Текст книги "Полугород (ЛП)"
Автор книги: Кейт Голден
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 25 страниц)
ГЛАВА 5
Когда я возвращаюсь в нашу квартиру, уже почти час ночи, и я насквозь промокшая от пота. Гнетущая жара Астеры не спадает по ночам, и та скорость, с которой я неслась домой, совсем не помогла. Хаунд приветствует меня с таким пылом, что я едва не опрокидываюсь через него. Смертоносная истребительница девиантов, поверженная собственной собакой. Всё как всегда.
Я пытаюсь его успокоить, но он слизывает соль с моего лица так, будто это его работа, и я не могу противостоять сорока пяти десяти килограммовому доберману. Я сажусь на пол и позволяю искупать себя в слюнях.
– Знаю, мальчик. – Я чешу его за ушами. – Я тоже по тебе скучала.
Мы с Пенни приютили Хаунда всего через несколько дней после того, как переехали в нашу квартиру. Мы нашли его брошенным в мусорном баке возле «Паутины», когда выносили мусор. Я сказала что-то вроде: «Пенни, теперь мы родители», чтобы справиться с комком в горле. От этого Пенни только расплакалась еще сильнее.
Достаточно облизанная, я поднимаюсь на ноги, опираясь на край кухонной столешницы. Я слаба после вечерних сражений и более чем суток без еды. Не говоря уже о том, что всё сказанное Ридом до сих пор крутится у меня в голове. И глубина его глаз. Такой оттенок синего должен быть вне закона.
Я приоткрываю дверь к Пенни, чтобы проверить именинницу, и как только все пальцы на руках и ногах оказываются на месте, а копна светлых волос обнаруживается рассыпанной по подушке, я скидываю туфли и иду на кухню, чтобы приготовить себе чертов ужин.
Хаунд трусит за мной, а я позволяю своим мыслям блуждать. Рид наверняка вешал мне лапшу на уши, верно? Но зачем? Какова конечная цель? Какую ловушку он готовит? Он держал меня в своих когтях и упустил возможность выпить мою душу ради того, чтобы одурачить меня какой-то байкой об элитном колледже для истребителей девиантов? Возможно, Рид какой-то псих, которому нравится долгая, затяжная игра в кошки-мышки перед тем, как нанести смертельный удар. Но игра, которая включает в себя сохранение жизни намеченной жертве? Звучит как натяжка.
Тихое поскуливание Хаунда возвращает мои мысли к насущному делу, ужину, и я осознаю, что открыла все наши шкафы и собрала в миске странное варево из бананов, арахисовой пасты и черствых хлопьев. Такое случается время от времени, охотники неплохо справляются на тактильном автопилоте. Иногда я прихожу в себя, понимая, что рассортировала целый шкаф в «Виндзоре», пока размышляла о лучшем моющем средстве для борьбы с внутренностями монстров.
Я зачерпываю пальцем немного смеси и протягиваю Хаунду. Затем, несмотря на изнеможение, я стою у стойки и съедаю целую миску этого «не пойми чего», снова и снова прокручивая в голове разговор с Ридом. Это не обретает большего смысла, как бы я на это ни смотрела.
Всё еще облизывая ложку в арахисовой пасте, я проскальзываю в ванную и вынимаю кинжалы из ножен. Под струей обжигающей воды с каплей жидкого мыла я тру серебро и наблюдаю, как кровь демона закручивается в сливном отверстии. Проводя пальцем по трещине, я вижу свои светлые глаза и иссиня-черные волосы, отражающиеся в полированном серебре.
У обоих кинжалов есть старинные гарды, украшенные резьбой от эфеса до конца. На одном изображен змей, обвивающийся вокруг навершия, на другом – спящий олененок в высокой траве. Я никогда не спрашивала отца, где он их взял, но в этих гравюрах есть что-то почти библейское. Иногда, когда я держу их в руках, я гадаю, не были ли эти клинки выкованы в том же древнем мире, который разверз преисподнюю. В том же, что породил чистых лимантрийцев и, вместе с ними, нашу родословную эонов, паршивых овец, способных видеть нечестивых девиантов такими, какие они есть.
