена, что моя рука не двигается. Никто из нас не двигается.
Он удерживает мой взгляд со смертельным спокойствием, разжимая мои пальцы на своей коже. Один, затем другой, затем третий. Этот красный цвет всё еще горит. Он всё еще смотрит на меня.
Я прихожу в себя как раз вовремя, чтобы осознать подвернувшуюся возможность. Я удерживаю его хищный взгляд, пока просовываю ключ-карту, висящую на петле его пояса, в свой карман. Его красные глаза так и не покинули моего лица.
– Пора уходить, – говорит он мне сквозь стиснутые зубы. Ничего не заметил. Слишком заинтересован моей душой.
Я поднимаю руки и отступаю. Мне не нужно повторять дважды.
ГЛАВА 25
Питер всё еще прихрамывает, когда мы проходим через кирпичные стены обратно в Старый кампус. Я и сама не в лучшей форме из-за ноющего колена, но теперь у меня есть ключ-карта для доступа к архивам, а значит, моему избитому телу придется подождать. Однако один вопрос не дает мне покоя.
– Почему Кроули не убил того оборотня?
Питер смотрит на меня. Его глаз начинает заплывать.
– Ты имеешь в виду, зачем держать его в подземельях после того, как мы закончили урок на прошлой неделе?
Ореховые глаза Эллиота загораются озорством.
– Может, Харкер ставит над ними эксперименты?
– Как в лаборатории Франкенштейна? – говорит Соф, шевеля пальцами в его сторону. – Кто-то проникается духом Хэллоуина.
– Я серьезно, – говорит Эллиот, собирая свои выгоревшие пряди в мужской пучок. – Может быть, у них тут какая-то программа реабилитации для обращенных девиантов.
– Вообще-то, – говорит Питер, – в нашей с Китти летней программе я писал итоговую работу о Сирабраксе8, и в тех редких случаях, когда оно применялось, контрзаклинание, снимающее его, забирало с собой некоторые способности. Может быть, Старейшины изучают темную магию, чтобы проверить, может ли Сирабракс лишить девианта его девиантности. Или… Вив?
Питер, должно быть, замечает мое ошеломленное молчание. Я с трудом подбираю слова.
– Что ты сейчас сказал?
– Лишить девианта его девиантности?
В мире существует что-то, способное превратить существо в смертного? Чувство вины нахлынуло почти так же быстро, как и сама идея. Какому охотнику вообще придет в голову мысль об освобождении от своих обязанностей?
– Сирабракс. – Я качаю головой. – Что это такое?
– Это тип заклинания. Самая мощная форма темной магии, – говорит Питер. – Та власть, что способна разрывать грани реальности… Она проклинает любого, кто ею владеет, невыносимым безумием.
Как тот первый Верховный Тан, который вырвал Разлом. Его привычку поедать печень не забыли до сих пор.
– Это то, что использовали, чтобы расколоть Разлом? Сирабракс?
Питер кивает.
– И как любая темная магия, она должна быть наложена обращенной ведьмой.
– То есть любая ведьма, перешедшая на темную сторону, может выучить это заклинание и положить конец жизни в том виде, в каком мы её знаем? – спрашивает Эллиот, немного напуганный.
– Нет, нет. – Питер потирает опухший глаз. – Сирабракс уникален. Для него требуются сложные ингредиенты, которые нужно варить вместе с заклинанием. И мы говорим об ингредиентах, на сбор которых могут уйти столетия. Вдобавок к этому ведьме-девианту нужен носитель, в которого она поместит заклинание. Сваренное зелье впитывается в их кожу.
– Ладно, теперь я думаю, что мы слишком увлеклись духом Хэллоуина, – говорит София.
– Дальше – хуже, – сообщает ей Питер.
И я знаю, что будет дальше. Любая темная магия требует жертвы.
– Сила заклинания переходит к тому, кто убьет носителя. Иногда это называют магией крови или магией носителя, но техническое название из Старого Света – Сирабракс.
