Текст книги "Полугород (ЛП)"

Автор книги: Кейт Голден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 25 страниц)

Декан Дрисколл огромен. Выглядит свирепым. У него толстые кольца на пальцах, шрам на подбородке и еще один на лбу. Он выглядит так, будто может отделать почти любого, и, вероятно, делает это ежедневно.

Когда он выходит на край сцены, студенты по всему амфитеатру всё еще аплодируют. Декан Дрисколл хмурится и машет руками, чтобы они замолчали.

– Необязательно, но признателен, – говорит он толпе.

У него грубый, честный голос. Никакого дерьма от этого парня.

– Будь вы новичком или это ваш последний год здесь, в АХЗД, вы уже должны знать то, что я собираюсь сказать.

Я сглатываю подступившую к горлу тошноту, снова чувствуя себя так, будто сдаю тест, к которому мне не дали подготовиться.

– Спасайте жизни. Не обращайтесь. Не умирайте. Всем отличного семестра.

ГЛАВА 7

Толпа аплодирует своему любимому немногословному декану, и люди начинают выходить из амфитеатра.

Я раздумываю, хватит ли мне дома пленки, чтобы пойти пофотографировать в парке, раз уж я всё равно забила на работу сегодня, когда моя темноглазая и черноволосая захватчица говорит мне:

– Извини за это. Я не хотела, чтобы тебя отчитывали перед всей школой. Кстати, я Китти. Китти Бриггс.

Такой резкий скачок эмоций от предельной сосредоточенности до теплой болтливости очень в духе эонов. Я прищуриваюсь, оценивая девушку с резкими чертами лица. Она угловатая и сосредоточенная, как лиса. Может ли она быть такой же, как я?

– Почему они все так приветствовали декана? Он ведь почти ничего не сказал.

Глаза Китти расширяются.

– Ты не знаешь о декане Дрисколле?

– Не-а.

Я хочу сказать Китти: «Я не из здешних краев», но парень с повадками щенка, с которым она сидела, вклинивается в разговор, его отросшие волосы болтаются при ходьбе.

– Он легенда. Убил высокопоставленного демона Выводка еще в семидесятых, при том, что он даже не охотник. – Долговязый парень с улыбкой убирает волосы с лица. – Он чернокнижник.

Не охотник?

– Как же он оказался в Харкере?

– Дрисколл и несколько его друзей-охотников спасли целый город от огра, – рассказывает мне Китти. – Они добились того, чтобы школа позволила ему учиться.

– Он приручил виверну, пока учился здесь, – добавляет Долговязый. – Он рассказывал нам об этом, когда мы с Китти проходили его летнюю программу по заклинаниям и проклятиям.

– И он отличный декан, – добавляет Китти. – Заботится о своих студентах и обеспечивает безопасность Харкера. Он единственный ведьмак, работающий в школе на данный момент, учитывая их склонность к… ну, ты знаешь.

– К обращению, – вставляет парень. – Если только ты не веришь старым слухам, что смотритель территории тоже чернокнижник.

– А я не верю, – сухо говорит Китти. Она чем-то напоминает мне Нору.

Я полагаю, что для большинства лимантрийцев обращение, это такой же большой страх, как и смерть. Но для охотников, чья священная обязанность, это убивать девиантов, а не пополнять их ряды, это гораздо хуже. И риск для нас так же велик, как и для любого смертного: оборотень укусил тебя? Обращен. Обескровлен вампиром? Обращен. Демон забрал твою душу? Обращен и, что еще хуже, сослан в ад. Единственный вид обращения, который наказывает тебя на вечность.

Но ведьмаки – самые хитрые, они могут быть обращены любым из вышеперечисленных способов, но также могут присягнуть на верность Верховному Тану и с помощью темной магии превратиться в девиантов и обрести бессмертие. Поскольку они могут сделать это сами, без всяких клыков или укусов оборотней, на ведьмаков косо смотрят даже в самых гостеприимных кругах лимантрийцев.

В какой-то момент, пока мы бредем вниз по травянистому холму обратно к главной улице кампуса Харкера, Китти исчезает в визжащей группе подружек, но длинноногий парень с небрежной прической не делает ни единой попытки оставить меня, что я ценю.

