Текст книги "Полугород (ЛП)"
Автор книги: Кейт Голден
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц)
– Вампирский пир, – хихикает мелодичный голос в конце коридора. – Она чуть не стала вампирским пиром.
– Что? – Моя голова клонится и кружится. Чей это голос? – Нет. Это был… это был…
– Хитрая маленькая кошечка. Почти вампирский пир.
Я иду по коридору, пока не подхожу к камере, и нахожу женщину, примостившуюся на единственной кровати лицом к мягкой стене. Даже когда мир вокруг начинает искажаться, я вижу, что она пожилая. За узловатой внешностью с тонкими губами скрывается безмятежное выражение лица доброй старой женщины.
– Кто вы?
Пациентка здесь, которая знает о вампирах? Возможно, она лимантрианка или смертная, видевшая больше, чем ей положено. В любом случае, ей не место в этом учреждении. Я осматриваю пустое крыло… Возможно, в Шайло скрыто больше, чем я думала. Возможно, это вопрос для будущей меня, которая не становится всё более и более заторможенной.
– В вампирский пир её почти превратили. Слова были брошены, и хоть я сражалась, я та, кто заплатил, – напевает она себе под нос.
– Ладно.
Меня так ведет, что мне приходится опереться руками о стену снаружи её камеры. Доза валиума была огромной.
– Мэм, вы можете сказать мне…
Но секунду спустя она оказывается в дюйме от моего лица, её морщинистая, тонкая как бумага кожа прижата к решетке камеры. Её глаза молочные, затуманенные катарактой, зубы сломаны и в трещинах. Женщина хохочет, пока я отшатываюсь назад, мое сердце колотится, руки сжаты в кулаки.
– Берегись, маленький охотник, – шипит женщина. – Тан идет за последними из них.
Всё расплывается.
– Вы сказали «Тан»?
– У меня тоже когда-то был такой, – воркует она.
Один из чего? Но я не могу даже сформулировать следующий вопрос из-за головокружения. Где-то далеко я слышу, как дверь в конце коридора распахивается, и металлическая ручка с лязгом падает на пол.
– Вив?
Это голос Рида. Это Рид…
На мгновение мой разум пробуксовывает. Колеса вращаются в грязи. Затем там, где мгновение назад кружились страх, замешательство и ужас, проплывают лишь мягкие белые облака. Я делаю глубокий, одурманенный вдох.
– Вив, – снова говорит Рид, подбегая ко мне. Он рывком разворачивает меня за руку лицом к себе.
– О. Привет.
У меня странное чувство, что я собиралась что-то ему сказать, но не могу вспомнить, что только что произошло. И Рид… Рид выглядит очень сердитым, отчего его ямочка становится особенно заметной.
– Что ты здесь делаешь?
Его брови хмурятся, когда он изучает меня. И тут всё его лицо искажается, принимая выражение, которого я никогда у него не видела.
– Ты что… под кайфом?
– Сразилась с вампом. Он умер. Но он ткнул в меня той штуковиной.
Я вяло указываю на следы ожогов на полу и выброшенный шприц.
– Ублюдок, – выдыхает Рид. – Иди сюда.
Я подхожу ближе к нему, и он берет меня за подбородок своей огромной ладонью, чтобы изучить мои зрачки. Мои щеки и челюсть горят от этого удивительно нежного прикосновения.
– Та пациентка вон там велела мне остерегаться Верховного Тана, – говорю я ему.
– Конечно, велела, – отвечает Рид. – Давай убираться отсюда.
ГЛАВА 19
Возможно, я болтаю, а возможно и нет, что-то о том, как идеально сидят на нем его спортивные штаны, пока Рид ведет меня к платформе метро. Он говорит мне, что отправил Эллиота и Софию домой ради их безопасности, как только потерял меня из виду, но я не помню, когда и как он это сказал. Рид усаживает меня на металлическое сиденье как ребенка, и когда я начинаю заваливаться, он снимает свою толстовку и подкладывает её мне под голову, удерживая меня в вертикальном положении. Я пытаюсь сказать «спасибо», но выходит какая-то белиберда. В мозгу всё идет по кругу, и всё вокруг пахнет лемонграссом и уютным мужским потом.