Я знала о темной магии, которую могли варить и накладывать обращенные ведьмы, убивавшие невинных, но я ничего не знала о том, что носители используются как человеческие сосуды.
– Какое отношение Сирабракс имеет к экспериментам над девиантами?
Питер только жмет плечами.
– Это было лишь предположение, а не выполнимый эксперимент. Мало того что тебе понадобится обращенная ведьма для наложения заклинания, так еще и Сирабракс может снять только та самая ведьма, которая наложила её изначально. Академия Харкер никогда бы не стала сотрудничать с ведьмой-девиантом на своей территории.
– Верно, – киваю я, кусая губу.
– И зафиксирован лишь один случай, когда такое вообще было возможно, – продолжает Питер. – Вне Разлома, конечно. Тот, на который я ссылался в своей работе, произошел сотни лет назад. Сирабракс был внедрен в эона и извлечен до того, как его успели убить, и, судя по всему, заклинание извлечения забрало с собой силы эона. Он превратился в человека… но это был Древний Египет, и я не уверен, насколько точен был перевод иероглифов…
Но мой разум замер. Всё в точности так, как говорилось в той книге по биологии лимантрианов из библиотеки. Какая-то темная магия может удалить генетику охотника.
Я не такая праведница, как Фиона или Пенни, Нора или мой отец. И не потомственный охотник, как София, Эллиот, Питер или даже Китти. Мною не движут исключительно ответственность и честь. Я охочусь, потому что вынуждена. Потому что во мне живет отвратительная, постоянная, компульсивная потребность убивать. Но если каким-то образом возможно избавиться от моего гена эона…
Я думаю о том, чтобы наконец начать жить своей жизнью. Я могла бы перестать обдумывать всё в соотнесении с моей неизбежной кровавой смертью. Перестать просыпаться посреди ночи от парализующей жажды крови. Освободиться от бушующих эмоций. Стать настоящей подругой для Пенни, а не кем-то, кто постоянно придумывает ложь и сбегает с праздничных ужинов, чтобы колоть тварей в темных переулках. Я могла бы стать еще лучшим другом для Софии, Питера и Эллиота. Я могла бы быть их Пенни. Смертной, счастливой, целостной. Я могла бы заниматься фотографией – одной из немногих вещей, которые действительно заставляют меня чувствовать себя человеком. Может быть, у меня даже могли бы быть настоящие отношения с кем-то. Может, это был бы Джеймс, а может, и нет, и это тоже было бы нормально.
И да, мысль о потере одной из немногих нитей, связывающих меня с отцом, прошивает меня насквозь. Так больно, что я чуть не сгибаюсь пополам. Но его здесь нет. Его больше никогда не будет. И он лгал мне, скрывал от меня весь этот мир. Скрывал от меня свое настоящее имя. И если бы я была смертной, возможно, моя мать – родитель, который всё еще жив и здоров, – действительно снова бы полюбила меня. Я не уверена, как это связано – она ведь не знает, что я охочусь на девиантов, – но всё же… Кажется, что отказ от убийства монстров мог бы только наладить отношения между нами.
Я не была бы связана долгом. Ни желанием убивать. Я была бы свободна.
– Как его сварить? – спрашиваю я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало отчаяние.
София настороженно посматривает на меня.
– Понятия не имею, – говорит Питер. – Подобная информация не совсем доступна студентам. Это всё равно что спрашивать, как собрать ядерную бомбу.
Я выдыхаю с легкой улыбкой. Я нормальная. Всё в порядке.
– Конечно.
Удовлетворенный Питер продолжает идти к общей зоне.
Колокольня бьет, эхом разносясь по свежему кампусу, так же непоколебимо, как и моя новая решимость. Всё это время способ существовал. Не легкий способ. Не тот, который я могу попробовать в ближайшее время или без риска для жизни. Но всё же способ. Тонкий, почти невыполнимый, смертельно опасный способ из разряда «список ожидания длиною в десятилетия». Заноза надежды вонзилась мне под кожу: это всё, о чем я никогда не позволяла себе мечтать, и я нашла это здесь, в Харкере.