– Питер Ройдон, – говорит он мне, протягивая руку. – Кузен Китти. Я так понимаю, ты новенькая?

И хотя каждый инстинкт в моем теле побуждает меня сказать что-то сухое и незаинтересованное, я не могу заставить себя грубить Питеру. В нем есть что-то ужасно искреннее. И не в жалком смысле. Будто он слишком хорош, чтобы над ним насмехаться. Будто он даже не поймет, что ты над ним смеешься, и ты сам окажешься идиотом из-за того, что не воспринял Питера Ройдона серьезно.

Я жму его руку.

– Вив Аббот.

– Почему ты собиралась уйти в разгар ориентации?

Я раздумываю, стоит ли лгать, но правда в том, что если я собираюсь остаться… если я собираюсь узнать достаточно о времени, проведенном здесь моим отцом, чтобы выяснить, кто был тем девиантом, который его убил, мне нужен кто-то вроде Питера. Кто-то, кто поможет мне начать поиски.

– Я охотилась сама по себе в течение… – Я чуть не говорю «лет», когда вспоминаю, что только у эонов способности развиваются рано. – Некоторого времени. Мне почти двадцать два. – Что является правдой. – Никогда даже не знала, что в мире так много охотников, не говоря уже о существовании этого места.

Внизу, во дворе, какие-то парни перебрасываются футбольным мячом с такой скоростью, что он мог бы пробить кирпичную стену позади них. Они прыгают высоко в воздух, как псы, чтобы поймать мяч, и в восторге хлопают друг друга по спинам. Девушка с юным лицом наблюдает за ними, прилежно затачивая длинный меч на траве.

– Я просто не уверена, что это место мне подходит.

– Жаль, – легко говорит Питер. – Бьюсь об заклад, мы могли бы многому научиться у того, кто занимался этим в одиночку.

Это любезные слова, даже если это просто вежливость. Я и понятия не имела, что мне важно, видит ли кто-нибудь ценность в том, как я охочусь.

– Спасибо.

Питер пожимает плечом, и я следую за ним через арочный проход, потому что на самом деле не знаю, куда иду.

– Хочешь услышать мое мнение?

– Ты знаешь, как мало мужчин спрашивают об этом, прежде чем давать советы?

Улыбка Питера демонстрирует милый кривой зубик.

– Можешь передать это Китти за меня?

– И в чем же твое мнение?

– Моя мама была единственной охотницей в моей семье, и она скончалась до того, как успела рассказать мне о Харкере. Меня завербовал инструктор, Рид Грейвхарт. Он нашел меня весной, когда я пытался одолеть тролля с помощью своей новообретенной силы. Всё шло не очень хорошо… – Питер вздрагивает при воспоминании. – Я тоже был в нерешительности. Это звучало пугающе, опасно и… – Он качает головой, усмехаясь над собой. – Только когда я записался на летнюю программу, они нашли меня в записях Цитадели. Узнал, что здесь у меня есть кузина, такая же сирота, как и я. – Его глаза осматривают шумный кампус, булыжную мостовую и разных студентов. – Ты можешь осознать, что ты тоже не так одинока, как думаешь.

– Сомневаюсь, что на книжных полках Харкера прячется мой давно потерянный кузен.

– Я лишь говорю, что ты могла бы уделить этому хотя бы день. Посмотреть, не удивит ли тебя это место так же, как удивило меня.

Улыбка Питера настолько искренняя, что это трогает меня за душу. Но я не готова ни связывать себя обязательствами, ни разочаровывать его, поэтому я перехожу к мучившему меня вопросу.

– Что такое Цитадель? Что за записи у них есть?

Питер хмурится, и мы возобновляем прогулку.

– Цитадель, это массивный дворец далеко за Непостоянной чащей. – Когда я не подаю виду, что знаю, что такое Непостоянная чаща, он добавляет: – Это леса, окружающие кампус. По сути, Цитадель, это Белый дом для Старейшин и всех, кто на них работает.

– Ясно, ясно. А кто такие Старейшины?

На этот раз Питер просто смеется.

– Старейшие из живущих лимантрийцев и наш руководящий орган. Вершат правосудие между лимантрийцами, регулируют охоту, разрешают конфликты. Это, в общем-то, понятно из названия.