Рид садится через два места от меня в пустом вагоне и, вздохнув, сгибается, потирая ладонями затылок. Я нахожу его человечность довольно очаровательной, а затем хочу с размаху приложиться лицом о бетон за эту мысль. Но прежде чем я успеваю отвести взгляд, мой взор цепляется за выпуклую плоть его клейма. Какая ужасная традиция.
– Это было больно? – медленно спрашиваю я. Слова даются с трудом.
Глаза Рида прикованы к его ботинкам, но я вижу, что он понимает, о чем я.
– Да.
– Вас клеймят, потому что татуировки можно вывести, верно? – Это теория, которая была у меня уже давно.
Наконец он поднимает взгляд, каштановые волосы вьются над его глазами.
– Нас клеймят, потому что мы – скот.
– Вот за это я тебя и ненавижу, знаешь ли.
– За то, что я был в Выводке. – Это не вопрос.
– Ага. – Мир вращается, поезд, в котором мы едем, движется одновременно и слишком быстро, и слишком медленно. – Выводок убил моего отца.
Рид качает головой.
– Мне жаль.
Моргнуть уже испытание, не говоря уже о том, чтобы сказать «спасибо».
Спустя мгновение Рид бормочет:
– Это был другой период в моей жизни.
Вагон качается вправо, и я упираюсь в потемневшее, запотевшее окно. У меня так кружится голова.
– Как и многие люди, связавшиеся с дурной компанией, я пытался угодить другим.
Я открываю рот прежде, чем осознаю, что собираюсь спросить.
– Кому?
Его смех звучит немного горько.
– Родителям.
– Погоди. – Я вскидываюсь от этого откровения. – Никто не понимает этого так хорошо, как я!
– Вот как? – Его глаза снова опущены на сцепленные руки, словно он не может решить, стоит ли ему вести этот разговор.
– Да, – говорю я ему, придвигаясь ближе. Он всё еще не смотрит на меня, поэтому я тяну его за руку, пока он не поворачивается в мою сторону. – Моя мама меня терпеть не может. Вот почему я встречаюсь с тем парнем, которого ты назвал моим ручным псом. Она его обожает.
Каким-то крошечным уголком мозга я кричу на саму себя за то, что делюсь такой личной информацией с кем-то, кто является самым близким к понятию «враг» в моей жизни, но я заглушаю этот шум теплым пушистым чувством от успокоительного. Словно мягкие подушки покоя, которые я могу запихнуть во все свои самые болезненные закоулки и трещины.
– Похоже на очень здоровые отношения.
– Его сестра – мой самый близкий друг. Она значит для меня больше всех на свете, включая мою собаку, а это говорит о многом. Мы трое выросли вместе. Я, Пенни и её брат – не я, Пенни и моя собака. Моей маме нравится, что он может обо мне позаботиться. Мой парень. Не моя собака.
Всё тело Рида напрягается от моих слов. Будто что-то его ранило, что не имеет никакого смысла.
– Тебе не нужно, чтобы кто-то о тебе заботился, охотница.
– Я тоже так думаю!
Его ямочка на щеке проглядывает вместе с полуулыбкой, и я борюсь с желанием её лизнуть.
– Почему твоя собственная мать тебя не выносит?
– Тебе ли не знать. Ты ведь тоже меня не выносишь.
Он в изнеможении проводит рукой по лицу. Или, может быть, в раздражении? Я не могу разобрать. Я парю.
– Ты собираешься мне ответить? – тихо спрашивает он.
– Когда твои друзья убили моего отца, я была там. Она считает, что это была моя вина. – Я откидываюсь назад, покачиваясь вместе с вагоном, когда тот входит в поворот. – Я не спасла его, так что, полагаю, она не ошибается. Не знаю, она никогда не говорила этого прямо. Просто предчувствие. В основном я просто не вписываюсь в их компанию. Я иду в одну сторону, они – в другую, понимаешь?
Когда Рид наконец поднимает взгляд от своих ботинок, он выглядит так, будто мог бы раздавить стальной поручень перед собой одним щипком.
– Твой отец погиб, а твоя мать обвинила тебя? Когда ты была, кем там, ребенком?
– Ага.
– Это… – Он запускает руку в волосы. – Она не позаботилась о тебе, когда ты нуждалась в ней больше всего. Это непростительно.
