Текст книги "Полугород (ЛП)"

Автор книги: Кейт Голден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 25 страниц)

ГЛАВА 38

В отличие от исчезновения Китти, новость о Лайре разносится по всей школе. К тому времени как мы с Ридом добираемся до её общежития, это напоминает приезд папарацци на место ареста поп-звезды за вождение в нетрезвом виде. Толпа студентов пытается заглянуть в комнату, перекрытую учителями и охотниками Цитадели. Последние – внушительные выпускники в темно-синей форме, со снаряжением, закрепленным на груди и руках. Похоже, вызвали «старую гвардию» Харкера.

Среди тревожного шепота и заламывания рук я замечаю декана Дрисколла. Сложив руки на груди, он тихо совещается с профессорами Лизетт и Кроули. Я проталкиваюсь сквозь зевак, чтобы самой взглянуть на комнату.

Внутри неоспоримые следы борьбы: разбитый стеклянный абажур, пятна крови, выбитое окно. Это зрелище заставляет кровь стыть в жилах. Лайра была на втором курсе и чертовски хорошо сражалась. На самом деле, как и Китти, она казалась мне кем-то вроде эона. Жажда убийства, намек на то, что у неё были способности к охоте еще до двадцати одного года…

Тот, кто забрал её, должен был быть более чем грозным противником. Когда я отвожу взгляд от места преступления, мои глаза встречаются с глазами профессора Лизетт. В животе неприятно покалывает. Если она стоит за этим и теперь играет роль обеспокоенного учителя на месте преступления…

– Что происходит? – спрашивает Питер. Я оборачиваюсь и вижу его и Софию, прокладывающих путь сквозь ропщущую толпу.

– Это Лайра…

София бросает один взгляд внутрь комнаты и бледнеет. – О боже. – Она поворачивается к Питеру, чтобы спрятать лицо, и он прижимает её голову к своей груди. Я никогда не замечала, что Питер на целую голову выше Соф, но он держит её так, будто рожден для этого. Чем дольше Питер смотрит на пятна крови, тем бледнее становится и он сам. Только Рид стоит с каменным лицом.

– Как новости разлетелись так быстро? – шепчу я им.

Эллиот тоже нашел нас, его лицо маска чистой ярости. – Её соседка услышала крики, когда возвращалась с занятий. К моменту, когда она добежала до двери, Лайры уже не было.

Я смотрю на всех троих. Затем на Рида. – Нам нужно поговорить.

Мы добираемся до нашей с Софией комнаты в рекордные сроки. Эллиот садится на кровать Софии, а Питер просто меряет шагами комнату. София изучает меня, а затем Рида, который прислонился к стене рядом с моим столом. – Вы двое что-то знаете. Выкладывайте.

– В первый день нашей встречи, после ориентации, у тебя на запястье была печать – из бара или чего-то подобного. Кажется, это были рога. Ты помнишь, откуда она?

Краем глаза я вижу, как Рид напрягается. София плюхается на кровать рядом с Эллиотом. – Я бываю во многих местах. Это было несколько месяцев назад…

– Постарайся вспомнить.

– Может, это «Гранат»? – предлагает Эллиот. – Или «Финал»?

София достает телефон и начинает листать. – Посмотрю, делала ли я фото в ту ночь.

Питер перестает ходить. – Какое отношение печать имеет к Лайре?

Я делаю вдох. Сейчас прозвучит моя безумная теория заговора. Шансы на то, что друзья не наденут на меня шапочку из фольги и не отправят прямиком в Шило, невелики, но это всё, что у меня есть.

– У Китти была такая же печать на запястье, когда я её встретила. И у Лайры тоже. Я думаю, это клуб здесь, в Астере. Лайра говорила на полевых тренировках, что любит вечеринки. И мы с Ридом нашли пакет с маком с логотипом того же клуба в комнате, где хранятся асфодели. Думаю, тот, кто забрал цветы, обронил его, не заметив.

– Вы нашли тайный сад? – выдыхает Питер.

Позади себя я слышу, как Рид садится на край моего стола. Я просто знаю, что его руки скрещены, а мышцы предплечий напряжены.

– Часть цветов украдена, – говорю я им.

– Я не улавливаю связи, – говорит Эллиот. – Какое отношение пропавшие цветы имеют к клубу?