– Ты, кажется, много знаешь. Ты только на первом курсе?

– И Китти, и я. Один и тот же курс, всё совпадает. Жили в пяти милях друг от друга на северо-западе Тихого океана, но никогда не встречались. А ты?

– Я из Астеры, вообще-то.

– Да ладно. – Его глаза загораются. – Должно быть, это было потрясающее место для того, чтобы там вырасти.

Я кривлюсь, уходя от ответа.

– Значит, студенты АХЗД со всей страны?

Питер ведет нас обратно за те заросшие мхом кирпичные стены по булыжной дорожке.

– Да. Харкер, это единственный колледж по зачистке девиантов, о котором я знаю. Почти уверен, что все дороги охотников ведут сюда.

У меня складывается впечатление, что если бы существовала другая школа защиты от девиантов, Питер бы о ней знал.

– Почти в каждом крупном городе есть порталы, чтобы попасть в Харкер, – рассказывает он мне. – Но портал здесь, в Старом кампусе, ведет только в «Виндзор». Большая часть охоты, проводимой студентами и преподавателями, проходит в твоем городе, учитывая Разлом.

Я отмечаю как странность то, что портал из школы ведет именно в тот музей, где я работаю. Я никогда не была подозрительным человеком, но это странное совпадение. Тем не менее, я недостаточно хорошо знаю Питера, чтобы сказать ему, что работаю в этом самом музее уже год, поэтому задаю другой вопрос.

– Что такое Старый кампус?

Питер указывает на стены, через которые мы только что прошли.

– Всё, что внутри старого кирпича. Всё это середины тринадцатого века. Вот почему это похоже на базилику Сен-Дени или Кентерберийский собор.

Он выжидающе смотрит на меня, словно я должна разбираться в архитектурных отсылках тринадцатого века, а я слишком боюсь задеть его чувства, чтобы признаться, что я не его целевая аудитория. Я выдаю самый фальшивый кивок в истории, но Питер лишь улыбается.

– Название «Старый кампус» подразумевает, что всё остальное моложе, верно? Но на самом деле всё, что за воротами, старше. Амфитеатр, колизей, Непостоянная чаща. Я думаю, кампус был построен при римском императоре, возможно, Веспасиане, а затем его центр был реконструирован в тринадцатом веке, и потом еще каждые сто лет или около того. Вот почему в общих залах везде стоят плазменные панели.

– Так… где именно мы находимся?

Питер пожимает плечами.

– Понятия не имею. – Он задирает голову к небесам. Когда я росла, отец показывал мне тексты, в которых говорилось, что наши предки когда-то жили на более высоком плане, который был разрушен девиантами, когда лимантрийцы спустились вниз, чтобы запечатать Разлом. Сама эта концепция настолько чужда мне, что я не расспрашиваю больше.

– Где бы ни находился Харкер, – говорит Питер, разглядывая пышные живые изгороди и готическую архитектуру, – это самый охраняемый секрет в этих древних стенах.

Само существование АХЗД всё еще шокирует систему, но Питер определенно сгладил углы. Я замечаю собственную защитную реакцию и стараюсь спрятать её куда-нибудь подальше.

– Это довольно круто.

– Да, так и есть.

Мы останавливаемся под богато украшенной ротондой, из которой портал выплюнул меня этим утром. Сверху вырезаны изображения воинов и крылатых зверей, сражающихся друг с другом. Рядом с внушительными стальными дверями портала находится стена с реликвиями, статуэтками и военными трофеями от различных убитых девиантов.

Но меня меньше интересует окаменевший коготь вервольфа-пантеры или подлинные дневники Ван Хельсинга. Справа висит зернистое черно-белое фото ликующего студента, поднявшего клюшку для лакросса в знак победы, которого держат на плечах двое других парней. Все они в одинаковых клетчатых майках, номера гордо красуются на спинах. Они выглядят как лучшие друзья. Я всматриваюсь в фото, пока слезы не начинают обжигать глаза.

– Довольно трогательная вещь, – говорит Питер с благоговейным придыханием. – Это когда «Стрелки» были на пике своей формы.