Его слова ошеломляют меня, заставляя замолчать. В чем-то он прав. Я издаю тихий свист, типа «ничего себе», и гнев Рида сменяется ухмылкой.
– Ты в стельку, охотница.
– Я не принимаю наркотики, – говорю я ему. – Но мне кажется, что я под кайфом.
Почему он такой милый сейчас?
– Не двигайся, – говорю я ему, выуживая камеру из сумки. Я делаю снимок его недоверчивой улыбки прежде, чем он успевает отвернуться.
– Что это было?
– Просто мой полукадровик. – Я придвигаюсь чуть ближе и поджимаю колени на сиденье. – Когда-нибудь я куплю тридцатипятимиллиметровую пленочную камеру. Знаешь, что их делают из серебра?
– Не знал об этом.
– Тебе, наверное, стоит держаться от них подальше.
Он проводит рукой по лицу, чтобы скрыть свою драгоценную усмешку, но я её уже поймала.
– Буду иметь в виду.
– А как насчет тебя? Ты хоть чем-нибудь занимаешься?
– Занимаюсь ли я чем-нибудь?
– Ну да, хобби. Типа готовки, катания на скейтборде или девушек.
Рид смотрит на меня так долго, что я начинаю сомневаться, произнесла ли я эти слова вслух. Наконец он говорит:
– Мне нравятся мемуары.
Вполне логично для меня.
– Тебе нравится проникать в чужие головы.
– Поэтому тебе нравится фотография?
– Вроде того, – говорю я, подавляя зевок. – Мне нравится проникать в чужие жизни.
И хотя я вижу, что Рид понятия не имеет, что я имею в виду, это единственный верный способ объяснить. Мои глаза блуждают по пустому вагону метро. Потертости, оставленные детьми, карабкающимися по уставшим родителям, мазок помады, служащий единственным напоминанием об удачном свидании, винная пробка от кого-то, кто возвращается домой после самой ужасной смены в своей жизни.
В худшие моменты то, что я эон, заставляет меня чувствовать себя скорее хищником, чем человеком. Даже скорее девиантом. Я могу настолько зациклиться на убийстве, на выслеживании, поимке и уничтожении своей добычи, что обнаруживаю, как теряю связь с тем, что значит быть человеком. Фотография позволяет мне заглядывать в жизни других людей. Видеть красоту и боль в повседневных вещах. Это заземляет меня. И заставляет вспомнить, что я жива.
Я хочу сказать всё это Риду, но я так устала, голова стала слишком тяжелой для шеи, поэтому я позволяю векам опуститься, а челюсти расслабиться. Всего на минутку, думаю я. Сон будет таким приятным.
Разряд электричества пробегает по мне, когда Рид ловит меня своим телом и усаживает обратно.
– Еще нет, – тихо говорит он. – Скоро будем дома.
Дома.
В Харкере.
Я шокирована тем, что это слово кажется совершенно правильным.
***
К тому времени как вагон метро добирается до Северной части города, я, к счастью, изрядно протрезвела. Мы с Ридом идем в неловком молчании обратно к «Виндзору», и весь путь я сражаюсь со стыдом за то, как много лишнего наболтала. Кажется, я спросила его, нравятся ли ему девушки. О боже. Я хочу вымыть свою память с мылом.
Как только мы проходим через ворота в Харкер, я устремляюсь к Элкфор-холлу, даже не попрощавшись. Я иду на призрачный свет канделябров от входа в нашу общую гостиную до самой своей комнаты. Моя скрипучая деревянная кровать зовет меня: никогда в жизни мне так не требовался хороший ночной сон.
Но когда я приоткрываю дверь, я нахожу разъяренную, хмурую Софию.
– Что это, черт возьми, было?
Глаза болят от того, как сильно я устала.
– Соф…
– Ты бросила меня в том коридоре.
– Я люблю охотиться в одиночку, – говорю я, бросая вещи на кровать и скидывая туфли.
– А я люблю мастурбировать, когда просыпаюсь утром, но теперь у меня есть соседка, и мне приходится делить комнату как взрослому человеку, не так ли?
– София.
– Не «Софийкай» мне. Если я могу научиться менять свои привычки, то и ты сможешь. Мы теперь друзья, Вив. А друзья не бросают друг друга.