Но быть увиденным, значит быть познанным. А знать девиантов… чувствовать их под собственной кожей… Есть причина, по которой эонов истребляли. Говорили, что когда их жажду крови девиантов нельзя было утолить, они начинали охотиться на смертных. Иногда мне кажется, что нечестивая тьма внутри меня, этот свирепый голод по убийству, так же первобытна, как и клинки в моих руках.
Всё это время я сражалась с девиантами и собственной болезнью в одиночку. Но если Рид говорил правду…
– Что ты делаешь?
Сонный голос Пенни шокирует меня так сильно, что я едва успеваю сбросить клинки на коврик в душе и накрыть их босой ногой. Боль пронзает свод стопы, один из них порезал мне кожу.
– Просто мою эту ложку, – хриплю я, заставляя глаза не слезиться. – Кухонная раковина барахлит.
Волосы Пенни торчат в разные стороны, тушь размазана по её милому лицу.
– Клянусь, это было похоже на маленький меч.
Я смеюсь слишком громко, указывая на неё ложкой с арахисовой пастой.
– Ты всё еще пьяна. А ну-ка марш в постель!
– Я не смыла макияж, – говорит она, её глаза закрываются, она прислоняется к дверному косяку.
Мой взгляд падает на вытянутую ногу, под которой спрятаны кинжалы. Кровь пропитывает коврик в ванной.
– Кому нужны ресницы? Сначала сон, – говорю я ей. – Макияж смоешь завтра.
Пенни кивает, будто это имеет смысл, и плетется обратно в постель. Я с силой выдыхаю.
Убедившись, что она снова в своей комнате, я поднимаю ногу и осматриваю повреждение. Это скверный порез, но ничего такого, что я не смогла бы заклеить пластырем и о чем не могла бы побеспокоиться завтра. Сделав это, я вытираю кровь, снова ополаскиваю кинжалы и пробираюсь в свою спальню, отчаянно нуждаясь в сне.
Моя комната крошечная. В неё едва помещается одна двуспальная кровать без каркаса, основания или изголовья, просто матрас с простынями, я полагаю, и комод, который мы с Пенни купили на базаре в Вавилоне, открытом рынке, который разворачивается в нашем районе каждое воскресенье. Здесь также висит гирлянда из тусклых, светящихся лампочек, которая успокаивает мои чувства охотника. Я завесила стены слишком большим количеством черно-белых фотографий, некоторые из них сделала я сама, некоторые просто люблю. Энни Лейбовиц, Ансель Адамс, Роберт Мэпплторп.
Коробка с вещами моего отца, которую люди моей матери подбросили этим утром, стоит перед кроватью. Тот факт, что она может выкинуть все напоминания о нем из своего дома… Неуважение к памяти моего отца, самого теплого и любящего человека, которого я когда-либо встречала, снова наполняет меня яростью, граничащей с взрывом. Ярость эона.
Чтобы успокоиться, я использую свой целый кинжал, тот, что со змеем, чтобы вскрыть картон. Я достаю отцовскую клюшку для лакросса и вешаю её на стену напротив моих фотографий, затем расставляю по комнате несколько рамок с нашими общими снимками.
Я просматриваю остальное содержимое коробки, откладывая неизбежный сеанс качественного плача. Изъеденные молью свитера, которые всё еще пахнут им, старые виниловые пластинки, отслаивающиеся по краям, и серебряный медальон. Я узнаю его, это тот самый, что раньше висел у него на ключах. Он говорил мне, что получил его от своей матери.
Надпись выцвела и покрыта пылью. Я провожу большим пальцем по словам и пытаюсь их разобрать. Похоже, там написано: «Для Дэвида. Направляйся в Харкер, осень 1992».
Дыхание замирает в моих легких.
Направляется в Харкер.
Харкер.
Я никогда не видела свою бабушку, но она тоже была эоном. Отец рассказывал мне, что она носила этот оберег каждый день для защиты. Я не знала, что она сделала на нем гравировку перед тем, как отдать ему. Я прижимаю пальцы к выемке старинного овала, но не могу сдвинуть крышку с места. С моей силой охотника это означает, что он, вероятно, заварен намертво.
Я надеваю его на шею в тихой неподвижности моей спальни и пытаюсь почувствовать близость к нему. Вспомнить его смех. Подумать о приключениях, в которые мы раньше отправлялись вместе, о безопасности, которую я чувствовала, когда он был жив. Когда мои пальцы находят кулон, гладкое серебро викторианской эпохи ощущается теплым от соприкосновения с моей кожей.
Меня внезапно поражает зловещее одиночество, настолько горькое, что я чувствую его на вкус. Мне не у кого спросить обо всём этом. Мне не с кем поделиться всеми этими вопросами, бурлящими в моей голове. Каким же облегчением, должно быть, было для моего отца делить свою охоту и со мной, и со своей матерью. Я борюсь со странной ревностью, у неё был он, у него была я, а у меня нет никого.
Я бы отдала почти всё на свете, чтобы задать отцу всего несколько вопросов. Как он справлялся со всеми этими годами охоты в одиночку до меня? Узнал бы он вообще, во что превратилась мама? Почему Выводок пришел за ним в ту ночь, двенадцать на одного? С кем он разговаривал перед смертью? Слова преследуют меня каждый божий день с тех пор: «Ты. После стольких лет… По крайней мере, скажи мне почему».
Я бы спросила, был ли способ спасти его. Является ли вся эта затея с Харкером шуткой. И если нет, почему он скрывал это от меня.
В какой-то момент я засыпаю поверх одеяла при включенном свете, с Хаундом в постели и единственным оставшимся артефактом тайной жизни моего отца на шее.
***
«Виндзор» всегда прекрасен, но ранним утром он ошеломляет. К восьми часам вестибюль превращается в сумасшедший дом, забитый школьниками на экскурсиях, учеными, историками и гостями из отеля «Мэзон» через дорогу, которые заскакивают поглазеть на огромные бронзовые окаменелости. Но в этот бледный, прохладный час здесь всё иначе. Нечто захватывающее дух.
«Виндзор» находится так далеко к северу от Разлома, что он практически в облаках. Астера построена на небольшом склоне, от трущоб до холмов, отделяющих город от Гесперид, и «Виндзор» расположен так далеко на Севере, насколько простирается Полугород. Высота здесь означает, что все стеклянные панели музея озаряются светом всего через несколько часов после рассвета, когда солнце проникает внутрь, пока утренний туман еще колышется внизу. Весь вестибюль сияет, кажется, будто ты внутри хрустальной люстры.
И здесь тихо. Благословенно, мирно, милосердно тихо. Обостренный слух охотника означает, что такая тишина, это редкая находка, иногда, даже сидя за столом, я слышу, как срабатывает автомобильная сигнализация за шесть улиц отсюда.
Но на мгновение всё, что я слышу, это стук моих туфель «Мэри Джейн» по полу вестибюля. Я прохожу мимо фонтанчиков с водой и билетных автоматов. Я не позволяю глазам задерживаться на подсобке в конце коридора, а разуму, цепляться за тот факт, что она там вообще существует. Любой мог это знать.
Я поднимаюсь на лифте на шестой этаж и чувствую запах мускатного ореха и кофе. Фиона всегда на месте раньше меня, даже когда я прихожу раньше всех остальных. Я не знаю, когда эта женщина спит и как Нора мирится с её графиком.
– Доброе утро, – кричу я, поморщившись, когда сажусь за свой стол. Спина всё еще чертовски болит после драки в метро, а теперь еще и нога ноет. У охотников ускоренная регенерация и сила, мы можем потерять много крови и не упасть в обморок, раны быстро становятся шрамами и так далее, но порез на ноге еще не затянулся до конца.
– Можешь зайти сюда?
Я ковыляю в кабинет Фионы и нахожу её на полу, окруженную бумагами, с широко раскрытой кожаной книгой на коленях. Три выброшенных кофейных стаканчика пролетели мимо мусорной корзины. Её аккуратный нос и большие глаза скрыты за какими-то антикварными очками, а на руках надеты перчатки для работы с экспонатами.
– Что это на тебе надето?