Я не говорю ему, что это моего отца они подняли на плечи. Я не говорю ему, что вижу это его фото впервые. Я не говорю ему, как больно получать подтверждение того, что единственный человек, которому я была по-настоящему небезразлична, держал в секрете огромный кусок своей жизни.

Питер позволяет мне изучать фото на мгновение дольше, чем следовало бы, прежде чем я вытираю щеку и хрипло спрашиваю его:

– Куда дальше?

Под высокими сводчатыми потолками мы направляемся в здание у самого края краснокирпичной стены. Внутри мы поднимаемся по скрипучей лестнице, пахнущей старым деревом, и Питер говорит:

– Это Элкфор-холл. Общежитие первокурсников.

– О, я не буду оставаться в кампусе. У меня есть квартира… – Но Питер уже бредет по коридору, обшитому деревянными панелями, чтобы найти доску, исписанную именами.

– Вот и ты, – торжествующе говорит он. И правда, он указывает на мое имя и номер комнаты. Вивьен Аббот, София Валентайн, комната 314.

– София Валентайн. Знаешь её?

Питер качает головой.

– Нет. Но имя красивое. Смотри, я живу чуть дальше по коридору от вас. Комната 319.

Я заглядываю в его номер комнаты.

– И в одиночке к тому же. Везунчик.

– Интересно, где Кит…

Пока Питер ищет на доске распределение своей кузины, я думаю о том фото отца. Я не нахожу в себе сил злиться на него. Он выглядел таким счастливым со своими друзьями. Друзьями-охотниками. Друзьями-охотниками, о которых он мне никогда не рассказывал. Погружение в его историю в этой школе станет моим лучшим шансом выяснить не только то, почему он держал меня подальше от этого места, но и знает ли кто-нибудь из тех, кто знал его тогда, что-нибудь о ночи его смерти.

– Эй, Питер, ты не знаешь, где я могу найти информацию о школе и её выпускниках? Я так многого не знаю об АХЗД. Просто хочу войти в курс дела, пока не отстала.

Питер выглядит так, будто прекрасно понимает, о чем я.

– В библиотеке полно книг в отделе истории Харкера. Это в башне Мортимера.

– А те записи, о которых ты говорил?

– Они находятся в архивах, среди более секретных ресурсов. Но для входа в ту комнату нужна ключ-карта сотрудника.

Я сохраняю эту информацию на потом.

– Всё в порядке, библиотека подойдет.

Улыбка Питера настолько искренняя, что мне почти становится неловко, хотя я и не уверена почему. Я даже не знаю этого парня. Ни его кузину, ни кого-либо из здешних студентов. Никто из них не похож на меня. Никто из них не может понять, через что я прошла. Никто из них не находится в АХЗД только ради того, чтобы выяснить, почему им здесь никогда не следовало быть.

ГЛАВА 8

Скошенный потолок комнаты 314, открытые деревянные балки и дымчатые полосы света создают удивительно уютное жилое пространство. Широкие окна викторианской эпохи заливают комнату солнечным светом, а роскошные, обильные кремовые шторы окружают их и ниспадают на паркетный пол. На стенах висит несколько потускневших золотых рам, в одной из которых находится зеркало, в других, пожелтевшие карты и прессованные листья. У окна стоит кожаное кресло, а рядом с ним, низкий книжный шкаф с облупившейся белой краской и железным фонарем на нем.

Два поцарапанных винтажных письменных стола стоят у противоположных стен, уже укомплектованные всем, что может понадобиться обычной студентке колледжа: деревянные кресты, атамы, аптекарские банки с благовониями и травами, и маленькие флаконы, которые, как я полагаю, наполнены святой водой и порошками для экзорцизма и изгнания. Они украшены несколькими высокими свечами и книгами ритуалов, а также новым набором карандашей номер два.

Две односпальные кровати стоят в разных концах комнаты, деревянные рамы с набалдашниками и резными изголовьями. Кем бы ни была София Валентайн, похоже, она опередила меня и уже заселилась в наше общежитие. В то время как одна кровать пуста, другая завалена беспорядком незаправленных простыней цвета шалфея. На прикроватной тумбочке стоит даже винный бокал со следами губной помады.

– Ты способна заткнуться нахрен хотя бы на две секунды?

