Текст книги "Полугород (ЛП)"
Автор книги: Кейт Голден
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 25 страниц)
Когда Уорд оставляет нас, Пенни выглядит такой же удивленной своим поведением, как и я. – Пожалуйста, Вив, – тихо говорит она. – Пожалуйста, расскажи мне, что происходит.
– Это… сложно.
Глаза Пенни наполняются слезами, и я жалею, что Рид не дал мне просто потерять сознание. – Такое чувство, что я почти не знаю тебя в последнее время, – хрипит она.
– Пенни…
Но она уже уходит, ловит такси и забирается внутрь.
– Поезжай с ней, – говорю я Софии. – Я позвоню тебе позже. Просто убедись, что она доберется домой нормально.
София кивает, вина отчетливо видна на её раскрасневшихся щеках. – Прости.
– Всё в порядке, – отвечаю я. – Это не твоя вина.
Они садятся в машину вдвоем, и когда такси растворяется в ночи, я издаю единственный вздох облегчения, на который способна.
– Тебе не следовало врать ей о том, кто я такой.
Я свирепо смотрю на Рида. – Да неужели?
Он хмурится, засовывая руки в карманы. – Я просто имел в виду… забудь. Позволь мне отвезти тебя обратно в Харкер. Тебе нужно… – Его взгляд скользит по моей разбитой губе, опухшему глазу, синякам на руках и торсе. – Куча всего тебе нужно, – говорит он, морщась.
– Спасибо. – Я ковыляю по тротуару к угловой станции метро, полная решимости добраться туда самостоятельно.
– Перестань. Дай мне помочь тебе, и будем квиты.
Это заставляет меня резко обернуться. – Будем квиты?
У него даже не хватает совести выглядеть смущенным. – Я говорил тебе не приходить сегодня, а ты солгала мне, проигнорировала меня и всё равно явилась. Я дал тебе приманку, чтобы защитить тебя, а ты её даже не надела. Твое упрямое, рискованное, одиночное дерьмо чуть не стоило тебе жизни.
Двое пьяных парней вываливаются из клуба, и Рид с плохо скрываемым раздражением наблюдает за тем, как они лениво и в открытую пялятся на меня, явно не смущенные раной на моей голове. Мужчины.
– И ты в… – Рид с негодованием оглядывает меня с ног до головы. – Что на тебе вообще надето?
Мой опухший глаз с трудом расширяется, чтобы показать весь мой ужас. – Ты издеваешься? Рид. Ты лгал мне. О тысяче вещей. И теперь ты попрекаешь меня моим нарядом? Откуда ты вообще узнал, что я здесь? Снова слежка?
– Ты шутишь, Вив? Ты была бы мертва, если бы я не пришел вовремя. – Истина в его собственных словах, кажется, немного остужает его ярость. – Я… я должен был догадаться раньше. Ты говорила мне, что никогда не побежишь от драки. – Я открываю рот, чтобы сказать ему, что именно поэтому он и не должен был просить меня об этом, но он меня перебивает. – Всё, что я когда-либо делал – это пытался защитить тебя.
– Защитить меня? Всё, что ты делал – это лгал мне. Ты не только сказал, что в этом месте нет девиантов, ты еще и сказал, что твой брат мертв. – Я перечисляю его проступки на своих окровавленных пальцах, на случай если он сбился со счета. – Между тем, он именно тот человек, на которого я пришла сегодня охотиться.
– О чем я и просил тебя не делать! Ты знаешь, сколько людей пытались его убрать? Люди гораздо мощнее тебя, Вив. Если я сказал «оставь это», на то была гребаная причина.
– Да, та, которую ты скрыл от меня. Я спрашивала тебя, что ты знаешь об этом месте. Ты скормил мне какое-то дерьмо о том, что владелец – торговец наркотиками. А он был твоим гребаным братом!
Я вижу, как Рид пытается, но не может сдержать ярость на своем лице. Упрямый как бык, он не справляется. – Мой брат поглотил больше душ охотников, чем любой ныне живущий демон.
Демоны обретают силу с возрастом и количеством поглощенных душ. Никто не живет так долго и не убивает так много, как те, кто в Выводке. Если он забрал столько жизней охотников, как утверждает Рид… Тот факт, что Выводок его не завербовали, не сочли угрозой и не убили – это шокирует. То, что он накопил такую власть и влияние в Астере прямо у них под носом – почти непостижимо.
Я хочу расспросить о том, как вообще возможно то, что сделал Дикон – почему Рида заставили вступить в Выводок, а его брата нет – когда Рид добавляет:
– Он могущественнее всех, кроме нашего Верховного Тана, и он никого не ненавидит так сильно, как меня. – Рид выплевывает слова, будто они горчат у него на языке. – Всё, что я сказал тебе сегодня, было моей попыткой предотвратить нечто подобное этой ночи.
Но всё, о чем я могу думать – это как он только что сказал «наш Верховный Тан». Он демон. Он был им всё это время. Как я могла быть настолько слепой?
Он защищал своего брата. Хранил его секреты. Возможно, он даже знает, почему Старейшины позволяли Дикону работать в «Лихорадочном сне» всё это время. Он определенно знает больше, чем говорит мне сейчас.
– Я избегал его пути дольше, чем могу вспомнить, Вив. Даже знать его – или быть узнанным им – опасно. Для всех целей и намерений он был для меня мертв. Детали помимо этого настолько сложны…
– Ты сказал ему «делай что хочешь и с кем хочешь, будь то охотник или кто другой». Тебе даже плевать, что…
– Послушай меня. Я знаю тебя, Вив. Я знаю тебя, потому что я знаю себя. – Он делает вдох и пробует снова с новой решимостью. – Ты ищешь повод убить наши отношения до того, как они успели начаться. Если ты дашь мне секунду, я смогу объяснить…
И, возможно, это тонущее чувство – осознание того, что предательство, которое я чувствую сейчас, ничто по сравнению с тем, что почувствовала Пенни, когда я произнесла ей точно такую же речь. Я знаю Рида всего несколько месяцев. Пенни – моя лучшая подруга.
Или, может быть, это вечно присутствующая ненависть к себе. Понимание, что я разозлила всех. Подвела Харкер, декана и всех студентов. У меня нет доказательств того, куда делись Китти и Лайра. Я подвела всех, так же как подвела свою семью. Моего папу.
Или, может быть, это то, что сломано внутри меня. Та злая, изменчивая штука. Тот эонский позыв вонзить кинжалы в податливую плоть под солнечным сплетением Рида точно так же сильно, как я хочу скользнуть языком по его губам. Тот хищник внутри меня, который делает меня жестокой даже по отношению к тем, кого я начинала…
Что ж, теперь это не имеет значения.
Что бы ни заставило меня сказать это, я делаю вдох и говорю Риду: – Тебе не нужно мне ничего объяснять. Что бы ни было между нами… с этим покончено.
Челюсть Рида плотно сжимается. – Меня устраивает. Просто проверь свое сотрясение, ладно?
– Я сама могу о себе позаботиться.
Он качает головой и сжимает кулаки в карманах. – Уж в этом я не сомневаюсь.
Горький ночной воздух пробрался далеко за пределы моей прозрачной юбки и наклеек, и осел в костном мозге. Я понимаю, когда едва не падаю с лестницы в метро, что мои руки онемели вместе с пальцами ног и ушами. Мне всё равно.
То, как я набросилась на Рида, причинив ему боль, когда он сегодня рискнул жизнью ради меня… Я чувствую себя такой же холодной внутри, какой моя кожа кажется на ощупь. Холоднее, пожалуй. Моя ледяная рука находит опухший глаз, и я держу её там, пока оба не начинают болеть.
Усевшись в пустой вагон метро, идущий в верхний город, я впервые за всю ночь достаю телефон из сумочки и пролистываю ожидаемую кучу сообщений и звонков от Софии и Пенни, пришедших, пока Дикон меня избивал. Но у меня также есть три пропущенных звонка и два голосовых сообщения от Фионы. Одно и от моей матери.
У меня перехватывает горло, когда я проверяю время. Но я и так знаю. Уже за полночь. Я пропустила открытие выставки.
Выпустив череду проклятий, я прижимаю телефон к уху и слушаю сообщения Фионы. Первое полно искреннего беспокойства: «Где ты? Гости прибывают. Пожалуйста, дай знать, что всё в порядке». Но второе состоит из простого, смиренного разочарования: «Ты пропустила мероприятие, и у нас нет другого выхода, кроме как уволить тебя. Мне жаль, Вив».
Сообщение от матери хуже, чем увольнение.
– Нора только что позвонила мне и рассказала, что произошло. Что ты пропустила открытие выставки и Фиона была вынуждена тебя уволить. – Она делает паузу, чтобы вздохнуть. Она звучит измученной. Несмотря ни на что, слезы разочарования наворачиваются в уголках моих глаз, когда я сильнее прижимаю телефон к уху. – Почему… – тихо спрашивает она. – Почему ты такая?
Это всё сообщение.
Я прослушиваю его трижды, глядя на рога, сочащиеся белыми чернилами на моем запястье, пока не швыряю телефон через весь вагон.
ГЛАВА 42
Снег скопился на всех подоконниках, напоминая крем на праздничном торте. Его хлопья припорошили газоны, как сахарная пудра, а на кустах кампуса выросли сугробы, похожие на комья сахарной ваты. Озеро Морозник замерзло, превратившись в мерцающий, отражающий свет леденец. За одну ночь Харкер стал живописным, как имбирный домик. Это та самая «сладкая» красота, которую мне стоило бы запечатлеть на свой полукадровый фотоаппарат, но у меня нет ни малейшего желания наслаждаться моментом. Я и сама едва хочу здесь находиться – кампус еще никогда не казался таким чужим.
Здесь слишком тихо. Половина студентов разъехалась по домам ради собственной безопасности. Те немногие, кому некуда идти или кто по какой-то причине считал, что в Харкере всё же безопаснее, чем с семьей, попрятались по закоулкам и нишам кампуса, готовясь к экзаменам следующей недели.
По меньшей мере пятьдесят охотников Цитадели в своей утилитарной темно-синей форме были призваны патрулировать территорию, словно солдаты в оккупированном городе. Раньше Харкер был единственным местом, где я чувствовала себя своей. «Дом» – так я назвала его в ту ночь, возвращаясь из Шило. Признаю, я была под завязку накачана валиумом, но я действительно чувствовала это тогда, и чувствовала каждый день после. Теперь всё изменилось. Студенты насторожены и нелюдимы. Все знают: происходит что-то неладное, что декан и Старейшины, похоже, не в силах исправить.
И мне приходится вариться в осознании того, что помимо потери работы, разочарования семьи и разбитого сердца Пенни, я не смогла спасти ни Лайру, ни Китти, ни кого-либо еще. Не смогла выяснить, кто варит Сирабракс и какие ужасы они запланировали. Каждую ночь мне приходится засыпать с мыслью о том, какой же глупой я была, решив, что Белый Олень – брат Рида – имеет ко всему этому хоть какое-то отношение. Какой глупой я была, доверившись ему, позволив себе влюбиться…
– Вив? – Когда я поднимаю взгляд, Питер хмурится, глядя на меня с другого конца дивана в общей гостиной. – Вопреки расхожему мнению, на экзамене не будет вопросов о деталях отделки камина.
Мы здесь единственные, кто занимается этим вечером, потому что даже в самые темные времена мы остаемся неудачниками без планов на личную жизнь.
– Прости… Просто отключилась на секунду.
– Ты хотя бы закончила тренировочные вопросы?
– Да. – Я смотрю в свою тетрадь. – Что у тебя в седьмом?
Питер изучает свой блокнот. Его выцветшая толстовка с Железным Человеком сложена так, что плейбой-миллиардер выглядит расплавленным.
– У меня – яд из клыка виверны.
– Хм. А я написала «супермаркет».
– …Да, это неправильно.
Я провожу ластиком по странице. Дверь в коридор открывается, и мы с Питером одновременно поднимаем головы: входят две девушки в заснеженных сапогах, с пакетами праздничных покупок. Их волосы идеально уложены, щеки раскраснелись от зимней ночи. Они разражаются взрывами смеха, поспешно поднимаясь по скрипучей деревянной лестнице Элкфора.
Гнев приливает к моему лицу. – Раздражает, правда?
Питер смотрит на коридор, где скрылись девушки. Потом снова на меня. – Как они посмели притащить свои пакеты в нашу гостиную? Они еще пожалеют об этом дне.
– Девушки пропадают. Школу саботируют. Могли бы проявить хоть каплю уважения.
Но он уже вернулся к своему блокноту, выделяя новый отрывок. Всю последнюю неделю я была невыносима. Я это знаю, Питер это знает, София и Эллиот это знают. По какой-то причине они продолжают проводить со мной время, хотя я этого и не заслуживаю. Камин потрескивает и стреляет искрами. Из одного из динамиков доносится унылый джаз. Я наблюдаю за Питером, пока он усердно работает.
– Прости, – говорю я спустя какое-то время. – За то, что я вся на взводе.
– Не за что извиняться. Тебе сейчас непросто.
– Мы с Пенни называем это «Большой Ой». – Я тереблю уголок блокнота, где краска уже стерлась. Я скучаю по Хаунду, скучаю по Пенни и по нашим сопливым киновечерам.
Мягкая улыбка Питера согревает комнату. – Раз с выставкой покончено, где она думает ты живешь всю эту неделю?
– Я сказала ей, что буду ночевать у Софии, пока она не захочет поговорить. В общем масштабе событий это одна из моих самых безобидных за всю жизнь лжи.
– Может, если бы ты сходила с ними куда-нибудь, тебе стало бы лучше?
Я думаю о Софии и Эллиоте в каком-нибудь баре Астеры. В последнее время кажется, что в городе безопаснее, чем в кампусе. Интересно, пьют ли они, смеются или танцуют? Ни один из них не борется с той острой, жалящей ненавистью к себе, которая съедает меня годами. Вспоминаю наш разговор с Эллиотом в библиотеке. Об их дружбе.
– Как думаешь, они когда-нибудь спали?
Я мгновенно жалею о вопросе. Лицо Питера становится таким бледным, что он почти светится в тусклом свете гостиной. – Боже, надеюсь, что нет.
– Прости. Уверена, ты прав.
– Я стараюсь не думать об этом… больше, чем уже думаю. – Он слегка морщится. – А я думаю об этом почти каждую ночь, когда засыпаю.
– Господи, Питер.
– Я шучу, – говорит он совершенно неубедительно.
– Почему ты ей не скажешь? Питер корчит гримасу, и я отвечаю ему тем же. – Я серьезно.
– Я тоже. Я сирота на домашнем обучении с тягой к вымышленным персонажам. На какой планете такая девушка, как она, посмотрит на парня, как я?
Полагаю, я понимаю, что он имеет в виду. Питер воодушевлен, полон надежд, слишком умен для собственного блага. Я бы никогда не назвала его задротом, потому что люблю его, и потому что у слова «задрот» есть определенный подхалимский, зацикленный на учебе подтекст. Но, пожалуй, любя, я бы назвала Питера «ботаником».
– Твоя мама учила тебя дома?
– Она ценила знания превыше всего. Считала, что сможет обучить меня лучше, чем наша «паршивая» государственная школьная система. Честно говоря, думаю, она просто хотела держать меня поближе к себе.
Это такое милое чувство, что у меня сжимается сердце. – Мне жаль, что тебе пришлось её потерять.
Взгляд Питера падает на блокнот. Он молчит минуту, пока камин щелкает и лижет поленья пламенем. Затем тихо говорит: – Это моя вина.
Его слова ложатся тяжестью мне на грудь. – Что? Почему?
– Она научила меня всему, что касается охоты. И всё же, когда она оказалась лицом к лицу с демоном Выводка, когда он забирал её душу… – Питер судорожно выдыхает и трет глаза. – Я просто стоял там. Смотрел, как это происходит.
– Питер… – Я не нахожу слов. В животе крутит от знакомой боли. – Сколько тебе было лет?
– Восемь. Я никогда не забуду его лицо. Звук его когтей, щелкающих друг о друга… Он отпустил меня потом. Сказал, что жизнь трусливого охотника – участь хуже, чем стать обращенным демоном в преисподней вместе с ней.
Образ маленького Питера, цепляющегося за безжизненное тело матери прежде, чем она рассыплется в прах, разрывает мне сердце. – Ты был смертным. Ты был ребенком. Ты ничего не мог сделать.
– Это ты так себе говоришь? О своем отце?
– Это другое. – Я понижаю голос, хотя знаю, что мы одни. – Я – эон. У меня уже тогда были все способности. Я должна была суметь помочь ему. Я должна была успеть вовремя…
– Можешь представить, каково им было? Тренировать нас сражаться, зная, что однажды им придется нас оставить? Зная, что их работа – подготовить нас к той же участи? По крайней мере, ты сделала что-то со всем тем, чему научил тебя отец. Сражалась с девиантами, спасала людей… – Смех Питера звучит торжественно и горько. – А я даже не могу сказать девушке, что она мне нравится.
Мое сердце сжимается; мне интересно, знает ли София на каком-то уровне о его чувствах. Любой может увидеть, как Питер смотрит на неё. – Она действительно дорожит тобой, ты же знаешь.
– Знаю. Но, честно говоря, Эллиот был прав в тот день, когда сказал, что Китти была моим единственным другом. С тех пор как она… – Его губы опускаются. – Ушла или не ушла… После неё и мамы вы – всё, что у меня есть. Я бы не хотел это испортить.
Я знаю, каково это – попробовать что-то и получить катастрофический результат. На самом деле, у меня богатый выбор: попытка встречаться с Ридом, попытка разгадать тайны этого места, потеря работы, которая мне вообще-то нравилась…
– Черт. – Я встаю и хватаю телефон и сумку.
– Что такое?
– Я должна была забрать свои вещи из «Виндзора», прежде чем они закроются на День благодарения. – Проверяю время. Почти шесть. – Я просто воспользуюсь вратами и быстро вернусь.
– Без проблем. Я и примерно шесть тысяч страниц конспектов будем ждать тебя здесь.
Я смотрю на Питера, на его добрые глаза, и понимаю, что не лгу, когда говорю: – Повезло мне.
***
Я бреду по кампусу в одном лишь безразмерном свитере и короткой юбке, дрожа так сильно, что стук зубов начинает меня бесить, и я оставляю рот приоткрытым, будто у меня сильная простуда. Я оставила свое длинное пальто в гостиной, но я слишком тороплюсь, чтобы возвращаться за ним. И, честно говоря, во мне проснулся мазохизм. Я заслужила этот кусачий ветер на своих ногах. Я хочу чувствовать себя так же паршиво физически, как и в своей пустой душе. Образ Фионы, которая уходит на ночь и проходит мимо моего заваленного хламом стола, заставляет мой желудок сжиматься. Я буквально слышу её внутренний монолог: «Вив не может даже вовремя прийти за вещами после того, как её уволили. Скатертью дорожка». От мысли о её разочаровании глаза жжет. А может, это всё воющий ветер.
Когда я поднимаюсь на шестой этаж «Виндзора», колючий, тревожный пот выступает у меня на затылке. Все окна в офисах темные, кроме одного. Мне следовало догадаться.
– Наконец-то она соизволила явиться, – выкрикивает Фиона. Понятия не имею, как она поняла, что это я. Возможно, она выучила, как звучит тяжелое, паническое дыхание разочаровывающей помощницы и по совместительству невестки. Слишком специфический навык, но я бы не удивилась.
Я просто хочу покончить с этим. – Привет, – говорю я, заходя в её кабинет.
Но, к моему глубочайшему неудовольствию, мама сидит на кожаном диване Фионы, а Нора примостилась на краю её стола.
– Вив, – приветствует меня мама. Её лицо меняется, когда она видит фингал, который поставил мне Дикон. Сейчас он выглядит лучше, чем несколько дней назад, но припухшая, нежная плоть вокруг глазницы всё еще расцвечена всеми красками павлиньего пера. – Что с тобой случилось?
– Споткнулась о бордюр.
Мать качает главой, прижав пальцы к губам. – Хотела бы я, чтобы ты лучше заботилась о себе.
– Ты выглядишь как член банды «Ангелы Ада», – говорит Нора, изучая мой глаз. – Или как охотница за головами.
Фиона сидит за столом, закрывая какие-то окна на компьютере. Она даже не смотрит на меня.
– Привет, Фиона, – пробую я.
Она не двигается. Это как удар под дых.
Я знаю, как все трое злы на меня за пропуск выставки. Какая-то часть меня хочет просто во всем признаться. После разговора с Питером – о том, как он винит себя восьмилетнего в смерти матери, о том, что он боится сказать Софии – мне хочется быть храброй. Рассказать семье всё. Начиная с того, почему потеря отца ранила меня сильнее, чем кто-либо понимал, и заканчивая тем, что я не пришла на выставку, потому что была слишком занята сражениями не на тех фронтах, отталкиванием лучшей подруги и вымещением многолетней злобы на единственном человеке, который когда-либо понимал, как чертовски трудно быть такой, как я.
Раз Фиона отказывается меня замечать, я переключаюсь на маму и Нору. – Что вы тут делаете?
– Мы ведем Фиону ужинать в «Мэйсон». Отпраздновать успех выставки.
Я киваю, поджав губы. – Поздравляю, Фиона.
Тишина.
И по какой-то причине именно боль в её глазах задевает меня. Не разочарование, не ожидание, не гнев. Я подвела не просто «Виндзор», маму или Нору. Я подвела Фиону. Мне всегда казалось, что Фиона в каком-то смысле верила в меня.
– Фиона, – говорю я, игнорируя любопытные взгляды мамы и Норы. – Мне правда жаль. В ночь выставки я пыталась помочь человеку, который, как я думала, был в опасности. Это не оправдание, но можешь спать спокойно – я наказана сполна.
Наконец она поднимает взгляд. – В этом и смысл увольнения.
– Да, и меня к тому же бросили, и Пенни со мной не разговаривает…
– Бросили? – эхом отзывается мама. – Я думала, вы с Джеймсом расстались еще в прошлом месяце?
Упс. С этим кошмарным разговором я разберусь позже.
Фиона снимает свои огромные очки и трет виски, зажмурившись. – Я не прошу от тебя многого, Вив. Я была не против перерыва, который тебе был нужен, даже если это было ложью. Я никогда не штрафовала тебя за опоздания или ранние уходы.
Мама хмыкает, и я стискиваю зубы, услышав этот звук.
– Я знаю, какой груз лежит на твоих плечах. Ты делаешь всё, что в твоих силах, и для меня, Вив, этого достаточно. Правда. И ты можешь сколько угодно шутить и говорить, что эта работа была пустой тратой времени, но я думаю, она тебе нравилась.
Я борюсь с непривычным уколом в груди. – Нравится… нравилась.
– Часть взросления – это понимание того, что у наших поступков есть последствия.
Тут мама не выдерживает: – Боюсь, Вив никогда не поймет этой концепции.
Это душераздирающее сочетание – я изливаю душу Фионе только для того, чтобы мать высмеяла меня, зная при этом, что она права: я просто продолжаю всё портить и ничему не учусь. И всё же, я годами пыталась искупить последствия одного поступка – или, скорее, бездействия – которое перевернуло всю мою жизнь и заставило мать смотреть на меня так, как она смотрит сейчас. Может, Рид был прав. Может, мое желание спасти Харкер коренилось в мысли, что это как-то искупит то, что я не спасла отца. В этой нелепой погоне я потеряла почти всё, что было мне дорого.
И я сыта по горло. Я устала. Мне надоело ходить вокруг да около. Я поворачиваюсь к маме и спрашиваю в лоб: – Что я такого сделала, что ты меня так чертовски ненавидишь?
У Норы буквально отвисает челюсть. Глаза Фионы впиваются в меня. Лицо матери искажается – лишь на долю секунды в нем мелькает боль – прежде чем она берет себя в руки, встает с дивана и говорит с пугающим спокойствием: – Вы двое, оставьте нас на минуту.
Нора и Фиона выходят из кабинета Фионы как провинившиеся школьницы.
В их отсутствие кажется, что комната разверзлась шире, чем сам Разлом. Мать будто находится в миллионах световых лет от меня, но я не делаю к ней ни шагу.
Долгие, мучительные мгновения мы просто стоим. Она в своих зимне-белых брюках и кашемировом кардигане. Её аккуратные ногти с кремовым лаком. Её идеально ровное каре и кожа, обласканная дерматологами.
И я – в мини-юбке и без пальто. С фингалом. С душой нараспашку.
– Как ты могла подумать, что я тебя ненавижу?
Я молчу, хотя мои руки начинают дрожать. Этот разговор пугает меня сильнее, чем любой девиант, с которым я сражалась.
– Если я строга к тебе, то только потому, что люблю тебя. Если я подталкивала тебя к Джеймсу, то потому, что он может о тебе позаботиться. Я не вижу, чтобы ты могла удержаться на стабильной работе, Вив, а ты? – Она указывает на тот самый кабинет, в котором мы стоим, будто я не знаю, зачем пришла забирать вещи.
– Он передал мне твои слова, – выдавливаю я. – Что он достоин лучшего.
Она поджимает губы. По её оценивающему взгляду я вижу, что она решает, признаваться в этом или нет. Моя мать может быть какой угодно, но она не лгунья. – Джеймс просил у меня совета, когда ваши отношения дали трещину. Он сказал, что мог бы выбрать любую женщину в этом городе, и я с ним согласилась.
Жестокий, болезненный смех вырывается из меня. – Очень мило, мам.
– Но… – продолжает она. – Но я напомнила ему, что ты яростнее, умнее и защищаешь тех, кого любишь, преданнее, чем любая дебютантка в Астере. И он оставался с тобой, пока ты не разбила ему сердце.
– О, прошу тебя.
– Ты не веришь, что он любил тебя, или не веришь, что я заступалась за тебя перед ним?
– Ни в то, ни в другое, если честно.
Её брови сдвигаются. – Всё, что я делала в жизни, Вив, я делала ради того, чтобы у тебя и твоей сестры было всё самое лучшее.
Сквозь стиснутые зубы я бросаю: – Это чушь собачья.
– Следи за языком.
– Ты встречаешься с бездушным миллиардером, чтобы у нас с сестрой было всё «самое лучшее»? Забавно, а мне кажется, это ради твоей карьеры, нет?
– Я не встречаюсь с Каспаром Харлоком. Он спонсирует мою мэрскую…
– Кампанию, я знаю. Не знала, что спонсоры водят своих кандидатов в «Мэйсон» на ужин.
Лицо матери каменеет от гнева. – Мы с ним друзья. У него тоже непростой ребенок. На самом деле он давал мне отличные советы по поводу…
– Непростой ребенок? – Я разражаюсь злым смехом. – Это ты про Нору, я полагаю?
– Вивьен! Ты сейчас стоишь здесь и заявляешь мне, что не делала мою жизнь трудной? Все эти травмы и синяки? – Она указывает на мой подбитый глаз. – Пропущенные занятия в Белэре, отказ от колледжа, хронические опоздания, перепады настроения? В один момент ты угрюмая и холодная, в другой – взрываешься от ярости… Я тоже человек, Вив. К роли матери не прилагалась инструкция. Я делаю всё, что могу.
Её слова ранят гораздо сильнее, чем она планировала. Она перечисляет все причины, по которым ей трудно быть моей матерью, но что хуже все причины, по которым мне трудно быть собой. Я не выбирала это. Я не хочу быть таким человеком. На самом деле, я была готова рискнуть жизнью под смертельным заклинанием, чтобы полностью изменить себя, пока… Пока не случилось всё остальное. С Китти. С Лайрой. С Ридом.
Мать вздыхает, присаживаясь на край стола Фионы. Но я молчу. Я боюсь, что если заговорю, то расплачусь.
– Я много работала – тяжелее, чем ты можешь представить – чтобы быть тебе достойной матерью. Чтобы дать вам обеим лучшую жизнь. Чтобы вытащить вас из того района, который забрал у нас вашего отца.
Я не хочу спорить. Правда. Я, может, и хочу подраться, вонзить кулаки или кинжалы в кого-нибудь, но я не хочу спорить с матерью. Особенно об этом. И всё же я слышу собственный голос: – Это было не для нас. Это было для тебя. Твои амбиции. Твоя политическая карьера. Мы с Норой не хотели уезжать из Леты.
– Я не могла оставаться в том доме ни минуты больше!
Я вдыхаю. Тишина в комнате становится оглушительной.
Губы матери дрожат, когда она говорит: – Не после того, как мы потеряли Дэвида. А вы… вы были детьми. Вы не знали, чего хотите. Вы были детьми, оплакивающими огромную потерю, и я сделала то, что считала правильным. Это часть материнства, и я не жду, что ты поймешь.
– Мы хотя бы действительно его оплакивали.
Выражение её лица в другое время было бы для меня бесценным. Сейчас оно разрезает моё сердце надвое. – Что ты сейчас сказала?
Я сжимаю челюсть, будто готовлюсь к удару. Слезы наворачиваются на глаза. – Ты не скучала по нему. Ты ни разу не заплакала.
– Я без устали работала, чтобы найти людей, которые убили его, Вив…
– Ты заставила меня забрать все его вещи…
– Я не могла на них смотреть! – Мама прижимает пальцы к переносице. На мгновение она просто вдыхает. Только тогда до меня доходит ужасающее осознание: у неё тоже на глазах слезы. – Я годами не могла на них смотреть. Избегала фотографий в собственном доме… Вивьен, я не могу слышать музыку. Я могу её слушать, но я не могу её слышать. Потеря твоего отца сломала что-то во мне.
– И ты винишь в этом меня. Я знаю, что винишь.
– Нет, Вив, – говорит она, делая шаг ко мне.
– Да, – отвечаю я сквозь слезы. – Ты хочешь, чтобы на его месте была я, а не он.
Лицо матери искажается от боли. – Нет…
Но её слова поглощает охранная сигнализация «Виндзора» – резкий, повторяющийся рев, который разносится над головой, пока в коридоре вспыхивают красные огни.
– Что происходит? – шепчет она.
Грохот и отчетливый звук разбивающегося стекла доносятся из крыла дальше по коридору. Слишком далеко, чтобы это услышали смертные уши моей матери, но я чувствую: кто-то ворвался в музей. И по тому, как гудит моё тело, как кожа натягивается на костях, я знаю, что этот «кто-то» – девиант.
ГЛАВА 43
– Всем вон! – кричу я, вытаскивая мать из кабинета Фионы.
В затемненном коридоре Нора мечется с телефоном в руках, но Фионы нигде не видно. Глаза Норы находят мои, в них плещутся волны страха. – Она просто сорвалась с места…
– Вам нужно уходить, – говорю я Норе. – Сейчас же.
– А как же ты? – спрашивает мать.
– Я найду Фиону.
– Я тоже, – заявляет Нора, убирая телефон в карман. – Она не отвечает на звонки. Но полиция Астеры уже в пути.
Где-то этажом ниже я слышу движение в мраморных залах. Это не стук каблуков Фионы и не работа припозднившихся архивистов. Тяжелые сапоги бухают по полу, направляясь к новому крылу. К выставке.
– Нора, – я хватаю её за руки. – Уводи маму отсюда. Дай мне найти Фиону. Я знаю это место лучше вас. Скорее всего, она включила систему экстренной блокировки и в безопасности в убежище. Со мной всё будет хорошо, обещаю.
Нора целует меня в макушку и шепчет: – Пожалуйста, найди её.
– Найду, – обещаю я. – Идите. Обе.
Мать бросает на меня последний взгляд, в её глазах всё еще стоят слезы, прежде чем Нора утаскивает её к лестнице запасного выхода. Как только они оказываются в безопасности, я бросаюсь в противоположную сторону. Есть еще одна лестница, которая приведет меня прямо к экспозиции.
Жажда крови отдается в моих костях. Чтобы целое стадо девиантов ворвалось в «Виндзор»… Для этого нужны время, энергия и организация. Это точно Выводок. И если они схватили Фиону… Как бы мне ни хотелось, я не смогу сражаться с ними в одиночку.
Я могла бы позвонить Софии или Эллиоту. Даже Питеру, но…
Осознание бьет как кувалда: нет никого, с кем бы я хотела сражаться плечом к плечу больше, чем с Ридом. Он старше и мудрее. Он разбирается в девиантах лучше, чем любой из нас, студентов, потому что он сам – один из них. Я вспоминаю прошлую неделю, когда он спас меня от собственного брата. Стальную решимость в его глазах. Неудержимую мощь его силы. Он единственный, с кем я хочу броситься в бой.
Мои пальцы уже набирают его номер, когда я слышу звон разбитого стекла. Я проскальзываю через двери в темный зал выставки, освещенный лишь красными вспышками аварийной сигнализации.
Он отвечает после первого же гудка. – Привет.
– Рид…
– Ты где? – В его голосе сквозит тревога. Кажется, он готов железо грызть. Должно быть, он слышит сирены или чувствует мой страх.
– В «Виндзоре». Выводок здесь. – Я бесшумно двигаюсь по залу, как уличная кошка в ночи. Настенные карты Разлома и инфографика его слоев не тронуты. Художественные полотна неоклассиков XVIII века в безопасности за двойными пластиковыми экранами. Но витрины с артефактами, найденными в отложениях Разлома, уничтожены.