– Ладно, мистер Энциклопедия, – говорит София. – У нас есть к тебе еще один вопрос.
Она подталкивает меня, и я подхватываю сигнал. Он в хорошем настроении, несмотря на свои травмы. Обучение нас, кажется, так на него действует. Пора разузнать про клинки.
– Питер, ты не знаешь, из-за чего мои кинжалы могли внезапно начать… обжигать?
– Я уже говорил тебе проверить это у пикси в лазарете, – ухмыляется Эллиот. – И всегда носи ножны.
София фыркает.
– Что ты имеешь в виду под «обжигать»? – спрашивает Питер.
– После заклинания зомби я просто держала их, и вдруг они стали горячими как угли. И светились так же. Прошло добрых две минуты, прежде чем я смогла снова взять их в руки… – Я смотрю на древнее серебро на своем поясе. – Но с тех пор они в порядке.
Питер заинтригованно поднимает бровь.
– Можно посмотреть?
Даже со своим заплывшим глазом он бережно осматривает серебро, замечая резьбу на рукояти. Уголки его губ опускаются, и я вижу, что он заметил что-то странное.
– Что там такое?
– Сейчас я взорву твой мозг, – бормочет он, не сводя глаз с моих клинков. – Идите за мной.
Мне хочется сказать ему, что на сегодня с меня хватит потрясений, но я покорно следую за ним прочь от зала Элкфор, увлекая за собой Софию и Эллиота. Мы лавируем между заспанными студентами, всё еще приходящими в себя после травм прошлой недели, пока Питер не толкает сказочного вида двери оружейной.
Там уже есть несколько студентов, кто-то сидит за верстаками, одному мастер помогает с косой. Мое нутро уже знает, зачем мы здесь. Питер ведет нас через загроможденные задние полки к той самой стеклянной витрине. Двойной корпус не был тронут или взломан. Ни трещин, ни сколов, ни отпечатков пальцев. Но там, на маленькой бархатной подушечке, кинжала с резьбой в виде ягуара больше нет.
– Поразительно, – говорит Питер.
София в замешательстве наклоняет голову.
– Объясни, пожалуйста.
– Твои клинки – это набор из трех, – говорит он мне. – Кинжал Демона, Кинжал Лимантриана и Кинжал Эона. Это антиквариат.
София рядом со мной замирает. Я крепче сжимаю свои клинки в руках. Кинжал Эона.
– Да, – произношу я напряженно. – Они принадлежали моему отцу, а до него его матери.
– Большинство исторических хроник утверждает, что охотники старого мира сражались двумя кинжалами, как и ты. Один обычно был украшен изображениями девиантов, чтобы напоминать охотнику о том, кого он стремится убить, в то время как другой был напоминанием о добре, которое он поклялся защищать.
– У моего отца на одном змея, а на другом олениха.
– Именно, – говорит Питер, как прилежной ученице.
– Она их до сих пор не назвала, – бормочет Эллиот Софии.
– Никакого уважения, – вздыхает София.
– Но, – продолжает Питер, – считается, что эоны сражались и третьим кинжалом. Часто его держали в скрытой кобуре и использовали, когда одно из других оружий было повреждено. И этот кинжал…
– Был смесью двух других, – заканчиваю я за него. – Света и тьмы.
Я вспоминаю резьбу на пропавшем кинжале. Ягуар – свирепый, кровожадный зверь – защищал своего детеныша.
– Пятерка для Вив. – Питер улыбается. – Твой набор может быть последним полным комплектом в мире. Все три связаны между собой древней магией. Если один из них уничтожен, все они реагируют. Ты говорила, они стали очень горячими?
– Будто побывали в горне.
Питер задумчиво поджимает губы.
– Возможно, Кинжал Эона был сожжен или переплавлен той ночью.
– Зачем? Кем?
Я не задаю ему свой последний вопрос: почему другой кинжал моего отца вообще был выставлен в школе, в которой он когда-то учился?
– Понятия не имею, – говорит Питер. – Давайте спросим оружейника.