Я смотрю на её разгневанное лицо. Морщинки, прорезавшие лоб под редкой челкой. Напряжение в поджатых губах.
– Я не хотела, чтобы ты пострадала.
– Чушь собачья. Ты сделала это, потому что сначала охотишься, а потом думаешь. Это отличный способ покончить с собой. Но давай просто притворимся, что ты это и имела в виду – а как же я? А? Я за тебя волновалась. Мы не знали, жива ты или мертва, когда Рид отправил нас домой. Ты можешь себе это представить?
От мысли о том, что София могла и не знать, выпил ли какой-нибудь вампир мою кровь, меня подташнивает.
– Нет, – признаюсь я. – Мне жаль.
– Да. Так и должно быть. Это твои странные способности стали причиной всей этой хрени.
Моя кровь стынет.
– Какие еще странные способности?
София снова садится за стол и поджимает ноги под себя.
– Не надо прикидываться дурочкой. Твой секрет со мной в безопасности. Даже когда ты ведешь себя как эгоистичная маленькая одиночка.
Но я не могу расслабиться. Дело не в том, что я ей не доверяю, просто мой отец ни разу не отступил от своего самого первого правила: никто не должен знать, что ты эон.
– Я не понимаю, о чем ты говоришь.
– Окей. – Она пожимает плечами. – Но я видела, как ты шла по следу того вампира. Как будто у тебя в мозгу было устройство самонаведения или что-то в этом роде. И не неси мне этот бред про охотничий инстинкт. Я видела, как ты полагаешься исключительно на свои чувства. Это было похоже на то, как кто-то играет в «Марко Поло» посреди Атлантики.
Я так напугана, что ничего не отвечаю. Никто не знает. Никто не знал, кроме моего отца, всю мою жизнь. А он мертв, так что… Никто не знает, кроме меня. А теперь и Софии.
Она, кажется, замечает мою тревогу, потому что её брови сходятся в беспокойстве, и она немного затихает.
– Эй.
– Привет. – Кажется, меня трясет.
– Я никому не скажу, что ты эон. Даю слово. Я всегда тебя прикрою, Вив.
Опустившись на кровать, я выдыхаю тысячу вздохов в одном.
– Ты не боишься? Меня? Того, что я могу сделать?
– Боюсь? Я сражаюсь с тварями из ада. Жуткие девчонки с медальонами викторианской эпохи меня не пугают. Даже если они жаждут крови. У всех нас есть свои пороки.
Я закрываю глаза.
– Мне правда очень жаль за то, что сегодня произошло.
– Всё нормально, – говорит она, вставая и присаживаясь рядом со мной. Она притягивает меня к себе для объятий и гладит по волосам так, как это делала мама, когда я была маленькой. – Было весело оказаться на высоте положения в плане морали. Со мной такое случается нечасто.
– Тогда не за что, – говорю я со слабым смешком.
– Ты… последняя из выживших?
Я пожимаю плечами.
– Понятия не имею. У меня не было никого, с кем я могла бы поговорить об этом.
Я чувствую, как она кивает рядом со мной.
– Это должно быть чертовски одиноко.
Хотя я уверена, что это всего лишь угасающее действие успокоительного, из-за усталости на глаза наворачиваются слезы. Это был такой длинный день. Честно говоря, длинная жизнь.
– Я так боялась, что причиню кому-нибудь боль.
– Ты бы никогда этого не сделала, Вив. Никогда.
Мы остаемся так на какое-то время. София перебирает мои волосы пальцами. Мои глаза сами собой закрываются. Прежде чем заснуть, я обязательно говорю ей:
– Я тоже всегда тебя прикрою.
Данный текст перевёл канал https://t.me/damzabook Если вы выставляете к себе фрагменты перевода или сам файл, оставляйте ссылку на переводчика.
ГЛАВА 20
Не знаю, то ли это уверенность, которую я обрела, наконец рассказав Софии о том, кто я такая, то ли облегчение от того, что убийство врайтов и вампира на одной неделе уняло мой «зуд эона», но когда на следующее утро мы садимся завтракать в обеденном зале, и солнечный свет льется сквозь высоченные окна, я чувствую прилив сил. Не только в моей заглохшей охоте за ключ-картой, но и в поисках Китти.