Я снова поворачиваюсь к Риду, который выглядит погруженным в свои мысли. Что-то гложет его. Всё, что я могу – это продолжать. – Если письма, в которых утверждалось, что с Китти всё в порядке, были подделкой, если кто-то в Харкере действительно варит Сирабракс…

Выдох Рида почти похож на рычание. Он уже знает, что это значит.

– Давайте просто подумаем об их плане, – говорю я группе. – Они впустили призраков, чтобы прикрыть похищение Китти. Они использовали заклинание зомби, чтобы скрыть кражу Кинжала Эона. Все их шаги были замаскированы атаками на школу. Но затем они забирают Лайру посреди дня без всякого прикрытия… Думаю, у них что-то изменилось – внезапно им пришлось срочно забрать Лайру и асфодели. Возможно, поджимают сроки. Может быть, они паникуют и в спешке выронили пакет с маком из клуба. Это улика, указывающая на того, кто за всем этим стоит.

Брови Питера медленно ползут вверх в мрачном осознании. – Значит, то, что Китти в Бразилии…

София сжимает его руку. – Мы пока ничего не знаем наверняка.

– Мы никогда не слышали от неё лично, что она в порядке, – говорю я.

– Зачем забирать Китти и Лайру? – тихо спрашивает Эллиот. – Какое отношение они имеют к заклинанию?

Я судорожно вздыхаю. Я еще не сказала Риду, кто я такая, и не знаю, как сказать: «Они обе были главными кандидатками на роль эонов, чья кровь необходима для заклинания», не объясняя, что я знаю об этом только из-за качеств, которые есть у меня самой.

– Я не знаю, – лгу я. – Но это не может быть совпадением, что Китти и Лайра посещали тот же клуб, что и человек, укравший асфодели.

– Может быть, Лайра и Китти работают вместе с ведьмой-отступницей над заклинанием, – предполагает Эллиот, подперев голову руками. – Но зачем выставлять всё так, будто Китти уехала из школы, а Лайра подверглась нападению? И почему… – Его пальцы грубо трут лоб. – Забудьте. – Он выглядит усталым и несчастным. Я осматриваю осунувшееся лицо Питера, мрачные лица Рида и Софии. Мы все выглядим разбитыми, но Эллиоту хуже всех. Он слишком красив, чтобы быть таким измотанным. Ему нужно пиво с лаймом.

– Нашла. – София встает, чтобы показать мне фото в телефоне, где она и Эллиот нюхают мак в углу какого-то клуба. – «Лихорадочный сон». В Астере. Я была там пару раз. Печать – пара белых оленьих рогов.

«Лихорадочный сон». Конечно. Пресловутое пристанище Полугорода. Известный как один из самых элитных ночных клубов в мире, туда невозможно попасть, если ты не молод и горяч или не богаче бога – столь же грязный и порочный, сколь и знаменитый. Постоянно циркулируют истории о скандалах со знаменитостями, легендарных вечеринках и теневых сделках. Я всю жизнь прожила в Астере и ни разу не переступала его порог.

– Пойдем туда сегодня вечером, – говорю я им. – Посмотрим, что удастся найти.

– Я в деле, – отзывается София. – Мне чертовски нужно выпить.

– Вы не пойдете туда. – Голос Рида позади меня звучит почти слишком тихо.

Я резко оборачиваюсь. – Почему это?

Его глаза холоднее, чем я когда-либо видела. Его челюсть словно из гранита. – Это небезопасно.

– Ничто из того, что мы делаем, не безопасно. – Когда губы Рида не размыкаются, оставаясь тонкой линией, я делаю многозначительный шаг вперед. – Что ты имеешь в виду?

Тишина разрывает комнату.

– Что ты знаешь, Рид?

Мгновение Рид молчит. Я не могу понять, размышляет он или ждет, что я скажу что-то еще. В конце концов он выдает: – Только то, что владелец занимается наркотиками и оружием через этот клуб. Наемные убийцы, отмывание денег… Вершина преступного мира Астеры.

Я свирепо смотрю на него. – Ночной клуб, чей владелец замешан в преступности высшего уровня, и тот факт, что студенты Харкера, которые ходят туда, пропадают? И мак из этого клуба был найден в комнате, где были украдены асфодели – один из нескольких недостающих ингредиентов для самого смертоносного заклинания в мире? И ты говоришь мне не ходить туда?