– Бифокальные очки восемнадцатого века. Я пытаюсь правильно подобрать цитату о них для выставки.
– Ты что, была здесь всю ночь?
Фиона вскидывает на меня взгляд и хмурится. В этих штуках она похожа на мультяшное насекомое.
– Это новое крыло готовилось почти пять лет. Такое нельзя сделать в обычные рабочие часы. Возможно, тебе стоит взять с меня пример. Я знаю, как много значило бы для твоей матери, если бы ты поработала в ночь открытия.
Возможно, Фиона думает, что все ассистенты являются в семь утра, но я спускаю это на тормозах, потому что она выглядит немного взвинченной.
– Поняла.
Фиона снимает очки и кладет их в старинный футляр, где лежит что-то золотистое и круглое, завернутое в ткань. Пока она потирает переносицу и виски, я придвигаюсь ближе, чтобы рассмотреть предмет.
– Не трогай это, – огрызается она, не открывая глаз. – Господи боже.
– И не собиралась, – выдыхаю я. Ну и ну. – Что это?
– Гностическое кадило. Наша археологическая группа нашла его всего пару недель назад у края Разлома. Мы искали этот артефакт целую вечность.
– Круто, – чеканю я.
Гностицизм, это малоизвестная религия второго века. У меня есть смутное подозрение, что многие древние религиозные артефакты на этой выставке Разлома, да и в музеях по всему миру, на самом деле являются реликвиями девиантов, но, полагаю, хорошо, что историки вроде Фионы никогда об этом не узнают.
– Вив, как ты думаешь, почему я всегда на чердаке?
Она говорит не о пространстве между потолком и крышей. Те из нас, кто работает в «Виндзоре», любя называют музей «чердаком Полугорода» из-за равного притока пыльных манускриптов и безделушек, которые никому не нужны.
– Не знаю. Проблемы в семье?
Вздох Фионы заставляет пряди её рыжевато-блондинистых волос затрепетать. Глядя на её длинные, тонкие конечности, щеки, усыпанные мягкими веснушками, и волосы цвета абрикоса, можно подумать, что она милашка, но взгляд, который она бросает на меня сейчас, откровенно кислый.
– Ты же знаешь, что тебе никогда бы не сошло с рук такое, если бы я не была замужем за твоей сестрой.
Я беру её свежий кофе и делаю глоток, мокко-миндальное латте. Десерт в дорожном стаканчике.
– Но она же худшая, разве нет?
– Она любит тебя. Она всё время за тебя беспокоится.
Я знаю, что это моя вина, что мы завели этот разговор, но это не та тема, на которую я хочу общаться.
– Так почему ты всегда на чердаке?
– Я предана этой роли. У меня есть ответственность перед этим зданием. Перед исследованиями. Перед советом директоров. Я отношусь к этому серьезно.
О боже. Опять эта речь об ответственности. Фиона выдает мне это раз в полгода, потому что около года назад она застала меня за изучением одного из отцовских лимантрийских свитков с древней чашей в одной руке и амулетом в другой. Я пыталась провести ритуал, чтобы заточить суккуба в амулет, но сказала Фионе, что молюсь о том, чтобы Пенни бросила Клода. Она спросила меня, чувствую ли я, что счастье Пенни, это моя ответственность, и, полагаю, мне не следовало отвечать «да». После этого она, кажется, решила, что её работа, это направлять меня, наставлять или что-то в этом роде, начав с того, что устроила меня на эту подработку.
И самое паршивое, что мне действительно не нравится разочаровывать Фиону. Каким-то образом моя невестка, это единственный член семьи, которого больше волнует, как у меня дела, чем то, как я их выставляю перед светом.
– Работа важна для меня, Вив. Даже когда я измотана. Думаешь, я всегда в восторге от гностических кадил?
Я отвечаю мгновенно:
– Да.
Фиона открывает рот, но тут же закрывает его, передумывая.
– Ладно. Но есть и другие части работы, которые меня утомляют. И всё же я здесь каждое утро и каждый вечер, вдали от жены, потому что это моя ответственность. Мой долг. Ты понимаешь, о чем я говорю?
Но мои мысли уже в другом месте.
Это звучит очень похоже на то, о чем спрашивал меня Рид. «Если ты собираешься сражаться за этот город в одиночку, не думаешь ли ты, что обязана самой себе стать лучшей охотницей, какой только можешь? Разве это не твоя ответственность?»
Вот почему отец учил меня всему, что знал сам. Не только потому, что мы из рода эонов и на нас лежит принудительная, первобытная потребность убивать тварей с клыками, рогами и когтями, но и из-за нашей ответственности перед этим городом. Я шла по стопам отца всю свою жизнь. Даже долгое время после того, как его не стало рядом, чтобы направлять меня. И теперь у меня есть шанс исполнить свой долг перед ним.
Я позволяю себе, стоя там, в кабинете Фионы, поддаться этой мысли лишь на кратчайшее мгновение: Харкер, если он настоящий, предложит мне шанс не просто пройти там, где ходил он, изучить то, что изучал он, увидеть место, которое вылепило из моего отца того охотника, каким он был, но и, возможно, наконец получить ответы спустя столько лет.
И, возможно, Харкер, это фикция. Возможно, я выставлю себя дурой, пытаясь впихнуть поддельную лимантрийскую монету в сломанный билетный автомат. И, возможно, я никогда не узнаю, почему Рид, этот красавец-демон Выводка, преследовал меня, оставил в живых или заставил поверить в надежду.
Но если Академия Харкера по защите от девиантов существует… это может быть единственное место в мире, где я смогу выяснить не только то, почему отец скрывал от меня эту школу, но и кого он узнал в ту ночь, когда умер.
Именно эта возможность заставляет меня выйти из кабинета Фионы с выдуманной болью в животе и помчаться вниз, в вестибюль «Виндзора».
Утренняя безмятежность уже поглощена ожидаемой восьмичасовой суетой: двое охранников обыскивают угрюмого пацана. Учительница пытается собрать в кучу целый шестой класс. Пронзительная женщина жалуется службе поддержки на цены билетов по предзаказу на нашу предстоящую выставку «Разлом Астеры: Жемчужина короны или зазубренный шрам?».
Я сворачиваю в коридор и нахожу подсобку. Внутри меня встречает запах промышленной чистящей жидкости и нафталина. Предо мной стоит единственный сломанный киоск. Лимантрийская монета Рида уже согрелась в моей ладони… но здесь нет прорези для монет. Сломан он или нет, но это аппарат двадцать первого века, и здесь есть место только для бумажных купюр или кредитной карты. Я подхожу ближе и щурюсь на платежный механизм, хотя знаю, что это бесполезно, у охотников идеальное зрение. Там нет ни щели, ни выемки, ни места, куда могла бы проскользнуть монета.
Но я зашла слишком далеко. Я опускаюсь на колени и заглядываю под низ, проводя руками по бокам и изгибам. Ничего…
Пока я не чувствую это.
Крошечная прорезь, какую можно найти на пластиковом карнавальном аттракционе, спрятанная прямо под выступом автомата. Слишком маленькая для четвертака, слишком большая для пятицентовика. Как раз под размер монеты в моей руке. Я вставляю её внутрь, и меня поглощает ослепительный свет.
Данный текст перевёл канал https://t.me/damzabook Если вы выставляете к себе фрагменты перевода или сам файл, оставляйте ссылку на переводчика.
ГЛАВА 6
Несколько раз моргнув, я заставляю белое небо снова стать синим.
Я сжимаю челюсть и кулаки, всё тело натянуто как струна, это инстинктивная реакция на порталы. Я проходила через них лишь однажды, когда отец взял меня с собой, чтобы выследить могущественного чернокнижника, перешедшего на сторону девиантов. Тот колдун заколдовал переход, который вел из лапшичной в Астере прямо в хлюпающее болото где-то на другом конце света. Мне тогда было всего десять, и этот портал кажется более встряхивающим, чем я помню. Возможно, дело в том, что вместе с дискомфортом от того, что все мои молекулы рассыпались и собрались заново в один миг, почти всё, что я считала правдой последние десять лет жизни, оказалось ложью.