– Что нового на фронте Китти? – спрашиваю я Питера.
– Ничего, – отвечает он, пережевывая тост. – Связь на её телефоне отключена. Никаких ответов на мои имейлы. Я даже пробовал отправить сообщение на номер пейджера, который ей точно не принадлежал.
– Боже. – Эллиот делает глоток сока. – И у неё нет семьи, которой можно позвонить?
– Нет. Такая же сирота, как и я. Ни братьев, ни сестер. – Питер качает головой. – Я даже снова ходил в секретариат сегодня утром, чтобы спросить, не приносили ли те учебники. Оказывается, она официально забрала документы со всех курсов.
– Это же хорошо, – говорит София. – Верно?
– Возможно, – размышляет Питер. – Но я настоял на том, чтобы узнать дату. Это произошло через несколько дней после того, как Мила получила письмо.
– Почему это плохо? – спрашивает Эллиот.
– Китти была из тех, кто всегда ставит точки над «и» – говорит София. – Она бы не бросила школу, а потом забрала документы только через неделю.
– Вот именно. – Глаза Питера выглядят болезненно. Возможно, ему стыдно.
– Эй. – Я накрываю его руку своей через стол. – В этом нет никакой твоей вины.
– Да, – говорит Питер. – Я знаю.
Но я вижу, что он так не считает.
– Почему бы нам не вернуться в её комнату и не поискать улики? Первым же делом завтра, после большой игры Эллиота сегодня вечером.
София фыркает.
– Ты кто, Скуби-Ду?
– Нет, – твердо говорю я. – Мы четверо – люди, которые знали Китти лучше всех здесь, и у нас по счастливой случайности сверхчеловеческое зрение, обоняние и внимание к деталям.
– Это неплохая идея, – говорит Питер Софии. – Я не уверен, что нам остается делать что-то еще.
Стоило Софии увидеть боль в глазах Питера, как она тут же сменила тон. Она быстро проглатывает кусок и кивает:
– Ладно, да. Давайте сделаем это.
– Вы можете пойти сегодня вечером, – говорит Эллиот. – Вам не обязательно приходить на игру.
София резко поворачивается к нему:
– Ты думаешь, мы пропустим твой первый матч по лакроссу за Харкер? Ни за что.
От мягкой улыбки Эллиота у меня на душе становится тепло.
– Где же еще мне практиковаться в вскрикивании гадостей с трибун? – спрашиваю я.
Он прищуривается, глядя на меня, хотя его губы расплываются в улыбке.
– Я зашвырну мяч прямо в тебя.
– Мы поймаем его и будем орать как бешеные фанатки, – обещает ему София.
– У меня сегодня учебная группа, – уныло говорит Питер. – К уроку профессора Донмера.
– Мы с Вив потом разыграем для тебя каждую подачу в лицах, – говорит София Питеру, похлопывая его по спине. – Будет так, будто ты ничего не пропустил.
Я абсолютно точно не собираюсь этого делать, но всё равно улыбаюсь и киваю.
***
Когда мы входим в колизей на боевую подготовку, я вижу огромный брезент, расстеленный на одной половине каменных трибун, на которых мы обычно сидим. На темном пластике поблескивают короткие мечи, длинные мечи, арбалеты, ножи – целая сокровищница для резни. Моя кровь пульсирует.
– Присаживайтесь, – командует Рид. На нем снова выцветшая майка без рукавов, на этот раз василькового цвета, отчего его глаза так и сияют.
Со своего места я могу прочитать маленькие таблички под каждым оружием: «Кровь вампира», «Святая вода», «Слезы русалки», «Яд наги». И более приземленные: «Соль», «Зола», «Масло крушины». Один клинок полностью покрыт льдом, в то время как другой закреплен над небольшим контролируемым пламенем.
– Сегодня ваше первое испытание. Всего две оценки: зачет или незачет.
Питер тяжело сглатывает рядом со мной.
– Как вы видите слева от себя, наш оружейник был любезен и одолжил классу тридцать видов оружия, каждое из которых покрыто определенным веществом. Я называю вам девианта, вы хватаете нужное оружие, наносите мне удар, и вы прошли. Выберете неправильно – провалились.
У меня возникает неприятное предчувствие, что Рид не скажет никому о провале, пока тот не начнет корчиться от боли на галечном полу. Но, возможно, он меня удивит.
