Текст книги "Полугород (ЛП)"
Автор книги: Кейт Голден
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц)
В пятнах света от фонарей под ротондой несколько второкурсников под предводительством профессора Кроули проходят через ворота. Они улюлюкают и кричат, по-видимому, возвращаясь из рейда. Успешное убийство на их счету. Во мне шевелится зависть, и я иду быстрее, чувствуя себя уже не такой усталой.
Беззвучно мерцающие масляные лампы и вытягивающиеся тени нависающих башен заставляют меня плотнее запахнуть длинное пальто. Я бы убила за шарф. Честно говоря, я бы убила просто ради того, чтобы убить. Прошла почти неделя с того случая с демоном в метро. Я изголодалась по новой охоте, и мне будет только труднее соблюдать архаичные правила Харкера.
Именно по этой причине я оказываюсь в секции «Биология лимантрийцев», а не «История Харкера». Под светом настольной лампы в тюдоровском стиле я выбираю книгу с убористым текстом, но она не дает мне ничего о том, как обуздать охотничью жажду. Вероятно, потому, что у обычных охотников не бывает таких побуждений. Только у эонов. Только у меня.
Когда я понимаю, что книга «Охотники сквозь века» не принесет мне ровным счетом ничего, я просматриваю еще две книги под арочным окном, где лунный свет золотит их пожелтевшие страницы, и снова ухожу ни с чем. Такое ощущение, что все книги с информацией об эонах были изъяты из библиотеки. Или перенесены в те архивы, о которых говорил Питер, к другим секретным текстам. Что-то низкое и надломленное начинает сворачиваться внутри меня.
Не потому, что нет способа унять жажду крови, а потому, что ни одна из этих книг для охотников даже не берет это в расчет. Будто ни один лимантриец никогда не желал изменить тьму внутри себя. Одиночество этой мысли не в новинку, но оно больно ранит. «Ты единственный паршивый охотник на земле, Вив. Ты единственная, кто чувствует, что тебе нужно убивать. Ты охотишься по неверным причинам. Ты плохая».
Я уже собираюсь отложить эту старую заплесневелую книгу и вернуться к первоначальному плану, как мой взгляд падает на семь коротких слов:
Некоторая темная магия может удалить генетику охотника.
У меня пересыхает во рту. Темная магия – это не то, во что я хочу ввязываться. Чтобы магию классифицировали как темную, требуется жертва. Я вообще-то не хочу желать убийства в принципе. Но всё же… Я просматриваю страницу дальше, только чтобы обнаружить, что почти всё зачеркнуто жирными чернильными мазками. Книга подверглась цензуре.
Я с хлопком закрываю книгу, и звук эхом разносится по пустой библиотеке; облако пыли оседает на мою кожу. Я говорю себе, что это не имеет значения. Я пришла сюда сегодня вечером, чтобы узнать больше о времени пребывания здесь моего отца, а не о том, как обуздать мои инстинкты эона. Я просматриваю раздел истории Харкера в поисках ежегодника за 1992 год, как и сказано на моем медальоне. И конечно же, я нахожу его, выцветший, как я и ожидала.
Я пролистываю страницы с улыбающимися студентами, играми в лакросс, искренними соболезнованиями погибшим выпускникам, пока наконец не дохожу до первого курса. Но под буквой «А» нет фотографии моего отца, Аббота. Я смотрю под буквой «Д», Дэвид, на случай, если охотники составляют ежегодники иначе, но всё впустую. Чувствуя нарастающее беспокойство, я начинаю с самого начала и прочитываю все имена. В его выпускном классе было всего пятьсот человек, а у меня полно времени.
Когда я нахожу фотографию отца – те же темные волосы и серые глаза, что у меня, но с более теплой, доброй улыбкой, которая досталась ему от его матери и которую мне не посчастливилось унаследовать, – я думаю, что какой-то охотник из комитета по ежегоднику, должно быть, попал в серьезную переделку. Они поместили его не в тот раздел, под букву «К». И прямо там, под его фото, стоит его имя. Дэвид. Дэвид Каделл.
Вот только это не его фамилия.
Я никогда в жизни не видела этой фамилии. Моего отца звали Дэвид Аббот. Каделл не была даже девичьей фамилией моей матери. И я не знаю, какая девичья фамилия была у моей бабушки… Я перечитываю еще раз, чтобы убедиться, но вот оно, четко написано в свете, льющемся на выцветшие страницы. Каделл.
Это означает, что если это не редакторская ошибка… мой отец, должно быть, взял новое имя либо когда пришел в Харкер, либо… после того как ушел.
– Это Выводки, – говорю я дрожащим голосом. – Ты велел мне бежать, когда мы их увидим.
Глаза моего отца щурятся от чего-то, чего я не узнаю.
– И ты должна. Всегда. Но я не могу бежать вечно, котенок.
Я отгоняю туманное воспоминание. Звук бушующего моря. Соленые слезы на моих губах. Я всегда думала, что он имел в виду, что не может вечно бегать от Выводка, потому что он охотник, а охотники не бегут от боя. Но, возможно, он имел в виду что-то другое в ту ночь, когда умер. Может быть, он скрывался от кого-то. Был в бегах. Достаточно долго, чтобы сменить имя когда-то после выпуска.
– Ты, – говорит он. – После стольких лет… Хотя бы скажи мне, почему.
Голова начинает болеть. Я пришла сюда – в Харкер, в библиотеку сегодня вечером – за ответами. А не за новыми вопросами.
Но я не сдамся. Может быть, я смогу обыскать те записи в архивах. Те самые, которые Цитадель использует для слежки за всеми охотниками. Я поищу Дэвида Каделла и посмотрю, приведет ли это меня куда-нибудь. Питер сказал, что для доступа к ним нужна ключ-карта персонала. Мне просто нужно раздобыть одну из таких.
Когда я выключаю настольную лампу, женский голос произносит:
– Не слишком ли поздно для учебы, мисс Аббот?
Я резко поднимаю глаза и обнаруживаю профессора Лизетт, нависшую надо мной с фонариком, направленным мне в лицо. Я даже не заметила, что весь свет в здании погас несколько часов назад. Я поднимаю руки, чтобы закрыть глаза.
– Вы мне сетчатку сожжете. Что это за штука, девять тысяч ватт?
Она опускает луч света, но лишь настолько, чтобы провести им по стопке книг, лежащих на старинном столе передо мной. «Генетика охотников». Этот старый ежегодник.
– И для какого же это предмета? – Её глаза буравят меня сквозь очки, будто она знает, что я задумала что-то недоброе.
Эта женщина наводит на меня жути. Рядом с ней возникает чувство дежавю, будто кто-то вслух произносит то, что ты уже видел во сне. Я набрасываю пальто, запихивая телефон и ключ от комнаты в сумку.
– Просто пытаюсь быть в курсе всего на моей первой неделе.
Я пытаюсь проскользнуть мимо неё, но Лизетт встает прямо у меня на пути. На ней шелковые брюки и остроносые туфли, которые могут быть как пижамными штанами и тапочками, так и очень дорогим нарядом для званого ужина эксцентричного профессора.
– Я не помню, чтобы ты записывалась на ежегодник или биологию в этом семестре.
– Да что с вами всеми в этой школе, почему каждый сует нос в мои дела? Я что, местная знаменитость? Смотрите, это та девчонка из Астеры! Она понятия не имела о существовании этой школы! Она не ходит на биологию в этом семестре!
Профессор Лизетт не выглядит ни капли удивленной или развеселенной.
– Вам бы поберечься и не лезть в неприятности, мисс Аббот. Опасность сама находит охотников, где бы они ни были. Только глупец станет искать её сам.
Прежде чем я успеваю осознать её предупреждение, Лизетт выключает фонарик, погружая нас обеих в кромешную тьму. Когда мои глаза привыкают к слабому лунному свету, её уже и след простыл, и мне не остается ничего, кроме затихающего стука собственного сердца.
ГЛАВА 14
К концу моей первой недели в Харкере летняя жара наконец спала. Когда наша маленькая группа выходит из Элкфора, мой нос наполняется запахом мха и еще свежей утренней росы. В этот час всегда холоднее, особенно в такой туманно-серый день начала сентября, как этот, но всё же я задаюсь вопросом, можно ли списать дрожь, пробежавшую по моему позвоночнику, только на смену времени года.
Долгая прогулка к колизею в пятницу утром ведет нас мимо той самой фотографии улыбающегося отца и его товарищей по команде у ворот. Это как медальон у меня на шее – напоминание о том, что он всегда со мной. Не только память о нем, но и всё то, чего я о нем до сих пор не знаю. Я смотрю на фото и пытаюсь примирить ликующего двадцатилетнего парня с человеком, который меня вырастил. Который умер, чтобы защитить меня. Который сменил имя, был в бегах и так и не сказал мне почему.
Пока мы шагаем мимо каменной колокольни Харкера – призрачной и притягательной, с рогатыми горгульями и шпилями на вершине, – я стараюсь отогнать мысли о вчерашнем открытии. Мне понадобится каждая капля концентрации для последнего занятия на этой неделе. «Боевая подготовка», которую ведет Рид. Раздражение сжимает мне грудь.
Оставив позади стены Старого кампуса, мы идем прочь от широкого безмолвного поля для лакросса и внезапно возникшего раскидистого кладбища, обнесенного кованой оградой. Когда мы переходим низкий каменный мост через озеро Морозник, над темной зеркальной водой стелется ранний осенний туман.
– Ого, – шепчет София. Она укутана в чье-то мужское худи на несколько размеров больше.
– Чертовски. Круто, – выдыхает Эллиот.
Мы с Китти не можем сдержать улыбок, глядя друг на друга. Питер сглатывает.
Вдалеке из утреннего тумана поднимается полуразрушенная арена. Похожая на древнеримский Колизей, с солнечными лучами, падающими сквозь колонны и арки. Подвиг человеческой архитектуры, истории и кровопролития.
Мы идем сквозь полевые цветы и по склонам с пожухлой травой, пока луг снова не превращается в тропинку. Широкие скалистые плоскости камня ведут к парящему колизею, и я задираю голову, когда мы входим внутрь. Гигантский овал напоминает мне древний амфитеатр Харкера. Теперь я понимаю, о чем говорил Питер: готические элементы школы – весь этот университетский красный кирпич и железные канделябры – наслоены, как коллаж, поверх куда более древнего холста.
Пространство окружают высящиеся колонны, а края открытого потолка украшены победными знаменами темно-синего и золотого цветов. Чемпионаты по спаррингу, тяжелые командные бои. Здесь нет инструментов, тренировочных матов или оборудования, как в спортзале. Только облака высоко над головой и меловая арена под ногами. Сначала я думаю, что это песок, но при ближайшем рассмотрении понимаю, что иду по мелкой гальке. Камень, который истирался в пыль на протяжении многих лет. Без сомнения, пропитанный кровью, потом и слезами охотников.
Мы вместе с другими студентами проходим на нижние ступени крутых каменных сидений, опоясывающих пол арены. По моему быстрому подсчету, в этом классе нас всего около тридцати.
– Доброе утро, студенты, – глубокий голос эхом разносится по огромному стадиону.
Мое сердце бьется в ответ. Я начала узнавать мужской рокот Рида – осознание, которое более чем бесит.
На нем свободные спортивные штаны и черная футболка без рукавов. Со своими очаровательными каштановыми кудрями и мускулистыми бицепсами он выглядит как сердцеед из девяностых. Я не могу примирить то, что чувствую, глядя на его острую челюсть и рельефные предплечья, с клеймом на его шее. Я пытаюсь представить Рида в его демоническом обличье – с колючими крыльями, когтями и хвостом. Это никак не укладывается в голове.
– В других классах вы узнаете как, когда и почему нужно сражаться с девиантами, – говорит Рид. – Здесь же вы действительно сразитесь с одним из них.
Некоторые студенты зашевелились вокруг меня. Я слышу несколько прерывистых вздохов. Не все здесь посещают класс Кроули по идентификации монстров в этом семестре. Некоторые из них не знали, что Рид – демон. Его глаза не вспыхивают красным при запахе душ охотников. Он обучен лучше этого.
– Найдите партнера и спускайтесь на арену.
София удивленно приподнимает бровь.
– Партнеры?
– Конечно. – Я поворачиваюсь к Питеру, у которого на висках выступил пот. Китти уже встала в пару с девушкой позади нас. – Почему бы тебе не пойти с Эллиотом?
– Да. – Эллиот ухмыляется, напрягая бицепсы. – Обещаю не раздавить твои очки.
– Я не ношу очки, – бормочет Питер.
– Ты уверен? – спрашивает Эллиот. – Мне кажется, тебе стоило бы.
– Он будет с тобой полегче, – говорю я, вспоминая, как мы спарринговали.
Эллиот хватает Питера за плечи и ведет его вниз, на пол арены.
– Я нежный гигант. Честное скаутское.
Мы спускаемся следом за ними и разбиваемся по парам. Рид проходит мимо групп, чтобы раздать каждой по полоске черной ткани. Подойдя к нам с Софией, он протягивает одну ей, даже не глядя в мою сторону.
– Как охотники, – говорит он классу, – вы наделены обостренным слухом, обонянием, ловкостью и чертовски сильной интуицией. Чтобы отточить эти чувства, вы не можете полагаться только на то, что видите. Мы начнем с того, что один участник в каждой паре наденет повязку на глаза. Те, кто останется без повязки, помните: это спарринг. Не пытайтесь сразу заставить партнера сдаться. Дайте ему шанс приспособиться к новым ощущениям.
Я жалостливо приподнимаю бровь, глядя на Софию. «Я буду с тобой полегче, пупсик». Она качает головой, мол: «Только попробуй».
– Хорошо, повязки надеты, – командует Рид. – Приступайте. И никакого оружия.
София стонет рядом со мной.
– Это так тупо. Когда мне вообще придется сражаться с демоном с завязанными глазами?
– Я сделаю это, – смеясь, говорю я ей, забирая ткань из её рук. Я наклоняюсь, чтобы размять спину, прежде чем завязать полоску на глазах. Прохладное утро исчезает, сменяясь кромешной тьмой.
– Ты готова? – спрашивает она. Без зрения её голос приобретает более томный, женственный хриплый оттенок. Я улавливаю ритм её дыхания, шарканье ног рядом со мной, звук мучительного кряхтения Питера, низкий смешок Рида…
– Дай мне секунду, – выдыхаю я.
Это на самом деле сложнее, чем я думала. Я пытаюсь сосредоточиться. Мое приложение для медитации в телефоне словно насмехается надо мной. Возможно, мой отец был прав насчет этого.
– В любой момент, охотница, – тянет Рид. Низкий регистр его голоса скользит по моему затылку. Я встряхиваю плечами, пока не вытесняю его из своих чувств, а затем прыгаю на Софию с поднятыми кулаками.
Звук её выдоха направляет меня влево. Я внимательно слушаю, как её ноги скользят по галечному полу арены. За ней взметается пыль и попадает мне в нос, запах мела маскирует засохшую кровь. Кровь демона, возможно. Как говорили братья Эллиота. Просто крупицы железа теперь, спустя все эти годы.
Инстинкты заставляют меня пригнуться, когда кулак Софии проносится над головой. Я слышу её кряхтение, когда она промахивается, будто звук транслируется прямо в мой слуховой проход. Я чувствую вкус её пота в воздухе.
Где-то я слышу, как студент задает Риду вопрос.
Когда тот не отвечает, парень спрашивает снова.
– Конечно, – говорит он. Его голос звучит рассеянно, он направлен в мою сторону. Он наблюдает за мной.
Я уворачиваюсь от следующего удара Софии и замахиваюсь кулаком туда, где чувствую колебание её волос на ветру. Я лишь задеваю пряди.
Она смеется позади меня.
– Ты выглядишь так, будто пытаешься разбить пиньяту без палки.
Но когда я направляю кулак на звук её голоса, я попадаю ей в солнечное сплетение. Я помню, что её футболка едва прикрывает пупок, когда мои костяшки ударяются о тренированный пресс и край кольца в пупке.
– Каково это – быть моей пиньятой?
– Не очень, – стонет она.
Где-то позади нас Рид рычит на студента:
– Ты думаешь, это смешно? Низкая, рокочущая ярость в его голосе заставляет и нас с Софией замереть.
– Я охотник, – отвечает ему какой-то парень. – Я использую любое преимущество, которое могу получить, верно?
Я снимаю повязку с глаз, и нефильтрованный солнечный свет слепит меня. Я щурюсь и моргаю, пока не перестаю чувствовать себя муравьем под увеличительным стеклом, и колизей снова обретает четкость.
Только тогда я вижу Рида, возвышающегося над Мэттом. В железной хватке Рида – рукоятка складного ножа, а на земле партнерша Мэтта по спаррингу прижимает к себе окровавленные, сочащиеся кровью пальцы.
– Ты полоснул ножом свою ослепленную однокурсницу по руке.
– Она должна была почувствовать мое приближение.
Мы с Софией вздыхаем в унисон. Охотники.
Рид кивает самому себе, принимая слова Мэтта. Затем он возвращает ему нож, а также повязку.
– Значит, у тебя не должно возникнуть проблем с тем, чтобы почувствовать моё приближение.
Мэтт поднимает руки в защитном жесте.
– Ну…
– Нет, – отрезает Рид. – Это был не вопрос.
Когда Мэтт не торопится вставать, Рид рявкает:
– Поторапливайся.
Никто не возобновляет спарринг. На самом деле вокруг Мэтта и Рида образовался своего рода круг, будто они вот-вот устроят школьную потасовку.
– Надень повязку и повали меня, – инструктирует Рид Мэтта.
– Не особо получится без моего серебра.
Мэтт придурок, но я не совсем не согласна с этим замечанием. Моя кровь эона начала пульсировать и бурлить. Я хочу участвовать в этой драке.
Рид не ухмыляется. Его щеки не краснеют от ярости. Он достает еще одну повязку из заднего кармана и повязывает её на лоб. Перед тем как сдвинуть её на глаза, он приказывает:
– Повали меня.
Как только они оба оказываются с завязанными глазами, Мэтт втягивает воздух носом, как собака, раздувая ноздри в попытке уловить запах Рида. Он разминает пальцы, затем сжимает их в кулаки, меняет стойку и бросается в атаку. Но всё не так. Он несется слишком быстро на движущуюся цель. Он делает прямо противоположное уроку – он вообще не использует свои чувства.
Всё происходит так быстро, что можно кашлянуть и пропустить: Рид с легкостью уходит с его пути, хватает Мэтта за загривок, как новорожденного щенка, поднимает его и с хрустом костей впечатывает в пол арены.
София физически вздрагивает от этого звука. Глаза Китти и её напарницы расширяются от благоговейного ужаса. Питер и Эллиот позади нас издают синхронные звуки сочувственной агонии. «Ой».
Но я ненормальная, испорченная. Всегда такой была. Как в тот момент, когда я увидела раздавленного жука на своей ноге. Мое тело напрягается, во рту пересыхает. Я чувствую, как расширяются зрачки.
«Я хочу туда, я хочу туда, я хочу туда…»
Мэтт стонет, уткнувшись в белые камни под собой.
– Засранец.
– Вставай, – говорит Рид, разминая плечи, повязка всё еще на нем. – Попробуй еще раз.
– Нет, – огрызается Мэтт с пола, срывая повязку. – Это глупо. Позволять демону выбивать из нас всё дерьмо? Спорю, для тебя это что-то вроде кинка.
Мой взгляд скользит по крови, капающей изо рта Мэтта, где он прокусил губу. По блеску пота на плечах Рида. Мои кинжалы зовут меня из сумки на трибунах.
– Ну что ж. – Рид приседает, находясь в считанных сантиметрах от парня. Он не видит, но точно знает, где тот находится. Он понижает голос. – Это было довольно приятно.
Где-то я слышу, как сердце девушки, которой Мэтт поранил ладонь, бешено колотится. «Мой герой», – думает она. «Мой герой-демон».
Мэтт рычит и пытается ударить Рида прямо в лицо. Это неспортивное поведение на многих уровнях – у него больше нет повязки, а Рид всё еще в ней. К тому же бой явно закончен. Тем не менее его кулак вылетает вперед, и я издаю странный вдох. В ту долю секунды, прежде чем удар достигает цели, я не могу понять, хочу ли я, чтобы он попал, или нет. Но это не мне решать. Рид легко уворачивается и встает, поднимая повязку, чтобы свирепо взглянуть на Мэтта.
– Еще кто-нибудь? – спрашивает Рид, обращаясь к классу с распростертыми руками. – Я не кусаюсь.
Это была шутка? Вечно угрюмый Рид пошутил как девиант?
На мгновение над колизеем повисает тишина, прерываемая лишь прерывистым дыханием Мэтта.
Моя кожа горит. Пот скапливается под коленями и в подмышках.
– Я, – говорю я, делая шаг вперед.
Рид осматривает меня с головы до ног: от пыльных кроссовок до толстовки Харкера и низкого пучка. Я знаю, он думает о той ночи в переулке.
– Уже реванш?
– Мне в любом случае, наверное, нужно вправить спину. – Я жму плечами. – Делай что хочешь.
Рид жестом приглашает меня присоединиться к нему, и я стараюсь не пялиться на его кисть, на его длинные пальцы или на то, как повязка на голове убирает его непослушные волосы с лица. Я снимаю толстовку и бросаю её на землю. Под ней на мне только спортивный бюстгальтер, хотя я не думаю, что у меня там достаточно объемов, чтобы это выглядело как категория «18+». Тем не менее кто-то – ставлю на Эллиота – улюлюкает, когда я потягиваюсь, подняв руки над головой.
Но я не могу отвести глаз от Рида. Или, возможно, я не могу отвести глаз от того, как он не может отвести глаз от меня. Его взгляд тлеет – этот пронизанный огнем темно-синий цвет, – когда он скользит по моей обнаженной коже. Будто он не может с собой совладать. Мои чувства настолько обострены, что я клянусь, я слышу, как его дыхание становится всё тяжелее. Я хочу сказать что-то гадкое – что-то, что унизит его перед всеми студентами, – но я слишком поглощена собственным стыдом.
Каково это – быть одновременно возбужденной и жаждущей крови. Как я хочу вонзить свои серебряные кинжалы в его демоническую плоть и чувствовать, как его пальцы входят в меня и выходят. Может быть, одновременно.
Неправильно. Гадко. Так неправильно и так гадко, и именно поэтому мне нужно выплеснуть этот бой из своей системы. Вот почему правила Харкера против охоты не были созданы для таких эонов, как я.
Я снова сдвигаю повязку на глаза. Я ставлю ноги на ширине плеч и…
– Не так быстро, – шепчет Рид напротив меня.
Я замираю, чувствуя, как шуршит галька под его шагами, когда он подходит ближе.
– В моем классе больше не будет жульничества.
– Я не…
Но тут его запах окутывает меня. Лемонграсс, мужской пот и вечно зелёные деревья. Его руки ложатся на мой затылок; он развязывает мою повязку только для того, чтобы затянуть её туже. Каждый волос на моей голове, которого он касается, вызывает покалывание в коже черепа. Его тело такое теплое позади меня. Мое дыхание врывается и вырывается порывами. Нахождение так близко к демону без возможности ударить его доводит мои чувства до предела. Интересно, чувствует ли он то же самое по отношению ко мне.
– Когда будешь готова, – хрипло говорит он, обходя меня и вставая впереди.
Я не спрашиваю, надета ли на нем повязка. Я знаю, что надета. Я делаю один успокаивающий вдох. И затем срываюсь с места.
Мои кулаки летят на этот яркий хвойный запах. Свежий, как летний лес. Кора деревьев, лимонная цедра и еловые иглы. Но я слышу его шаг в сторону, слышу, как его кулак выбрасывается в моем направлении. Я ныряю вправо как раз вовремя, чтобы услышать, как его костяшки ударяются о каменную колонну позади меня. Низкое ругательство вырывается из его уст. Его дыхание обдает мое лицо.
Мой следующий выпад быстрее – джеб туда, где, как я думаю, находятся его ребра, но я встречаю лишь пустоту, а затем быстрый удар его ноги, который выбивает почву у меня из-под ног. Я падаю на руки и колени, боль пульсирует в костях и мышцах. Это чувство тоже обострено – и боль отдается в моих ушах почти так же громко, как вздохи моих однокурсников, разносящиеся эхом по арене.
Ярость заставляет меня подняться, и мой следующий удар – это буквальный замах в темноте. Он блокирует меня ладонью, и ощущение соприкосновения нашей кожи волной проходит по моей руке.
Еще один удар, еще один блок. Мой следующий пинок рассекает воздух.
Он слишком ловок, слишком умен. Он знает каждое мое движение еще до того, как я его совершу. Он знает каждое движение еще до того, как я сама осознаю, что собираюсь его сделать.
– А ты была близка, впрочем, – шепчет он, будто проникая в мои мысли. – Так близка.
Его голос звучит немного тепло. Немного игриво. Будто он получает удовольствие, уворачиваясь и ныряя. Несмотря на мое тяжелое дыхание, я ни разу не попала по нему.
Демоническая скорость и выучка Выводка – даже мои охотничьи чувства, мои чувства эона, не могут за ним угнаться. Его следующий удар с силой валит меня на плечо. Я мгновенно понимаю, что эта боль не из тех, от которых быстро оправляешься. Она расходится по всей руке, вниз по боку и по спине. У меня нет шансов увернуться от его следующего удара, пока я корчусь на полу в агонии; я вздрагиваю за повязкой, готовясь к удару, только чтобы услышать, как он с хрустом вонзается в камень в нескольких сантиметрах от моей головы.
Задыхаясь, я срываю повязку и обнаруживаю его тяжело дышащим надо мной. Он поднимает свою повязку, и эти неспокойные синие глаза впиваются в мои так яростно, что я забываю, как дышать.
Затем он встает и срывает футболку через голову тем самым движением одной рукой, как это делают мужчины.
– Урок окончен.
Я осторожно поднимаюсь, хватаю толстовку и плетусь обратно к трибунам. Плечо ноет, и я придерживаю его, ковыляя так, чтобы поменьше нагружать спазмированные мышцы спины.
– Ты была крутой там, – говорит мне София, забирая мою сумку, чтобы мне не пришлось её нести.
Эллиот одобрительно кивает.
– Как слепая королева-воин.
Челюсть Китти сжата от сочувственного разочарования.
– Ты почти достала его.
Все трое смотрят на Питера, будто настала его очередь. Он лишь смиренно пожимает плечами.
– Я не мог на это смотреть.
Мы собираем вещи, и я бреду к выходу, тронутая тем, что мои друзья идут так же медленно, как и я, а не уходят вместе с остальным классом. Мы уже почти вышли в покрытое росой утро, где я смогу в тишине зализывать свои позорные раны, когда нас останавливает гремящий голос Рида.
– Валентайн, Бриггс и Томпсон.
София, Китти и Эллиот оборачиваются, напряжение в их плечах такое, будто их застукали с поличным. Он всё еще без рубашки и в поту, его лицо – та же маска холодной сосредоточенности.
– Я бы хотел, чтобы вы трое присоединились к моему классу полевой подготовки.
– Что? – возмущаюсь я. Я не хочу проводить с Ридом больше времени, чем необходимо, но я держалась против него и не получила приглашения делать то, чем занимаюсь с семи лет?
– Разумеется, – говорит Китти, выпрямляясь. – Это будет честью.
– Я в деле. – Эллиот ухмыляется.
София бросает один взгляд в мою сторону, сдвинув брови, прежде чем сказать:
– Я тоже.
Питер смотрит на свои ботинки.
Но моя кровь кипит в жилах.
– А как же я?
Рельефные мышцы пресса Рида сокращаются, когда его взгляд падает на мое плечо.
– Ты не готова.
– Не готова? Я лучше всех здесь присутствующих.
– Ну-ну, – говорит София одновременно с тем, как Эллиот бормочет: «О-о-окей». Я даже не смею смотреть на Китти.
– Ты безрассудна, – говорит Рид. – Ты слишком рискуешь. Сражаешься сердцем, а не головой.
– Что это за чушь из плохого боевика…
Но Рид уже забирает свою сумку с трибун, потеряв интерес к разговору.
– Проклятье, – выдыхаю я, когда мы поворачиваемся, чтобы уйти. София сочувственно сжимает мое плечо, и я морщусь.
Мы в нескольких футах от выхода, когда Рид окликает:
– Охотница.
Я оборачиваюсь, тело задеревенело от боли и досады. Я готова снова броситься на него.
– Ледяную ванну для плеча. Арнику на спину.
И после этого он уходит, его сухие мышцы перекатываются под кожей при ходьбе.
Я настолько удивлена, что не нахожу слов для ответа. Яркая утренняя прохлада просачивается в мои кости, пока я стою там, ошеломленная.
– О нет, – вполголоса говорит София.
– Что такое? – спрашивает Питер.
– Он мне нравится.
– Соф! – смеясь, говорит Эллиот, толкая её в меня. Плечо отзывается болью, и я сосредотачиваюсь на высокой траве под нашими ногами и на всех этих плачущих капельках росы.
– Поверь мне, – говорит она, и её медно-льняной хвост покачивается в свете сентябрьского утра. – Я разочарована не меньше твоего.
ГЛАВА 15
После трех недель в школе без единого шанса заполучить ключ-карту профессора для доступа к архивам, с неподъемным эссе о гарпиях для Лизетт и таким количеством синяков от спаррингов, что я стала похожа на леопарда, я мучаюсь над своим нарядом для ужина в доме Пайнов. Я растираю плечо, разглядывая обувь. Две ледяные ванны и поход в лазарет за арникой. Плечо всё еще ноет, но хотя бы выглядит уже не так, как сливы, которые обычно обходишь стороной в супермаркете.
Я нервничаю из-за одежды не из-за родителей Джеймса. Я нервничаю из-за своих. Там будет моя мама, а её еще ни разу не устраивало то, что на мне надето. Я остановила выбор на прозрачных черных колготках, мини-юбке и кашемировом свитере. Всё в тех же темных тонах, в которых мне комфортнее всего – бордовый, серый, черный, – но, надеюсь, это создает тот изысканный образ «старых денег», который так ценит моя мать. Я выбираю блестящие черные лоферы, которые подходят к моему гладко зачесанному хвосту. Мои маленькие золотые часы на виду, и я не забываю спрятать серебряный медальон отца под вырез свитера.
– Ты выглядишь очень мило, – говорит мне Джеймс, когда забирает меня из Виндзора.
Жаль, что мы с Пен не едем вместе и не можем попрактиковаться в медитативных словах одобрения. Конечно, Пенни не страдает так, как я, от рук своих родителей – Пайны считают нашу квартиру в Вавилоне «причудливой» и «богемной», – но я бы всё равно не отказалась от моральной поддержки.
– Спасибо, – отвечаю я Джеймсу. – Ты тоже.
Он в свитере цвета лодена, волосы гладко зачесаны назад. Джеймс Пайн в своем лучшем проявлении. Он выглядит хорошо.
– Мой отец пригласил нескольких друзей присоединиться сегодня. Пришлось выложиться по полной.
Потрясающе. Еще больше аристократов.
Мы едем минут двадцать, всё выше и выше, пока я не вижу дорожные знаки, указывающие, что мы перевалили через холм. У меня возникает внезапное желание высунуть голову в окно машины и почувствовать хлещущий воздух на лице. Всё, чего я хочу – это ветер на скорости девяносто миль в час, который растреплет мои волосы и размажет макияж под этим осколком луны. Я хочу кричать в ночь, пока не заболят легкие, зная, что двигаюсь слишком быстро, чтобы звук мог за мной угнаться.
Но я этого не делаю, конечно. Я сижу неподвижно и чувствую на себе любопытный взгляд Джеймса. Его водитель сворачивает на съезд с надписью Геспериды, и я пытаюсь расслабить всё тело, как велит мое приложение для медитации. Позвонок за позвонком. Когда я сдаюсь и поворачиваюсь к своему парню, уличные фонари раскрашивают его ободряющее лицо угрожающими полосами золота и серого. В этом свете он выглядит почти как девиант. Я знаю, что я ненормальная, потому что именно из-за этого я тянусь к его руке.
Хотелось бы сказать, что дом Пайнов – это какое-то уродство. Но он ни вычурный, ни чрезмерный. Он так же идеален, как и остальные жизни в Гесперидах. Ровно столько безупречности, сколько нужно, с достаточным количеством уютных штрихов, чтобы всё еще классифицироваться как дом, а не замок.
Я следую за Джеймсом по дорожке из плитняка, мимо подстриженных живых изгородей и фонтана с мраморными ангелами, брызгающими водой из округлых щек. Охранники родителей Пенни кивают в знак приветствия – поместье Пайнов защищено примерно так же хорошо, как зал артефактов в Виндзоре, – и я усмехаюсь, представляя, как любой из этих бывших морпехов пойдет против жаждущего душ демона. Нас впускают в фойе, полное нейтральных скульптур и замшевой мебели, на которой никто никогда не сидел – всё спроектировано так же безупречно, как гардероб моей матери.