Студенты снуют мимо меня по обе стороны широкой мощеной дорожки, уставленной фонарными столбами. Ухоженный газон раскинулся во всех направлениях, сияя весенней зеленью под ярким солнцем. Никаких небоскребов в поле зрения. Никаких строительных лесов или проносящихся такси. Только огромные дубы, трепещущие на утреннем ветру, и красный кирпич старого университетского городка с серой черепицей на крышах и классическими колоннами. Окна с железными переплетами и каменная кладка, увитая плющом. Величественные башни, арки и шпили.
Такое чувство, будто меня отправили назад во времени. И в пространстве тоже, за пределами кампуса я вижу только холмы, поросшие дикими цветами и густыми вязами. Я в каком-то научном оазисе. И всё же здесь царит современность, студенты в шортах и кроссовках врубают хиты уходящего лета из портативных колонок, собирая гримуары и учебники, чтобы успеть пересечь двор.
– Быстрее, – кричит своей подруге невзрачная брюнетка в темно-синей толстовке с логотипом АХЗД4 и в штанах для йоги. – Ориентация уже началась.
И снова я опаздываю.
***
Я еще даже не дошла до входа в амфитеатр, а мои бедра уже ноют. Трижды в неделю я хожу в милую студию пилатеса на Амброзия-авеню и регулярно ношусь по городским улицам, выслеживая демонических тварей из преисподней. Я думала, что это довольно солидный график тренировок. Судя по толпам студентов, плетущихся мимо меня вверх по этому гигантскому травянистому холму даже без одышки, я ошибалась.
Вот что я выяснила о Харкере к этому моменту: он притаился где-то в долине среди холмов, и хотя большинство зданий находится в низине, окруженной со всех сторон кирпичной стеной, поросшей мхом, амфитеатр, где проходит ориентация, расположен на самой вершине травянистого склона.
Если бы у меня так не сбилось дыхание, это было бы даже примечательно. Чем выше я поднимаюсь, тем больше могу разглядеть раскинувшийся кампус, внушительную колокольню, безмятежное озеро, широкие каменные дворы. Даже этот холм, я могу представить, как студенты бездельничают здесь между занятиями, высокая трава колышется, а внизу открывается вид на долину и готический кампус Харкера. Неплохое место для получения образования по истреблению демонов.
Но всё, что я чувствую, это как мой желудок сжимается так сильно, что я почти складываюсь пополам. Все эти годы я чувствовала себя так отчаянно одинокой, а это место было здесь, дожидаясь, пока мне исполнится двадцать один год. Как мой отец мог скрывать это от меня?
Пот выступает подмышками под моей одобренной «Виндзором» льняной рубашкой на пуговицах, я наконец достигаю вершины холма и начинаю крутой спуск к открытому театру. Здесь сотни студентов. Сотни. Я не знаю, чувствую ли я облегчение или унижение.
Кто-то уже говорит, её суровый голос разносится через громкоговорители. Студенты расступаются, пока я пробираюсь мимо в поисках свободного места. Я занимаю одно рядом с девушкой с напряженным взглядом и волосами такими же темными, как у меня, и долговязым парнем с добрыми глазами олененка.
На сцене женщина-профессор обращается к массам. У неё разные серьги и ярко узорчатая фиолетовая юбка. Очки в роговой оправе и длинные черные ногти.
– Для первокурсников, которые меня еще не знают, я профессор Джемелин Лизетт, заведующая кафедрой изучения преисподней Харкера. Во-первых, позвольте мне поприветствовать вас в Академии Харкера по зачистке девиантов, в АХЗД.
В тембре её голоса есть что-то преследующее. Что-то древнее. Зловещее. Даже когда студенты аплодируют ей, она не улыбается.
– В течение следующих четырех лет вас будут обучать всему, от изнурительного физического боя до обширных знаний о девиантах и их уязвимостях. Всему, что может понадобиться охотнику для защиты себя, своих товарищей-охотников и, конечно же, человеческой расы.
Студенты по всему театру снова с энтузиазмом хлопают. Они… радостны. Я не помню, чтобы радовалась охоте хоть раз с тех пор, как умер мой отец.