Когда я оборачиваюсь на звук, то вижу сногсшибательную женщину, влетающую в дверь, прижав телефон к самому уху и в досаде зажмурив глаза. Я узнаю характерные признаки похмелья, и когда она бросает рюкзак на кровать, я замечаю на её запястье штамп ночного клуба. София Валентайн, полагаю.

– Но это не я! Это на самом деле ты, – говорит она, скидывая свои ковбойские сапоги и носки, выставляя напоказ браслет на щиколотке и кольцо на пальце ноги, и вываливая груду учебников из рюкзака на одеяло.

На ней джинсовые шорты, из которых выглядывают ягодицы, безразмерная футболка какой-то группы, о которой я никогда не слышала, и россыпь ожерелий, свисающих с её изящной шеи. Каскад её длинных волос медно-коричневого цвета, но некоторые пряди сияют золотом, когда она в раздражении проводит по ним рукой.

– Никакое количество винтажных машин не заставит меня снова захотеть трахаться, ясно? Это становится странным. И можешь, пожалуйста, перестать писать моей маме?

Я чувствую, как мои брови ползут вверх, и подавляю смешок, отворачиваясь, чтобы проигнорировать разговор и дать ей подобие частной жизни. Мои пальцы нащупывают углубление на матрасе того, что, как я полагаю, является моей кроватью. У меня нет книг, которые нужно расставить, или вещей, которые нужно перенести. Наверное, мне стоит просто уйти из общежития, но я не знаю точно, куда мне идти.

– Ты меня слушаешь?

Может быть, в арсенал. Мне нужно починить клинок. Наверное, здесь это проще, чем искать сварщика в Полугороде и снова притворяться фанатом ролевых игр.

– Алло? Жуткая девчонка? Я с тобой разговариваю.

Я резко оборачиваюсь.

– Со мной?

– Да, с тобой. – Улыбка Софии широкая, крупные зубы, полные губы, немного десневая, но красивая в стиле кинозвезд старой закалки. Её тонкая челка почти падает на глаза. – С кем еще мне разговаривать?

Я киваю на телефон в её руке.

– О, он? Не беспокойся о нем. Охотники-мужчины – идиоты.

– Винтажные машины, да? Во множественном числе?

София возвращается к книгам на своей кровати.

– С Порше 911 1965 года было особенно трудно расстаться. – Она роется в своих вещах, пока не находит то, что искала, скомканный листок бумаги, и выплевывает в него жвачку. – Я спрашивала, когда ты пришла.

– Как раз вовремя к этой захватывающей ориентации, – сухо отвечаю я.

Она оценивающе оглядывает меня с ног до головы.

– Мне нравится твой вайб черной кошки.

– Черной кошки?

– Да. – София через голову снимает свободную футболку, пока говорит, и я слишком поздно понимаю, что на ней нет лифчика. – Горячая, скучающая, волосы как в рекламе шампуня, лицо стервы в покое. – Я поправляю выражение лица, пока София снова копается в вещах, и на этот раз вместе с самой тонкой белой майкой в мире, которую она натягивает, выпадает маленький пакетик с красной пылью. – Как ты не потеешь? На улице жара несусветная.

– Нет, я вообще-то потею, – говорю я ей, всё еще глядя на пакетик на полу. Наверное, мне следовало догадаться, что она тусовщица. – Я не смогу поднять руки в этой рубашке до конца дня.

София смеется, громко и открыто.

– Где твои сумки?

– У меня их нет. Я вообще-то из Астеры, так что у меня там жилье…

– Никто не живет в Астере.

– Что ты имеешь в виду?

София открывает антикварный платяной шкаф и выуживает пару поношенных Биркенштоков.

– Выпускников Харкера распределяют туда, но никто там не живет. Не постоянно. Души охотников слишком сильно возбуждают демонов, а Выводок базируется именно в Астере.

Я ощетиниваюсь от того, на что она намекает.

– И что?

– И то, что Старейшины доверяют профессорам и студентам Харкера разбираться с большинством выходок девиантов, пока они сами живут в безопасности в стенах Харкера. Если бы охотники жили там, растили там охотничьих младенцев… Зачем устраивать «шведский стол» из душ для Выводка?