– Томпсон, – окликает Рид. – Ты первый.
Эллиот тяжело спускается по трибунам и осматривает оружие. Боевая часть для него – сущий пустяк, но он не ходит на уроки зельеварения и мазей профессора Донмер вместе с Софией и мной, так что я скрещиваю пальцы, чтобы ему досталось что-то простое.
– Врайт, – предлагает Рид.
Джекпот. Рид может и не знать, что Эллиота не было в тот момент, когда они напали на наш этаж в Элкфоре, но мы с Софией и Питером рассказали ему всё про заправленную солью воздуходувку для листьев. И про низко сидящие спортивки.
Эллиот хватает охотничий нож, смоченный в соли, с беспечной ухмылкой. Выражение лица Рида не меняется, даже когда Эллиот спрыгивает на арену и бросается в атаку. Рид уклоняется от первых нескольких выпадов, но Эллиоту удается нанести быстрый порез клинком по руке Рида.
– Хорошо. – Он даже не запыхался. – Зачет.
Эллиот кивает, довольный собой, и направляется обратно, чтобы сесть рядом с Софией.
К тому времени, как спустился следующий студент – гуль, стрелы, смоченные в шалфее, – порез от ножа Эллиота уже затянулся. Вот почему на этом полотне нет серебряного оружия. Риду сегодня ничто не угрожает.
Для Питера Рид становится «вампиром», и Питер выбирает кол, смоченный в святой воде. Проще простого для него. Я бы хотела, чтобы Рид дал Питеру что-то посложнее, учитывая его энциклопедические знания в этой области. На данный момент шалфей, святая вода, сахар, аконит, кладбищенская земля и соль уже исключены, и ситуация для нас с Софией становится всё труднее. Я просматриваю оставшиеся предметы – я никогда не слышала о баньип7, не говоря уже о том, от чего может защитить его жир.
Питер изо всех сил пытается нанести удар Риду, и в конце концов, когда Рид почти впечатал его в землю, он делает порез на его ладони. Мы с Софией и Эллиотом дружно выдыхаем с облегчением. Какая-то странная часть меня задается вопросом, не подставился ли Рид сам. Я бы никогда не позволила своей ладони оказаться так близко к чьему-то колу.
Мэтт совершает первую серьезную ошибку в классе.
– Тролль, – дает ему Рид. Из уроков Донмер я знаю, что правильный ответ – сок водяники. Это вечнозеленая ягода, родом из Скандинавии, куда тролли мигрировали со времен раскола Разлома. Что-то связанное с обилием пещер и гор. Но Мэтт часто спит на уроках Донмер. С абсолютной уверенностью он хватает топор, измазанный слезами русалки. Неправильно. Совершенно неправильно.
Я вижу веселье в глазах Рида.
– Так если я отрублю тебе руку, – говорит Мэтт, важно вышагивая по полу арены, – отрастет ли на её месте новая?
Рид даже не ухмыляется.
– Руби, и узнаем.
Мэтт выкладывается на полную. Брызги слюны летят в стороны, мускулы вздуваются. Ничего из этого не имеет значения. Рид сбивает его с ног одним плавным ударом. Топор летит по меловой гальке, и Мэтт кашляет, пока воздух снова не попадает в его легкие.
– Это незачет, Певерелл, – говорит Рид, протягивая руку хрипящему парню, чтобы помочь подняться.
Мэтт отмахивается от него и яростно возвращается на трибуны.
– Аббот, – произносит Рид, игнорируя его. Он жестом указывает на арену, словно говоря: «Водичка в самый раз».
Мое тело напрягается. У меня нехорошее предчувствие, я знаю, что он сейчас скажет.
– С кем я сражаюсь?
Рид оценивает меня, что-то озорное мелькает в этих синих глазах.
– Гидра.
Я так и знала. Правильным ответом были слезы русалки. Гидры – это морские монстры-девианты, которых сдерживает боль лимантрианцев, живущих в море, – космический баланс. Но ошибка Мэтта подставила всех нас.
Мои глаза изучают варианты. Гидры относятся к семейству змей. Отец учил меня сражаться с ними как на суше, так и в воде, а это значит, что у меня есть несколько видов оружия, которые могли бы подойти, но я не хочу выбирать ничего, что подставит другого студента. Я останавливаюсь на арбалете со стрелами, смоченными в пыли разбитого зеркала. Это максимально близко к пыльце пикси из того, что я могу найти, не забирая при этом нож с напылением пыльцы пикси, который, как я знаю, понадобится кому-то, когда Рид выкрикнет «василиск».
Когда я выхожу на арену, он выглядит впечатленным.
И я хочу разозлиться на то, что он пытался поставить меня в тупик. Что он подстроил мне провал. Но после нашей поездки в метро прошлой ночью это кажется скорее продуманным вызовом. Вот почему, когда он изучает меня, и эта легкая улыбка играет на его губах, а сам он бормочет: «Молодец», я не могу сдержать румянец, заливающий щеки.
Я борюсь со странным чувством гордости, стреляя в него из лука, пока не прошиваю его плечо насквозь, как гадкий маленький эон, коим я и являюсь. Я даже делаю реверанс, пока он свирепо смотрит на меня, выдергивая болт с едва заметной гримасой боли.
– Зачет, – ворчит он.
После еще двадцати студентов – большинство из которых сдали, за исключением нескольких жалких неудачников – Софию вызывают последней. Рид дает ей «адскую гончую», и София хватает единственное оставшееся оружие. Длинный меч, покрытый маслом крушины.
– Это несправедливо, – говорит София, скрестив руки на груди. – Кто-то другой забрал клинок, который был в огне.
Рид только пожимает плечами. Я ожидала, что он будет выглядеть немного помятым после стольких попаданий разным оружием, но его демоническое исцеление превзошло все ожидания. Он выглядит таким же готовым к бою, как и в начале урока.
– Часть охоты – это работа в неидеальных обстоятельствах.
Рид бросается на Соф без лишних слов, и Эллиот позволяет мне сжать свое предплечье до хруста. Всё, на что я могу надеяться, это что всё закончится быстро. Сегодня вечером нам всем понадобятся ледяные ванны. Но глаза Софии блуждают по колизею. Я хочу крикнуть ей, чтобы она сосредоточилась на бывшем демоне Выводка, несущемся на неё, но не успеваю я открыть рот, как она срывается вверх по трибунам.
– Что ты делаешь, София? – бормочу я себе под нос.
– Валентайн, – зовет Рид, прыгая за ней. – Оставайся на арене.
Но она игнорирует его, взлетая туда, где на самом верхнем ряду сидений ярко горит факел.
– Это так умно, – шепчет кто-то позади нас. Возможно, это тот парень, который невольно подставил её, первым забрав пылающий клинок.
Это больше чем умно. Это так в стиле Софии – рискованно, нестандартно. Меч, который она выбрала, был покрыт маслом. Всё, что ей нужно – это пламя.
Но это также и опасно.
– Она может сама загореться, – бормочет Питер, пока мы наблюдаем за тем, как София несется к вершине, а Рид дышит ей в затылок.
София добирается до факела и встает на цыпочки, чтобы окунуть кончик лезвия в огонь. В мгновение ока ревущее пламя лижет её меч, и она замахивается им на Рида.
– Брось клинок, Валентайн, – рычит Рид, настигая её. Весь класс теперь повернут к верхней части трибун, а не к полу арены. – Зачет.
– Я должна нанести тебе удар, – говорит она с ухмылкой, и её челка колышется в опасной близости от огня. Она мастерски делает взмах, и Рид уворачивается по инстинкту, завитки голодного пламени почти заглатывают его майку.
– Валентайн.
Рид бросается к ней, хотя она уходит в сторону.
– Ты доказала свою правоту. Положи его.
Огонь начинает ползти по всей длине меча к эфесу. К её руке.
– Почему? Ты напуган?
– Да, – говорит Рид, глядя на пламя, которое змеится к её пальцам. – Тем, что ты сгоришь заживо.
Рид делает выпад за мечом, но София отводит его. Студенты начинают подбадривать её криками.
И я знаю, что она не сдастся. София не просто дикая и жаждущая хорошей драки. Она сама как адская гончая: безрассудная, импульсивная. Она сначала делает, потом думает. С наркотиками, с парнями, с охотой.