– Это не ему решать. – София уже достает свой компактный арбалет из нашего шкафа со снаряжением.

– Не путай храбрость с безрассудством, Валентайн. Я видел, как ты сражаешься. Ты думаешь, что ты смелая, но… – взгляд Рида суров. – Нет ничего смелого в том, чтобы плевать на то, выживешь ты или умрешь.

– Эй! – огрызается Питер.

У меня перехватывает дыхание. – Рид…

Его челюсть лишь сильнее напрягается. – Она играет с вашей жизнью.

Я прикусываю щеку, чтобы подавить ярость. – Я сама могу позаботиться о своей жизни.

София кивает самой себе, держа стрелы в руках. – Эй, Рид?

Рид поворачивается к ней, выглядя измотанным. – Да?

– Пошел ты.

Эллиот смеется. Рид встает из-за стола, сжав кулаки.

– Ладно, – вздыхаю я. – Давайте все просто остынем…

Но Рид качает качает головой, будто мы – непослушные дети. – Харкер раз за разом проверял «Лихорадочный сон». Ни следа деятельности девиантов. Это просто не то место, где я хочу, чтобы вы, кто-либо из вас, проводили время, если студенты, которые туда ходят, в итоге пропадают.

– Ладно, – уступаю я. – Пойдем с нами?

– Категорически нет. Я бы не повел вас туда, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

– Ой, да ладно тебе. Это драматично.

Он в изнеможении проводит рукой по лицу. – Ты не спасешь своего отца, спасая этих девчонок, Вив.

София и Питер одновременно втягивают воздух. Что-то внутри меня немного ломается.

Эллиот качает качает головой. – Сегодня все получают удары.

Но мое сердце колотится, и потребность сражаться нарастает под кожей. – Я пойду, нравится тебе это или…

– Неужели ты не можешь хоть раз, – огрызается Рид, – сделать то, о чем я тебя прошу?

Это звучит как удар с разворота. В моей жизни достаточно людей, говорящих мне, чего я не могу или что делаю неправильно. Я знаю, кого я могу, а кого не могу спасти. Я также знаю, что как бы я ни не хотела лгать Риду, он никогда не позволит мне пойти по этому следу.

Я позволяю своему лицу стать непроницаемым. Позволяю ему думать, что его последние слова окончательно меня подавили. Затем тихо произношу: – Ты должен поклясться, что проверишь это место.

– Конечно. Дай мне пару дней.

– Ладно. – Я уже тянусь за сумкой. Пора убираться отсюда.

Я вылетаю из комнаты без единого слова.

– Вив! – В коридоре рука Рида обхватывает мое предплечье, притягивая назад. – Черт, Вив. Ты мне дорога.

Несмотря ни на что, мое сердце переворачивается. Но всё, что я могу – это вырваться из его хватки. Мне нужно уйти от Рида. Подальше от жала его слов. От чувства вины за то, что я лгу ему. – Мне просто нужно немного пространства, хорошо?

Лестницы Элкфора проносятся мимо меня, когда я спешу вниз, к выходу. Новость об исчезновении Лайры повергла Харкер в хаос. Студенты шепчутся в тумане паники. Я проверяю телефон и вижу письмо, сообщающее, что все занятия, проходящие вне стен Старого Кампуса, откладываются на неопределенный срок. Это значит – никакого Колизея и полевых тренировок, все спортивные мероприятия отменены. Ничего, что могло бы привлечь толпу. Половина моих профессоров присылают письма с пересмотренными учебными планами на фоне звонков от обеспокоенных родителей.

Проходя через ротонду, я зацепляюсь взглядом за стеклянную витрину.

Я прохожу мимо этого фото моего отца каждый раз, когда вхожу в школу или покидаю её. Обычно, несмотря на то, что произошло здесь или вскоре после, что заставило его сменить имя, снимок разливает по мне утешительное тепло. Он ходил по этим коридорам. Бегал по этим полям. Заводил здесь друзей, учился и стал тем человеком, который меня вырастил.

Но сегодня черно-белое фото вырезает что-то мрачное и болезненное прямо в моем сердце. Всё, что я чувствую – это стыд. Рид был прав: я не смогла помешать похищению Лайры. Я не смогла найти Китти. Я не смогла спасти папу. Кто-то в Харкере варит Сирабракс, а я не сделала ничего, чтобы их остановить. Я даже не докопалась до того, кто убийца моего отца, а это была единственная причина, по которой я вообще пришла в эту школу. Может быть, если бы я не тратила столько времени здесь на дружбу и на то, чтобы принять свою сущность… влюбляясь в демона из Выводков… я была такой эгоисткой.

– Тебе было бы стыдно за меня, – бормочу я зернистому изображению.

Но мой отец лишь сияет, поднятый на плечи двух товарищей по команде: номер пятнадцать и номер двадцать шесть. Его лицо покрыто потом и грязью, а в руках он высоко держит клюшку для лакросса с той слепой радостью, которую чувствуешь лишь долю секунды. Момент сразу после «О черт, я сделал это» и прямо перед «И что теперь?». Это напоминает мне то фото в моей квартире, которое я так люблю. Фото девочки на качелях за мгновение до того, как она спрыгнет. Триумф в её глазах от того, что она приняла такое смелое решение, за волосок до того, как подкрадется страх.

Такой кадр непросто поймать. Любопытство и, возможно, капля зависти заставляют меня подойти ближе, чтобы узнать имя фотографа. Я наклоняюсь так близко, что мое дыхание туманит стекло, и мне приходится вытирать его запястьем.

Я щурюсь на табличку внизу: «Дэвид Каддел приносит победу «Метким стрелкам» в чемпионате Харкера по лакроссу, 1994 год. Также на фото: номер пятнадцать, Тим Хокинс; номер двадцать шесть, Эдгар Дрисколл. Фотограф Стиви Ланкастер».

Эдгар Дрисколл… Декан? Был другом моего отца? Теперь, когда я думаю об этом, в этом есть смысл. Если бы мой отец был жив, они были бы ровесниками. У них схожая манера поведения. Суровая, но не злая.

Я изучаю изображение его и Эдгара, улыбающихся друг другу. Возможно, самой большой моей ошибкой было то, что я вообще не доверилась декану. Зная, что отец намеренно скрывал от меня это место, сменил имя после выпуска… я так не хотела доверять здесь никому, кроме Рида и моих друзей. Но Рид доверял Эдгару Дрисколлу в свои самые мрачные моменты. И мой папа тоже ему доверял. Фотография может рассказать о многом. Я вижу уважение и восхищение в их глазах.

Пришло время попросить о помощи.

***

Солнце зашло, и воздух стал холодным, как бессонная ночь, когда я добралась до коттеджа декана. Мои суставы ноют, а дыхание вырывается облаками клубящегося пара. Я стучу в дверь декана один раз, и хотя слышу, как на плите поет чайник, декан не спешит отвечать. Мне приходится несколько раз постучать костяшками пальцев – уже саднившими от ледяного ветра – прежде чем он резко распахивает дверь. Его глаза обведены красным, борода колючая и неопрятная, как дикая трава.

– Мисс Аббот, – кряхтит он.

– Тяжелый день?

Он потирает заросшую бородой челюсть. – Можно и так сказать.

– Кажется, я знаю, где Лайра Рот. Можно войти?

Его суровые глаза расширяются, но он отступает в сторону и жестом приглашает меня войти. Внутри я сажусь на его потрескавшийся кожаный диван. Его хижина обставлена лучше, чем у Рида. Она больше, конечно, и наполнена горшечными растениями и маленькими садиками с травами на подоконниках. Более изысканная, но всё же грубоватая, с шкурами животных, толстыми термоодеялами и парой перепачканных грязью ботинок у двери. На стене висит клюшка для лакросса, совсем как у моего папы в моей комнате. Чайник всё еще истошно кричит на пузатой печке, и он топает туда, чтобы выключить его, прежде чем сесть напротив меня.

– Что вы знаете о клубе в Астере под названием «Лихорадочный сон»?

Декан Дрисколл подается вперед на дюйм, на его губах играет тень улыбки. – Я знал, что вы сообразительны.

Мое сердце пропускает удар. – Владелец криминальный авторитет, он девиант?

– Не уверен. Этот парень не высовывается. Он глубоко в карманах у мэра Астеры, у гендиректоров и председателей… Они хорошо охраняют его личность. Все криминальные операции проводятся под его псевдонимом – Белый Олень.

Белый Олень… Разве Нора не говорила о том, что он один из крупнейших торговцев маком в Астере? Все эти граффити с белыми рогами к югу от Разлома… Разве Ингрид, другая охотница из группы полевой подготовки Рида, не боялась его?

– Даже если бы мы смогли найти его, – говорит Дрисколл, – Старейшины не хотят, чтобы мы его устраняли.

– Что? Кто-то ведет кучу нелегальных торговых дел и бизнес из ночного клуба Астеры, который посещают и смертные, и охотники, а Старейшины поручили вам и охотникам Цитадели оставить его в живых… Почему?

– Ваши догадки не хуже моих. Старейшины – не самая откровенная компания. Но если бы этот Белый Олень покусился на Харкер… – Лицо декана искажается от сдерживаемой ярости. – Я бы определенно настоял на решении вопроса.

Я собираюсь с духом. Я зашла слишком далеко. – В ночь, когда призраки напали на Элкфор, школу покинула моя подруга. Китти Бриггс. Но её прощальное письмо было подозрительным…

– Подозрительным?

Я делаю вдох. – Многое в её исчезновении было не так однозначно, как казалось.

Декан кряхтит, обхватывая голову руками. – Всё лучше и лучше.

Я кривлюсь. Я не завидую тому, какой выдался день у этого человека. – А сегодня, с Лайрой… обе девушки часто посещали тот клуб. «Лихорадочный сон».

Выражение лица декана не меняется, пока он слушает, но всё его тело напряглось, как струна арфы.

– Я не могу точно сказать вам как, но я знаю, что кто-то украл асфодели, которые хранятся в Харкере. Тот, кто это сделал, оставил улики, подтверждающие, что он тоже проводит время в «Лихорадочном сне». Я не знаю, внедряется ли этот Белый Олень в школу…

– Это невозможно. Если он смертный, у него не было бы способа попасть внутрь. А девианты не могут получить доступ к кампусу без изменения защитных чар…

– Ладно, тогда, возможно, какой-то студент работает его сообщником. Или профессор. Всё это кажется слишком странным, чтобы быть не связанным между собой.

Декан скрещивает руки. Они покрыты шрамами так же густо, как и татуировками. И это не бледные белые линии – рваные шрамы, неровные участки кожи, ожоги и отметины. – Китти кузина Питера, верно?

– Та самая.

Я не уверена, способен ли декан улыбаться, но его губы слегка дергаются, когда он потирает шрам на шее. – Он хороший парень. Умнее любого студента здесь и храбрее большинства.

– Думаю, он согласился бы с вами только по первой части.

Декан пожимает широкими плечами. – Так даже лучше. Если бы он знал, насколько он силен, он был бы невыносим.

Улыбка дергается в уголках моего рта, и я чувствую странный укол в сердце. Несмотря на всю свою грубость, декан Дрисколл действительно напоминает мне папу. Суровый снаружи и еще более суровый внутри, но под этим, возможно, скрывается слой чего-то теплого. Даже зная, что они были близки, я не могу заставить себя сказать ему, что его товарищ по команде был моим отцом. Старые привычки умирают с трудом, полагаю, но пока я не выясню, почему именно мой отец сменил имя и скрывал от меня Харкер, я не могу позволить никому, кроме моих друзей, узнать, что я его дочь. Даже Риду.

Тем не менее, я не могу удержаться и говорю: – Мой папа тоже играл в лакросс. – Я указываю на клюшку декана на стене хижины. – У меня на стене висит его клюшка точно так же.

– Бьюсь об заклад, он очень гордится тобой.

Эти простые слова сдавливают мне горло от эмоций. Я кашляю один раз, чтобы прочистить его, и произношу: – Гордился.

Я не добавляю того, что следует за этим в моей голове. Кто знает, гордился бы он до сих пор? Но декан Дрисколл будто понимает это по выражению моего лица.

– Где бы он ни был сейчас, я уверен, что он всё еще гордится.

– Я не уверена, что оправдала его наследие. Я изо всех сил пытаюсь… быть той, кем, как я думаю, он хотел меня видеть.

– Судя по тому, что я вижу, вы справляетесь отлично. Спасибо, что пришли ко мне с этой информацией, мисс Аббот.

Я встаю, чтобы уйти. – Что вы собираетесь делать с Белым Оленем?

– Подам апелляцию Старейшинам. Заставлю их изменить позицию по отношению к этому парню, чтобы мы могли расследовать исчезновения Китти и Лайры. Выясним, девиант он или какой-то смертный криминальный авторитет. Буду избивать их до потери сознания, пока они не признаются, почему укрывают его от нашей расправы. – Когда я оторопело смотрю на него, он хмурится. – Шучу, конечно.

– Они и раньше вас не слушали.

Дрисколл почесывает бороду, затем внимательно смотрит на меня. – Я докажу им, что он был причастен к исчезновению этих девушек, как вы и сказали. И к краже асфоделей с территории Харкера…

– Ну, спасибо, – говорю я у двери, кровь пульсирует в жилах. Я знаю, что должна сделать. – За всё.

Но Дрисколл встает. – Мисс Аббот. Вам запрещено идти в «Лихорадочный сон». Это ясно? Моя работа – заботиться об этих студентах. Не ваша.

– Я знаю, – заверяю я его. – Мне бы и в голову такое не пришло.

Его брови сдвигаются. Этот взгляд беспощаден. – Мисс Аббот…

Но я уже за дверью. Я смогу найти доказательства того, что Лайра и Китти связаны с этим клубом, даже не дыша одним воздухом с этим Белым Оленем. Я – машина по добыче улик. Когда я принесу эту информацию декану, у Старейшин не останется выбора, кроме как позволить ему и охотникам Цитадели прикончить этого ублюдка.

И даже если Рид не пойдет со мной, я буду не одна.

Покидая коттедж, я отправляю Софии сообщение: «Всё еще в силе насчет «Лихорадочного сна» сегодня?».

Она отвечает через минуту: «Определенно. Встречаемся у Врат через 20? Можем поехать ко мне в город, чтобы подготовиться».

«Есть, капитан. Я возьму для тебя белый комплект-двойку».

«Ладно», – пишу я в ответ, зная, что спорить с королевой-консортом вечеринок бесполезно.

Через минуту она добавляет: «Приготовься. Он с блестками».

Чувство безысходности пронзает меня. Ну конечно, с блестками.

ГЛАВА 39

Как только мы с Софией входим в квартиру, я понимаю: что-то не так.

Я чувствую, как у нас обеих на затылке встают волосы. Где-то плачет Пенни. Громкие, надрывные рыдания. Хаунда нигде не видно.

– О боже, – бормочу я.

Ужас пожирает меня, когда мы обе проносимся мимо кухни к её комнате. Квартира небольшая. Мой бег длится меньше пяти секунд. И всё же это самые худшие пять секунд в моей жизни с тех пор, как я увидела смерть отца.

Я добираюсь до двери её спальни за мгновение до того, как мы с Софией распахиваем её настежь. Там, на кровати, сидит Пенни. На лице маска, в руках миска с пастой, она смотрит фильм, где два человека, промокшие под проливным дождем, кричат о письмах. Когда она видит нас с Соф, тяжело дышащих в дверном проеме, она ставит фильм на паузу и вытирает глаза.

– Привет, девочки, – шмыгает она носом. – Будете спагетти?

София выругалась на выдохе, прислонившись к дверному косяку.

– Ты плачешь так, будто тебя топором убивают, ты в курсе?

Пенни молча кивает, её губа дрожит, и новые слезы начинают наворачиваться на глаза.

– О господи, – вздыхает София, прежде чем обойти меня и забраться в кровать к Пенни. Она забирает миску с пастой – размером больше её головы – и накручивает себе порцию на вилку.

– Что случилось? – спрашиваю я.

Пенни должна была оставаться у Клода, пока я не выясню, действительно ли девиант ворвался в наш дом, чтобы сбить меня со следа в Харкере.

– Мы с Клодом расстались. Он встретил кого-то в Париже. Самое ужасное, что она, судя по всему, замечательная. Работает в индустрии моды, и у неё есть пудель по кличке Масло.

Слезы текут по лицу Пенни.

– Это отличное имя для пуделя.

– Ты можешь перестать быть такой милой хотя бы на пять минут? – спрашивает София с набитым спагетти ртом.

– Мне так жаль, Пен, – говорю я.

– Всё в порядке.

Она шмыгает носом, и София возвращает ей миску и вилку. Пенни отправляет в рот еще один кусок.

– Что вы делаете сегодня вечером? Мы могли бы посмотреть кино?

Мы с Софией переглядываемся, и я пытаюсь придумать самый легкий способ ей отказать. Она и так сейчас слишком хрупкая.

– Не обязательно романтическое, – добавляет Пенни, заправляя светлые волосы за уши.

– Пенни, мы…

– Идем в «Лихорадочный сон», и ты идешь с нами.

Если бы мои глаза были кулаками, София была бы уже в нокауте.

– Пенни не хочет идти в клуб.

Пенни глубже зарывается в кровать.

– Я не совсем подходящий материал для клубов.

Мое облегчение почти осязаемо.

– Видишь?

– Глупости. Ты молодая, сногсшибательная и теперь снова свободная. Это и есть определение клубного материала. Такие заведения строят именно для тебя.

Я её придушу.

– София, можно тебя на минуту? В коридор?

София слезает с кровати с капризным стоном, будто её собираются посадить под домашний арест. Она идет за мной по коридору, пока мы не оказываемся на безопасном расстоянии, чтобы Пенни нас не слышала.

– Что ты творишь? Мы не можем взять Пенни на разведывательную миссию в чертов «Лихорадочный сон».

– Ты можешь расслабиться? Клуб каждую ночь забит обычными смертными девушками, точь-в-точь как Пенни. С ней всё будет в порядке, пока мы рядом, чтобы её защитить. Как ты и сказала, это просто разведка. И, может быть, немного танцев.

– Тебе вообще на всё плевать? Безопасность Харкера под угрозой. Кто-то пытается сварить Сирабракс. Пропали две девушки – они могут быть мертвы.

Лицо Софии каменеет.

– Да, и мы, вероятно, тоже скоро будем мертвы. Такова природа нашей работы, детка. А пока твоей лучшей подруге плохо, и ты ей нужна. Ты хочешь оставить её здесь рыдать над фильмами Николаса Спаркса и поглощать спагетти в промышленных масштабах? Я едва знаю эту девушку, и даже я этого не хочу.

Я ненавижу то, что она права. Ненавижу то, что уделяю Пенни гораздо меньше времени, чем она заслуживает. Ненавижу то, что попытка выяснить, что происходит в этой школе, скорее всего, означает, что я оставлю её и всех остальных слишком рано, так же, как мой папа оставил меня.

– Мы еще не уверены, что за всем этим стоит Белый Олень. Мы не знаем, девиант ли он и будет ли он вообще там, – добавляет София. – Ты думаешь, он торчит в собственном клубе каждую ночь?

Пенни очень расстроилась, когда я чуть не исключила её из похода за покупками на Хэллоуин. А сейчас она ранена и уязвима… Мой взгляд опускается, пока я обдумываю всё это.

Приманка, которую дал мне Рид, поблескивает на моем запястье. И в голове формируется идея. Та, которой пока придется ограничиться.

– Ладно. Но никакого мака рядом с Пенни.

– Само собой. Я бы никогда не стала упарываться на разведывательной миссии.

Она разворачивается на каблуках, и мы идем обратно в комнату Пенни.

– Так, хватит киснуть, – говорит София. – Мы идем гулять.

Глаза Пенни загораются, и она ставит миску с пастой на тумбочку.

– Правда?

– Правда. И у меня есть для тебя подарок, – говорю я ей, снимая приманку со своего запястья и протягивая её Пенни.

Она берет изящный браслет с шармами, разглядывая каждую морскую безделушку и висящий самоцвет.

– Он прекрасен. Браслет в честь расставания?

– Браслет для силы в трудные времена.

Заплаканная улыбка Пенни сжимает мне сердце.

– Вставай, вставай, – подгоняет София, откидывая одеяло со стороны Пенни. – Показывай шкаф. У такой богатой девочки, как ты, должна быть убийственная коллекция туфель на шпильках.

***

Такси высаживает нас почти за квартал из-за хаоса перед «Лихорадочным сном». Девушки толпятся на тротуаре в платьях настолько коротких, насколько и прозрачных, и на каблуках выше, чем мои лодыжки когда-либо смогли бы выдержать. И мужчины – одни в костюмах, с зачесанными назад волосами, типы из «старых денег», которые, как я представляю, вырастут в маленькие копии Стэна и Каспара; другие – артистичные, авангардные, татуированные и с крашеными волосами. Высокопрофильные диджеи, ультрамодные художники.

Очередь на вход обвивает здание в индустриальном стиле, в котором, кажется, восемь или девять этажей. Желающие попасть внутрь выплескиваются на проезжую часть; оранжевые конусы преграждают путь сигналящим машинам и разъяренным таксистам, которым следовало бы знать город достаточно хорошо, чтобы избегать этого участка в субботу вечером. Луна стоит высоко, воздух пропитан сигаретным дымом и резким запахом пролитого алкоголя.

Мы с Софией зажимаем Пенни между собой, сцепившись руками, и ковыляем по тротуару на каблуках. Я чувствую себя частью трио из шпионского фильма. София с её бесконечно длинными локонами медного оттенка и золотыми серьгами-кольцами в сочетании с широкими брюками и подходящим топом-хатлером. Пенни с её объемной укладкой, приманкой-браслетом сирены и нежно-голубым платьем, оставшимся с праздничного ужина в честь её дня рождения. И я – в асимметричном белом комплекте из юбки и топа Софии.

Юбка свисает с моих бедер под углом: с одной стороны завышенная талия, с другой – скос ниже тазовой кости. Мне не нравится, что ткань настолько прозрачная, что сквозь неё видны белые трусики, которые я надела вниз, но то, как она сверкает, просто необыкновенно. Каждый уличный фонарь и свет фар заставляют весь ансамбль мерцать нежными радугами, похожими на россыпь пузырьков на ярком солнце. Топ такой же – с вырезом «лодочка», без рукавов, укороченный выше пупка; он настолько прозрачен, что любой бюстгальтер под ним выглядел бы громоздко, поэтому я предпочла белые наклейки на грудь в форме сердечек, принадлежащие Софии. Один из редких случаев, когда я была благодарна за свое членство в «Комитете малюсенькой груди». И Софии тоже, полагаю.

Когда я пытаюсь направить нас троих в конец очереди, София говорит:

– Не глупи.

И тащит нас – даже Пенни, которая «не верит в концепцию прохода без очереди» – прямо вперед, проталкиваясь локтями мимо заоблачно высоких моделей и мужчин в золотых цепях. На нас бросают столько злобных взглядов, что я запускаю руку в сумочку, чтобы почувствовать, как кинжалы покалывают кончики пальцев. Поскольку в этом почти голом наряде не так много места, чтобы спрятать оружие, я запихнула их в блестящую черную сумку на ремне, которую прижала локтем.

Но София выводит нас вперед без потасовок и кошачьих драк. Вышибала – жилистый парень с черными как ночное небо волосами до плеч и полным безразличием в фиолетовых кошачьих глазах. Моё тело вибрирует в его присутствии. Вампир, возможно. «Ни следа девиантной активности», ага, как же.

Но, увы, этот парень – не сегодняшняя цель. По крайней мере, я так думаю. София говорит ему что-то, чего я не слышу из-за толпы и пульсирующей внутри музыки. Хотя каменное выражение лица вампира-вышибалы не меняется, он ставит нам печати в виде мерцающих белых рогов и впускает внутрь, подняв красный бархатный канат.

– Как ты это сделала? – спрашивает Пенни, когда стальная дверь распахивается перед нами.

– Мы с Базом давние знакомые, – шутит София.

Должно быть, она никогда не видела его клыков. Интересно, что она подумает, когда я скажу ей, что он пьет кровь вместо джина с тоником.

Не знаю, почему я ожидала, что «Лихорадочный сон» будет низким и обтекаемым. Никакое сочетание ночных клубов Полугорода не могло подготовить меня к тому, что мы обнаружили, переступив порог.

Здание действительно может быть высотой в девять этажей, но других этажей в нем нет. Только этот один зал под взмывающим ввысь потолком, от которого слабеют глаза; он настолько высоко, что мне приходится запрокинуть голову до отказа, чтобы охватить его целиком. Резные бетонные колонны выстроились по обе стороны клуба, поддерживая арки, которые тянутся к крыше и окружают одурманенных гуляк. Это больше похоже на промышленный склад, чем на ночной клуб, но внутри него бурлит что-то смутно древнее. С этими колоннами, греческой каменной кладкой и кавернозной крышей всё выглядит так, будто вы решили устроить рейв в Акрополе. А в самом центре – сцена для диджея, поднятая слишком высоко, чтобы посетители могли до неё дотянуться, подсвеченная со всех сторон, как святой, сияющий алтарь.