Это объясняет, почему эта школа всё это время была здесь, а я никогда не видела толп охотников, разгуливающих по моему городу. А также немного больше объясняет правило «никакой охоты без учителя».

– Ну, я прожила там всю свою жизнь и пока не стала «шведским столом». И у меня там смертный сосед по комнате, и работа в городе тоже, так что я, вероятно, не буду часто бывать в общаге. Не хочу, чтобы дома кто-то волновался.

София пожимает плечами.

– Мне-то что. Бесплатный совет, тебе больше не нужна твоя монета лимантрийца, чтобы входить и выходить через портал в «Виндзоре». Ты можешь просто проходить через тот киоск в любое время, когда захочешь уйти или вернуться.

– О, спасибо. – Я замираю, изучая её. Я думала, студенты должны оставаться на территории кампуса в течение всего семестра. – Откуда ты это знаешь?

София не может сдержать тень улыбки на губах.

– В твоем кишащем девиантами городе ночная жизнь лучше, чем всё, что происходит в кампусе.

Она говорит «ночная жизнь», но имеет в виду наркотики.

– В общем… хочешь одолжить что-нибудь? – Она косится на мои подмышки. – Чтобы решить ситуацию с потом?

– Нет, я привыкла, – говорю я ей. Но между этой девушкой и Питером я просто в шоке. Почему все такие дружелюбные? – В городе в это время года становится невыносимо жарко.

София кивает, выуживая помаду из сумки и проводя ею по полной нижней губе перед зеркалом. Этот цвет идеально подходит к её загорелой, веснушчатой коже. Она как рок-звезда семидесятых. Или русалка.

– Я выросла у океана, где гораздо прохладнее. Мне нужно время, чтобы привыкнуть. Какой у тебя первый урок?

Я пожимаю плечами. Я не знаю, как сказать ей, что просто выжидаю время до вечера, когда смогу пробраться в ту библиотеку и спокойно поискать информацию об отце.

– Я опоздала на ориентацию. Еще не зарегистрировалась.

– Идеально, – говорит мне София. – Можешь идти за мной, и я запишу тебя на все те же занятия, что и у меня. Будешь как хвостик. Я София, кстати.

– Я уже поняла, – отвечаю я. – Вив.

– Сокращенно от чего? Вивика? Вивиана?

– Вивьен.

София выглядит слегка разочарованной.

– Вивика звучало бы круче.

Я не могу сдержать смех.

– Вообще-то, согласна.

***

После «Введения в ацтекское вооружение», «Лимантрийских существ I» и «Западноевропейских ритуалов и экзорцизма» я набрала двенадцать кредитов учебной нагрузки перед второй половиной завтрашних занятий и столько книг, что их веса хватило бы, чтобы прижать к земле коммерческий авиалайнер. И у нас остался еще один урок: изучение преисподней с профессором Лизетт.

Аудитория находится в подвале, где пахнет корицей и сладким кофе, и я замечаю четыре использованные кружки на заваленном вещами столе Лизетт. В пристройке нет окон, но есть одна кованая люстра, освещенная мерцающими свечами, и черная классная доска на всю заднюю стену. Деревянные сиденья скрипят, когда мы забираемся в них, а когда свободных мест не остается, студенты усаживаются на пол и втискиваются в проход сзади.

– Популярный курс?

– Очень, – говорит мне София, устраиваясь поудобнее, скрестив ноги, несмотря на тесноту. – Хотя Лизетт невыносима.

– Подвинься, Соф, – говорит кто-то. Когда я отрываю взгляд от своего нового блокнота, я вижу, что голос принадлежит парню с насыщенной бронзовой кожей серфера и телосложением завсегдатая спортзала.

– Эллиот! – радостно восклицает она. – Это моя новая соседка по комнате, Вив. Вив, это мой Эллиот.

– Твой Эллиот?

Он ухмыляется, его зубы такие же жемчужно-белые, как в стоматологической брошюре.

– Нам сказали, что «платонический партнер на всю жизнь», это слишком длинно.