Рид тоже это знает. Он бросается на Софию, зажимая клинок между ними и туша огонь. Мне не нужен был папа-охотник, чтобы научить меня этому: «остановись, упади и катись». Именно это они и делают, кувыркаясь по трибунам, пока не останавливаются.
Это так просто. Но… своего рода гениально. Минимум усилий со стороны Рида – уверена, он даже не вспотел – и идеальный способ дать Софии победу. Клинок был прижат к груди Рида, и он позаботился о том, чтобы она не пострадала в процессе.
Когда София встает и поднимает меч в воздух, класс аплодирует ей, и она одаряет их своей сияющей улыбкой. Она превзошла зверя. Сразила монстра. Победила ради своих товарищей-охотников. Когда она доходит до нашего места на трибунах, Эллиот притягивает её для впечатляющего объятия, а Питер старается не выглядеть так, будто перед его глазами только что пронеслась вся жизнь.
Когда мы спускаемся к полу арены и направляемся к выходу, я не могу не оглянуться на Рида, собирающего всё брошенное оружие. И как бы мне ни было больно это признавать… я впечатлена. Не потому, что он не дал Софии сжечь себя, и не потому, что он продолжает ставить Мэтта на место. Не потому, что, когда он тянется за коротким мечом, я решаю, что его руки были созданы ангелами специально для маек без рукавов. А потому, что он на самом деле неплохой учитель. Требовательный, холодный, хитрый… но справедливый. И если он действительно воздерживается от душ, как он утверждает, он всё равно уделывает охотников направо и налево, имея в запасе лишь треть своей мощи.
Пока я наблюдаю, как он собирает вещи, мое сердце делает шокирующий, неожиданный болезненный толчок. Точно так же, как я вижу кровь в глазах демона, когда он готов поглотить душу, я вижу что-то болезненное в глазах Рида. Интересно, а не предпочел бы он подбадривать нас вместе со всеми, даже если бы мог при желании одолеть весь класс не задумываясь? Сражаться как один из хороших парней.
ГЛАВА 21
Я не из тех девчонок, что размахивают помпонами – думаю, мой темный гардероб и «лицо кирпичом», как любезно выражается Соф, говорят об этом сами за себя, – но сегодняшний матч по лакроссу, определенно, чертовски крут. Хотя, возможно, это просто потому, что обе команды состоят из сверхчеловеческих охотников, которые играют в этот и без того контактный вид спорта так, будто их накачали стероидами. Может быть, это стоило проводить в колизее.
Когда я училась в школе для девочек, единственным спортивным мероприятием, которое у нас было, был балет, во время которого мне не раз доставалось по рукам за то, что я засыпала. В свое оправдание скажу, что я выросла в Астере, в семье низшего среднего класса, где я знала о балете столько же, сколько о ядерном делении.
И снова я ловлю себя на том, что наслаждаюсь студенческим опытом, которого у меня никогда не было. Косплей под обычную студентку Харкера – не самый первый пункт в моем списке дел «выяснить-почему-мой-отец-сменил-имя-после-учебы-здесь», но пока я не заполучу ключ-карту сотрудника, у меня нет возможности попасть в архивы. Мой текущий план игры – стянуть её у какого-нибудь профессора завтра, во время офисных часов в выходные. После того как мы осмотрим комнату Китти в стиле Скуби-Ду, разумеется. Так что сегодня вечером я ничего не могу сделать на обоих фронтах, кроме как смотреть игру.
На поле внизу, среди приятной осенней прохлады, Эллиот направляет свою молниеносную скорость хищника в потрясающий захват, который приводит к очередному голу команды «Бита и Кровь». Толпа топает на трибунах, и мощь тысяч бьющих ног охотников сотрясает землю, как сейсмическое событие. Стадионные огни сияют на фоне завихрений фиолетового неба, угасающего в черноте, и я вдыхаю запах соленых закусок и свежескошенной травы, думая о своем отце. Теперь я знаю, почему это был его любимый вид спорта – он был здесь чемпионом.
София издает шумный возглас при следующем очке и вскидывает руки в воздух.
– Как ты думаешь, почему охотники так любят лакросс? – спрашиваю я её сквозь рев толпы.
София поворачивается ко мне, и я замечаю, что в какой-то момент игры она одолжила у кого-то грим, и теперь на её щеках нарисованы темно-синие полосы.