– И… – говорит женщина, поправляя очки, – позвольте мне также предупредить вас.
На толпу опускается напряженная тишина. Но это не тишина страха. Это толпа защитников. Следопытов и воинов. При упоминании об опасности целая волна ушей коллективно навострилась. В этом есть что-то дестабилизирующее. Впервые в жизни я окружена людьми, которые могут выполнять работу, которую, как я думала годами, могу делать только я. Все те ночи напролет с Пенни и семейные ужины, от которых я отказалась… Были и другие, кто мог бы спасать мир. Никто не говорил мне, что общность может заставить тебя чувствовать себя такой маленькой.
– Благодаря Старейшинам, талантливые чернокнижники защищали Старый кампус Харкера от девиантов всех видов в течение последних семидесяти пяти лет. Наряду с магической защитой, и профессора, и охотники Цитадели делают всё, что в наших силах, чтобы обеспечить безопасность наших студентов-охотников. Но у девиантов часто другие планы. Они жаждут кровопролития, жестокости, хаоса, власти…
Студенты вокруг меня зашевелились на своих местах.
– Именно по этой причине мы придерживаемся строгих правил здесь, в АХЗД. Прежде всего, первокурсникам запрещено покидать стены Старого кампуса после наступления темноты. В то время как сердце кампуса защищено, того же нельзя сказать об озере Морозник или об остальной территории. Во-вторых, ни один студент, независимо от года обучения, не должен входить в Непостоянную чащу. Существа в тех лесах так же изменчивы, как и название леса. В-третьих, во время обучения в Харкере запрещена любая охота в Астере, если она не проходит под присмотром преподавателя.
Мои глаза готовы вылезти из орбит. Никакой охоты без присмотра? Зачем вообще привозить нас сюда, если мы не можем охотиться? Я оглядываю море других студентов и не нахожу ни капли возмущения, сопоставимого с моим собственным.
– Студенты должны завершить все четыре года обучения академическим дисциплинам и боевой подготовке в Харкере, а затем сдать выпускные физические и письменные экзамены, чтобы получить назначение в любую из горячих точек девиантов по всему миру или, конечно же, заслужить желанное место работы в Цитадели.
Цитадель… Рид упоминал, что она расположена на территории кампуса.
– Эти правила предназначены для вашей безопасности. В конце концов, вы первая и последняя линия обороны между смертными и девиантами, и, как вы хорошо знаете, наша работа заключается в защите тех, кто не может защитить себя сам. На наших коллективных плечах лежит обязанность искоренить любых и всех девиантов, которые наводнили нашу землю.
На этот раз студенты не хлопают, и я обнаруживаю, что чувствую облегчение. Возможно, они не охотились последнее десятилетие, как я, ведь все их способности проявились только на двадцать первом году жизни, но они понимают риски. Они торжественно кивают, некоторые уже приготовились к грядущей битве.
Пока профессор Лизетт продолжает говорить, я сканирую ряд тех, кто, как я предполагаю, являются другими профессорами и инструкторами, сидящими позади неё. Изысканный седовласый мужчина в твидовом пальто, грубый бандит лет пятидесяти с угрожающими татуировками, элегантная женщина, укутанная в разноцветные слои ткани, с заостренными ушами и крыльями. Довольно пестрая группа. Штат людей, у которых, как я не могу себе представить, есть хоть что-то общее, кроме этой общей миссии. И в самом конце ряда… Рид.
Сгорбившись, прижав локти к бедрам, широкая мускулистая спина перекатывается под тонкой спортивной рубашкой. Пряди его каштановых волос мягко падают на лоб, но его глаза… Эти беспощадные глаза цвета ночного неба…
Они смотрят прямо на меня.
Мое сердце замирает. В этом море студентов Рид нацелился на меня как ястреб, даже оттуда, снизу. От ощущения его взгляда, впивающегося в меня, в груди что-то замирает. Я прочищаю горло, борясь с этим чувством, и получаю резкое «шшш» от темноволосой девушки рядом со мной.
Но я не могу смириться с тем, что свирепая машина для убийства, то самое существо, о котором нас предостерегает профессор Лизетт, делает на сцене рядом с таким количеством учителей-лимантрийцев. Как он умудрился заполучить эту работу? Почему они ему доверяют? Какова его конечная цель?
На сцене Лизетт заканчивает:
– И последние несколько пунктов: как вы видите на своих картах, мы завершили строительство резервуара для воды в подземельях для содержания водных видов девиантов.
Раздаются аплодисменты. В честь бассейна в темнице для демонов. Я оглядываю толпу и вижу, что все изучают брошюру, которой у меня нет.
– Вот. – Долговязый парень рядом со мной протягивает свой буклет Харкера, сложенный так, чтобы была видна карта школы. – Можешь воспользоваться моим.
– Спасибо, – шепотом отвечаю я ему.
Девушка рядом со мной резко поворачивает к нам голову.
– Шшш!
– И, – продолжает профессор Лизетт, пока я изучаю обширную территорию академии, – мы изменили позицию школы в отношении боевых топоров. Теперь их можно брать в арсенале студентам второго курса без подписи преподавателя.
Группа студентов, которые, как я могу только предположить, являются второкурсниками, возбужденно переговариваются об этом, в то время как другие студенты, постарше, возможно, ворчат свои жалобы.
Но всё, что я чувствую, это два кинжала моего отца, один сломанный, оба стертые от долгого использования, покалывающие мою кожу. Мне никогда не требовался боевой топор, чтобы делать свою работу.
– Теперь, пожалуйста, поприветствуйте на сцене нашего декана, Эдгара Дрисколла.
Толпа студентов аплодирует так, будто их декан, это хедлайнер музыкального фестиваля. Меня снова поражает слишком знакомое чувство того, что я здесь чужая. Я не знаю, кто этот парень и почему он достоин аплодисментов. Я ничего не знаю о порталах или о том, зачем колледжу для охотников нужны колизей, баня или планетарий. Я охочусь на девиантов с десяти лет и прекрасно справлялась без всей этой помпы.
И внезапно солнце начинает припекать слишком сильно прямо в макушку. Мои темные брюки кажутся липкими в складках коленей, и меня подташнивает. Каждый раз, когда я смотрю на сцену, я чувствую, как Рид смотрит на меня, и всё это время мне стоило физических усилий не встретиться с ним взглядом. Я знаю, о чем он думает, зачем я вообще пришла? Я здесь не на своем месте.
Я хочу вернуться в свою квартиру и прижаться к Хаунду. Черт, я бы лучше сортировала разрешения на выставки в кабинете Фионы, чем торчала в этом пафосном культе охотников. В моей реальной жизни и так достаточно мест, где я чувствую себя неполноценной. Мне не нужно чувствовать себя так еще и во время охоты.
Я собираюсь встать, чтобы улизнуть отсюда и через портал вернуться в Астеру, когда девушка рядом хватает меня за запястье, дергая обратно.
– Тебе нельзя уходить, – шипит она. – Не раньше, чем выступит декан.
– Вообще-то можно, – огрызаюсь я, пытаясь оторвать её пальцы от своего запястья. Но, как и моя собственная, её хватка охотника, это не шутка. – Ты серьезно?
– Просто останься, пока он не закончит? – предлагает парень, который дал мне буклет. Я вижу напряжение в его узкой челюсти и панику в этих щенячьих глазах. Ему не нравится, что мы спорим. Интересно, как он выносит убийство девиантов каждый день.
– Ладно, неважно. – Я сажусь обратно, и Салли-Мертвая-Хватка отпускает меня, чтобы сосредоточиться на декане. Она наблюдает за ним так, будто за зрительный контакт выставляют оценки.
Там, на сцене, челюсть Рида напряглась при моей неудачной попытке побега, и я проклинаю свое дурацкое зрение охотника за его точность.
Я с раздражением жду, когда на сцену выйдет кто-то в твидовом пиджаке, и удивляюсь, когда вместо него со стула поднимается тот грубиян со всеми шрамами и татуировками. Он не величественный волшебник и не умудренный опытом бизнесмен. Директором Белейра был отставной южанин-сенатор, который носил рубашки-поло и называл всех девочек куколками.