Эллиот такой же крутой, как и София. Он подкачан, в нем больше мышц, чем человека, и он красив, как участник бойз-бэнда. От них двоих исходит обаяние, которое, как я думала, присуще только моделям и светским львам. Он протискивается мимо всего нашего ряда и плюхается рядом с Софией, небрежно закинув руку ей на плечи. Когда я поправляю вещи, чтобы освободить немного места, я случайно пинаю стопку своих учебников, и они летят в кресло передо мной.

– Черт, извини, – бормочу я. Только когда я наклоняюсь, чтобы собрать их обратно в кучу, я вижу, что студент, которого я чуть не пришибла своей лавиной, не кто иной, как Питер. Китти сидит рядом с ним, упорядочивая свои записи.

– Вив. – Он улыбается. – Ты осталась.

– Поверь, я в таком же шоке, как и ты. – Но я знаю, что улыбка выдает меня. – Нашла свою соседку?

– Еще как нашла, – вмешивается София. – София Валентайн. Привет.

Что-то в том, что она только что сказала, повергает бедного Питера в шоковое состояние. Его зрачки расширяются, щеки краснеют. Я почти слышу, как в его мозгу воцаряется пустота. Только мгновение спустя до меня доходит, что дело не в том, что он услышал, а в том, что он увидел. Питер в буквальном благоговении перед Софией. И кто может его винить? Её потрясающее тело практически выставлено напоказ в самой маленькой майке в мире и самых рваных шортах, а браслет на ноге и золотые кольца притягивают взгляд к каждому дюйму открытой кожи.

– Привет, – говорит Китти вместо Питера. – Я Китти.

– Сексуальное имя, – говорит ей Соф, и Китти неловко заправляет прядь темных волос за ухо. – А это Эллиот.

– Салют, – подает голос тот. – Мне нравится твоя татуха. – Сам Эллиот покрыт традиционными полинезийскими татуировками, которые закручиваются вверх и вниз по его рельефным рукам.

Брови Китти хмурятся, прежде чем она что-то осознает и качает головой.

– О, нет, это просто штамп из бара. – Она рассеянно трет белые рога, начертанные на внутренней стороне запястья, и я понимаю, что это тот же штамп, что и на руке Софии.

Я качаю головой. Охотники.

Но меня пронзает странное чувство сопричастности. Мне так и не удалось пойти в колледж. Я никогда не испытывала такого академического товарищества или общего предвкушения предстоящего года. Это… приятно.

– Тот, что молчит, это Питер, – говорю я Софии и Эллиоту. – Кузен Китти.

Питер открывает рот, чтобы что-то сказать, но его прерывает раздраженное постукивание длинных ногтей профессора Лизетт по столу. Когда в аудитории воцаряется тишина, она вскидывает бровь.

– Нет, пожалуйста, продолжайте. Общайтесь, болтайте. Мое время ничего не значит.

Я закатываю глаза. Звучит совсем как слова Фионы. Свечи на столе Лизетт вспыхивают ярче, когда она приглушает свет и присаживается на край стола. Она спускает очки в роговой оправе с головы, где они были спрятаны в копне пушистых светлых волос.

– Итак, первокурсники. Кто может сказать мне, почему этот курс важен?

Тишина во всей переполненной аудитории.

– Ваш энтузиазм вдохновляет.

Рука Софии взмывает вверх, браслеты звенят.

– Потому что он обязателен для выпуска?

Раздается несколько приглушенных смешков. Я жду, что Лизетт отчитает её, но она только сжимает губы. Когда её взгляд находит меня рядом с Софией, она свирепеет так, будто я сама демон. Я тут же проглатываю смех.

– Она не так уж далека от истины, – говорит Лизетт, медленно переводя взгляд с меня. – Мисс…?

– София Валентайн.

– Почему вы, София Валентайн, думаете, что мой класс – единственный в Харкере, который вы обязаны закончить, чтобы получить диплом?

София задумчиво закусывает губу.

– Чтобы мы знали, какой буквально ад ждет нас, если мы обратимся?

Снова приглушенный смех. Но Софию это не смущает. У неё такая непробиваемая уверенность в себе, на которую не влияет даже то, что она в корне неправа. Я не могу придумать ничего, что могло бы её смутить, и решаю, что это завидное качество, а не неприятное.

Профессор Лизетт берет со стола то, что кажется учебным планом, и передает стопку первому ряду.

– Чтобы понять то, что вверху, – говорит она нам, – мы должны сначала понять то, что внизу.

Питер и Китти послушно записывают это в свои тетради. Рядом со мной Эллиот пролистывает ленту, посвященную мужчинам, занимающимся кроссфитом. Я пишу первый пункт в своем новом блокноте – у меня такое чувство, что это единственный класс, который будет иметь значение для моих конкретных целей в этой школе.

– В древнейшие времена девианты обитали исключительно в преисподней. Там рождались, там жили, там умирали. Люди были в безопасности здесь, в земном плане, а лимантрийцы жили наверху. Пока Верховный Тан не использовал самую темную форму магии, чтобы расколоть землю.

Разлом. Как и рассказывал мне отец. Он также говорил, что заклинание, которое использовал Верховный Тан, свело его с ума настолько, что он вырезал собственную печень и съел её сырой. Прелестная информация для восьмилетнего ребенка.

Лизетт кивает Питеру.

– И что же произошло потом, мистер Ройдон?

Питер открывает рот, чтобы ответить, но за него отвечает Китти.

– Нашим предкам-лимантрийцам пришлось спуститься из своего астрального плана, чтобы защитить смертных и закрыть Разлом. Разразилась великая война. Девианты воспользовались этой возможностью, чтобы уничтожить родину лимантрийцев, и те были вынуждены переселиться сюда и тайно жить в мире смертных. Охотники стали бесценны в борьбе с обреченными на свободу девиантами, а эоны были ненадолго возвращены в строй, чтобы помочь, прежде чем они не смогли сдерживать свой голод в окружении смертных и были истреблены.

Я ерзаю на месте при упоминании эонов. В её устах это звучит так, будто мы какие-то падшие ангелы. Опозоренные, крайняя мера. Кровожадные дикие животные.

Что меня гложет, так это то, что она права.

Лизетт кивает.

– Очень хорошо. Но в следующий раз постарайтесь не перебивать своего однокурсника, хорошо?

Щеки Китти краснеют, а Питер пожимает плечами, как бы говоря: «Не парься».

– Но, – продолжает Лизетт, – не все девианты оказались на свободе, когда раскололся Разлом. Представьте себе это как трещину на замерзшем озере. А не прорыв плотины. Миллионы всё еще живут в преисподней, глубоко под нашими ногами.

София передает мне стопку планов, я беру один и передаю остальные дальше. Это три скрепленных листа: первые два содержат даты эссе, исследовательских проектов и тестов. Третий лист двусторонний. На лицевой стороне написано:

СТРАТИФИКАЦИЯ ДЕВИАНТОВ

Верховный Тан

Демоны

Прирожденные девианты

Обращенные девианты

Полукровки

Звери

Нежить

А на обороте:

ЛИМАНТРИЙСКИЙ ОРДЕР

Старейшины

Охотники, Пикси, Ведьмы и Чернокнижники, Нимфы, Русалки, Оборотни, Феи, Эльфы и Гномы

Я изучаю страницы. Кое-что я знала – отец рассказывал мне об иерархии девиантов, о жестокости, с которой каждый класс порабощает и вытесняет тех, кто стоит ниже по рангу. Он учил меня, что мы лимантрийцы, но… всё остальное – это шквал новой информации. Я даже не знала, что некоторые из этих существ существуют.

Меня пронзает резкая и незваная обида. Как он мог скрывать от меня такое место? Место, полное информации, которую я могла бы использовать для охоты последние десять лет? Возможно, я узнаю здесь вещи, которым папа меня уже учил, но спустя столько времени я не могу их вспомнить. Эта мысль кажется мне глубоко печальной – о том, что были моменты, которые мы с ним разделяли, а теперь они навсегда потеряны в бездне моей памяти. Я ненавижу то, что никогда не смогу спросить его. И почти так же сильно я ненавижу то, что Рид, возможно, был прав насчет АХЗД: здесь я стану лучше в своем деле.

Я качаю головой, всё еще в шоке от того, что эта школа нанимает именно того демона, которого стремится уничтожить. И это один из многих вопросов, бурлящих в моей голове. Я не София – поднимать руку я не буду, если смогу этого избежать, – но я наклоняюсь к ней и шепчу: