Текст книги "Любовь по контракту, или Игра ума"

Автор книги: Карина Тихонова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц)

– Да что угодно! Я имею в виду какое-нибудь более или менее интеллектуальное развлечение.

– Я учу испанский язык, – заявила моя нанимательница.

– Браво!

Я был ошеломлен.

– А почему, испанский?

– Потому что хочу прочесть Лорку в оригинале.

Я кивнул и промолчал из вежливости.

– Я знаю, о чем вы думаете.

Она сказала это так горячо, что я сразу вспомнил интонации сына, когда он начинал отстаивать свои взгляды на жизнь.

– Вы думаете, что нет поэтов, кроме Пушкина, и зачем нужно читать чужие стихи, когда есть свои собственные. В сто раз гениальнее.

– Ну, в чем-то вы правы, – снисходительно согласился я. – С большой натяжкой. Я действительно считаю, что прежде всего нужно хорошо знать свою собственную культуру, а уж потом – все остальное.

– Вот как!

Марина посмотрела мне прямо в глаза. Она изо всех сил сдерживала рвущееся наружу торжество, и я понял, что попался.

– Скажите, – начала она вкрадчиво. – Зачем вы ездили в Лондон?

– В отпуск, – ответил я, не раздумывая.

– А почему вы проводите отпуск в чужой стране? Вы, что, так хорошо знаете Россию? Вы были во всех ее городах, областных центрах, селах и деревнях? Ладно, не будем о России, она большая. Вы Москву хорошо знаете?

– Не очень, – сознался я.

– Тогда почему вы поехали в чужую столицу чужой страны, вместо того чтобы изучать свою собственную?!

– Это совсем другое, – попробовал выкрутиться я, но чувствовал, что позиции у меня слабые. – Это вопрос географии и архитектуры...

– Ах, географии!..

Она резко развернулась ко мне всем корпусом, и одна нога в военном ботинке оказалась на диване. Я содрогнулся, но она ничего не заметила, поглощенная моим добиванием.

– Ладно. Не будем о географии. Хотя можно заметить в скобках, что архитектура тоже часть культуры. Поговорим о музыке.

Я задрал обе ладони вверх, сдаваясь.

– Вы хорошо знаете русскую классическую музыку?

– Марина Анатольевна!

– Скрябина, Лядова, Танеева, Глазунова, Мусоргского? А сколько опер у Петра Ильича Чайковского, вы знаете? Помимо общеизвестных?

– Был не прав!

– А современных российских композиторов вы слушаете? Шнитке, например? Гениальный мастер! Что из его симфонической музыки вам нравится больше всего?

– Пощадите!

– Что-то я в вашей коллекции дисков не заметила ни одного имени соотечественника, – уже смягчаясь, закончила победительница. – Про джаз умолчу из жалости.

– Был не прав! – снова признал я безоговорочно. – Сморозил глупость. Простите.

Она торжествующе шмыгнула носом и громко отхлебнула из чашки. Расслабилась; значит.

– То, что Пушкин – гений, понятно и без нас. Настолько понятно, что даже говорить об этом уже неприлично. И я, представьте, знаю его наизусть. Практически всего.

– Да? – удивился я.

– Да! А вы думали, я читала одного Вудхауза?

Она подняла и предъявила мою книжку с закладкой, как последнюю улику.

Я сконфуженно почесал кончик носа и объявил:

– На обе лопатки. Нокаут... А вы молодец! – продолжил я, с одобрением разглядывая свою визави. – С такой хваткой вам надо было идти на юридический. Из вас бы вышел отличный прокурор. Или отличный адвокат.

– А что, их в вашем рэкете не хватает?

– Я сказал, отличный, – напомнил я. – Их всегда не хватает. Кстати, о рэкете. Я сегодня заезжал по своим адвокатским делам в ваш медицинский кабинет. Вы его закрываете?

Она пожала плечами.

– Естественно! Кому он нужен без Вацлава?

– А передача?

– То же самое.

– Значит, фонд тоже закроете?

Она немного помолчала, хмуря брови. У нее были прелестные брови «домиком». Не знаю, природное везение или достижение современных методов коррекции.

– С фондом пока неясно, – неохотно ответила она. – Возможно, продадимся подороже, возможно, будем сотрудничать с другой коммерческой структурой... От налогов уходить всем нужно. Посмотрю. Не решила пока.

Я немного помолчал, любуясь ее деловой хваткой. Что ни говори, люблю стервозных дам!

Поймите правильно. Под словом «стервозные» я разумею вовсе не скандальных истеричек. Совсем наоборот. Я имею в виду женщин, которые знают, чего хотят, и умеют этого добиваться. Таких, как Марина Анатольевна.

– Вы теперь состоятельная женщина и можете сами выбирать себе занятие, – заметил я. – Чего вы хотите?

Она приоткрыла рот и тут же себя одернула. Недоверчиво поиграла бровями, потом просветлела и ответила:

– Выучить испанский!

Ясно. Круг замкнулся.

– Давайте не будем о делах, – предложила Левицкая. – Мне это днем надоедает. У вас что есть из высокоградусного?

– Что? – не понял я.

– Я спросила, что у вас имеется в наличии из спиртных напитков? – перевела вопрос гостья. – Что-нибудь имеется, я надеюсь?

Я встал с дивана и в некоторой растерянности отошел к холодильнику. Насколько я помню, там оставалось полбутылки вина с того вечера, когда у меня было свидание с дамой. Господи, когда же это было? Я посчитал и испугался. Наверное, мой ребенок прав. Я старик. Только старики умеют так долго обходится безо всякой личной жизни.

Я открыл холодильник и вытащил бутылку. Посмотрел на свет. Да, не густо.

– Вот, – сказал я стыдливо и подал бутылку даме. Левицкая прищелкнула языком. Не знаю, что она хотела этим сказать. Лично я воспринял этот звук, как неодобрительный.

– Давайте сбегаю в магазин, – заволновался я. – Извините меня, я не думал...

– Сядьте, – спокойно прервала меня мадам начальник. – Я не алкоголичка, но дома всегда держу бутылку хорошего вина. На экстренный случай.

Немного посверлила меня строгим взглядом и внезапно смилостивилась:

– Не надо сейчас никуда бегать. Этого достаточно.

Я присел на край дивана покорно, как Бобик. Не могу сказать, что меня радует, когда женщина перехватывает инициативу, но сегодня я так морально выдохся, что готов был сдать позиции кому угодно. До определенного рубежа, если вы меня понимаете.

Левицкая прочитала этикетку и недоуменно подняла брови.

– Это покупали вы?

Я кивнул и замер в предчувствии следующего разноса.

– Совсем неплохо, – похвалила она внезапно, и я расцвел, как ученик, ожидавший вызова родителей, а вместо этого получивший пятерку.

– Я не разбираюсь в винах.

– Тогда принесите бокалы.

Я вернулся на кухню и выбрал два изумительных венецианских бокала на тонких длинных ножках. Ситуация начинала меня волновать. Мне уже не хотелось, чтобы гостья меня покинула. Хотя, надо признаться, стремительное сближение тоже не входило в мои планы. В чем-чем, а в таких делах я – консерватор в квадрате. Даже в кубе. Мне нужно какое-то время, чтобы привыкнуть к женщине, прежде чем захотеть ее. Во всяком случае, так я думал раньше, но не особенно трусил. Я считал, что сумею удержать ситуацию в тех границах, которые сам определю.

«А бокалы выбрал парадные», – ехидно подколола совесть. Я снова шикнул на нее и вернулся к столу.

– Какая красота!

Левицкая взяла бокал за узкую ножку и подняла к свету. Узорное стекло сверкнуло бриллиантовой радугой.

Она поставила бокалы на стол и осторожно, не взбалтывая осадок, разлила вино.

И тут я осмелился проявить инициативу. Решительно встал, подошел к выключателям и пощелкал ими. Яркий верхний свет погас. Взамен вспыхнула декоративная колона за телевизором и засыпала комнату разноцветными маленькими пятнами.

«Что ты делаешь!» – последний раз отчаянно воззвало ко мне благоразумие и утонуло, не успев договорить. Но я все еще был уверен, что держу ситуацию под контролем.

Смейтесь, дамы! Вы имеете на это полное право!

На всякий случай я немного постоял на месте. Мои инициативы так часто бывали наказуемы, что я ожидал недовольного восклицания. Но его не последовало. Я опустил руку и оглянулся на гостью.

– Ну, что же вы? Возвращайтесь!

Не знаю, почему меня так зацепило это слово. Не то, чтобы мне его не говорили раньше. Но ни в чьем исполнении оно так не будоражило душу, как в устах двадцатипятилетней девочки с недоверчивыми старческими глазами.

Я вернулся и сел на диван. В горле пересохло. Гостья протянула мне бокал, и я нечаянно коснулся ее пальцев.

– Давайте выпьем без тоста, – предложила она.

– Так пьют только за покойников.

– Да?

Левицкая немного подумала и предложила:

– Тогда давайте так. Каждый задумает про себя то, за что хочет выпить. Я выпью, чтоб сбылось ваше желание, а вы – мое. Да?

– Да! – хрипло ответил я.

Марина поднесла свой бокал к моему. В слабом свете разноцветных ламп она стала выглядеть старше.

– Подождите, еще не загадала.

Со мной было проще. Желание пришло само собой, но я сильно сомневался в его выполнении.

Наконец, она кивнула и легко дотронулась своим бокалом до моего. Тонко запело кружевное венецианское стекло. Я поднес бокал ко рту и сделал маленький глоток.

Вино обожгло душу холодным пламенем. Я осторожно поставил бокал на столик и откинулся на диванную спинку. Во рту запахло виноградом, по жилам заструился горячий и чистый сок. Мне стало так хорошо, как будто я после долгого трудного путешествия, наконец, вернулся домой.

– Почитайте мне что-нибудь, – попросил я гостью.

– Что?

– Не знаю, что угодно. Лорку.

Вообще, я не люблю, когда стихи читают дилетанты. Но сейчас готов был принять любое, самое примитивное исполнение. Я не сомневался, что Марина выберет что-нибудь из любовной лирики. Но она снова меня удивила.

 
Севилья – башенка в зазубренной короне,
Севилья ранит, Кордова хоронит.
Севилья ловит медленные ритмы,
И, раздробясь о каменные грани,
Свиваются они, как лабиринты,
Как лозы на костре. Севилья ранит.
 

Она читала, почти не изменяя интонацию. Но в монотонности ее голоса была своя прелесть. Она будто давала мне самому возможность придумать, как расцветить красками строгую форму рисунка. Кордова... Удивительно красивое название... Почему я так мало знаю об Испании?

 
...Ее равнина, звонкая от зноя,
Как тетива натянутая стонет
Под вечно улетающей стрелою
Гвадалквивира. Кордова хоронит.
 

В отпуск я теперь поеду в Испанию. И не в Мадрид. И даже не в Севилью. Поеду в город с таким потрясающим названием: Кордова. И возможно, поеду не один.

 
...Она смешала, пьяная от далей,
В узорной чаше каждого фонтана
Мед Диониса, горечь Дон-Хуана.
Севилья ранит. Вечна эта рана.
 

– В каком году он умер? – спросил я, не открывая глаз, когда она умолкла.

– Его расстреляли во время переворота Франко.

– Сколько ему было?

– Тридцать восемь.

Господи! Ему было тридцать восемь! А он успел сделать столько, что остался великим национальным поэтом до самой смерти, и даже после нее. И всегда будут находиться люди, мечтающие выучить испанский язык только потому, что на нем писал, говорил и думал Лорка. Мужчина, младше меня нынешнего на три года. Я вздохнул.

– Почитайте еще.

Марина немного повозилась на диване, устраиваясь поудобней. Я сильно подозревал, что она уложила ноги в армейских ботинках прямо на диванное покрытие, но даже ухом не повел. Мне уже было на это наплевать.

 
...Мать Гюго читала.
Догорал на крыше
Черный ствол каштана...
 

Где-то в самой глубине памяти смутно мелькнуло видение женщины с огромной книгой сказок братьев Гримм. Куда я дел эту книгу? Кажется, ее забрал Дэн. Там были такие картинки...

 
...Словно рыжий лебедь, выплывший из тины,
Умирало солнце в сумерках гостиной...
 

Слова падали, как дождь с небес после долгой засухи, и душа жадно впитывала драгоценную влагу. Я слушал дробящиеся рифмы чужестранной, но не чуждой поэзии и видел чеканную пластику строгого ритмического танца. Сдержанная страсть арабских напевов волной обрушивалась на каменную стойкость древней культуры кельтиберов и рассыпалась таким немыслимым сверкающим каскадом, что по коже бегали мурашки восторга и ужаса. Две взаимоисключающие культуры, две противоположные религии, два мира, Восток и Запад, столкнулись на этой земле, но не разрушили друг друга, а породили ослепительно красивое дитя – испанское искусство. И ни одна страна не сохранила так бережно все лучшее от предшествующих миров, давно унесенных ветром.

 
...Будние дни меняют кожу, как змеи.
Праздники не поспевают.
Не умеют.
 

Я куплю его книгу. Каким же идиотом, наверное, я выглядел, когда априорно рассуждал о вещах, которых не знаю. И как многого я мог лишиться в своем снобизме!

 
...Праздники ведь признаться, очень стары.
Любят в шелка одеваться,
И в муары...
 

Я рывком оторвался от спинки дивана и посмотрел на гостью. Марина сидела напротив меня, вытянув ноги. Глаза полузакрыты, на лице мягкая, нежная усмешка. Мое движение напугало ее, и она остановилась

– Устал?

– Нет. Продолжай.

Она сказала мне «ты». И я ей тоже. И это получилось так естественно, как будто мы знакомы много лет.

 
...И тополя уходят.
Но след их озерный светел.
И тополя уходят.
Но нам оставляют ветер.
 

Теперь я, не отрываясь, следил за движениями ее губ. Движения были медленными и завораживали, как танец змеи. Иногда она чуть улыбалась, и за губами сверкала ровная влажная полоска зубов.

 
...А он умирает ночью, обряженный черным крепом,
Но нам оставляет эхо, плывущее вниз по рекам...
 

Ее ровный голос плел кружево слов удивительной красоты, И я шевелил губами, повторяя рисунок. В горле у меня мучительно пересохло, но я скорее умер бы, чем порвал тонкую ниточку, протянувшуюся между нами. Тело давно затекло, а я все сидел неподвижно, как сфинкс, и только еле-еле шевелил губами, жадно разглядывая ее рот. И когда ожидание стало невыносимым, как боль, она оборвала узор на середине. Встала, подошла, взяла в руки мое лицо и заглянула мне прямо в душу. Темные зрачки затянули в себя, как водоворот, и я почувствовал, что падаю куда-то с ужасающей быстротой. Грудь сотрясало хриплое и тяжелое, как у астматика, дыхание, но я не шевелился, только мучительно ждал того единственно правильного шага, который должна была сделать она сама. И когда ее губы соприкоснулись о моими, пришло облегчение. Я застонал, и голова выключилась. Как перегоревшая лампочка...

– Который час?

Я осторожно освободил руку из-под ее головы, пошарил по тумбочке и наткнулся на часы. Включил подсветку и вгляделся в циферблат.

– Три.

Мы лежали на кровати в спальне. Я не задернул шторы, и неоновый свет уличной рекламы переливался на светлой занавеске.

Маринкина голова шевельнулась рядом с моим плечом, и я приподнял ее, чтобы снова подложить руку. Марина уткнулась носом мне в шею и легко вздохнула.

– Ты порвал мне шнурки на ботинках, – пожаловалась она шепотом.

– Я куплю тебе новые.

– Шнурки?

– Ботинки.

Марина приподнялась на локте и заглянула мне в лицо. Не знаю, что ей удалось увидеть. Я видел только темный овал, окруженный спутанными волосами.

– Мне эти нравятся!

Я засмеялся. Я был так счастлив, что готов был соглашаться с ней во всем. И не только по дипломатическим соображениям. Что такое ботинки, в конце концов? И что с того, что они мне не нравятся? Вчера не нравились, а сегодня нравятся...

– Хорошо. Я куплю тебе такие же ботинки. Только не одевай их на свидания.

– Почему?

– Потому, что легче умереть, чем их расшнуровать.

– Ну и не расшнуровывал бы, – заметила она непоследовательно. Засмеялась и упала на кровать. – Даже сексуальней. Ты «Плейбой» смотришь? Так девочек и фотографируют. В ботинках.

– И без штанов, – напомнил я. – Без ботинок с тебя джинсы не слезали. Я, что, и их должен был порвать?

Она снова засмеялась.

– Я не представляла себе, что ты такой тигр.

– Я тоже, – ответил я сконфуженно.

– Не ври!

Я промолчал, хотя сказал чистую правду. За сегодняшний вечер я узнал о себе больше, чем за всю благопристойную предыдущую жизнь. И то, что я узнал, меня напугало.

– У тебя есть кто-нибудь? – снова спросила она шепотом.

– Ничего постоянного, если ты об этом. А у тебя?

– Ничего постоянного, если ты об этом.

Один-один. Я снова пошарил по тумбочке и включил лампу.

– Ты чего?

– Ничего. Просто хочу на тебя посмотреть.

Она не ответила. Я приподнялся на локте и повернулся к Марине. Стащил с нее одеяло и медленно провел рукой по гладкому молодому телу. Таких женщин во времена моей юности называли девушка-гитара. Узкая талия и красиво расширенные бедра. Стройные сильные ноги, выточенные природой до умопомрачительного совершенства.

– Тебе не холодно?

– Нет.

Я снова поднял ладонь вверх, к молодой твердой груди с маленькими упругими сосками. Погладил прямые плечи, высокую шею... Она, как кошка, задрала подбородок, вздохнула и закрыла глаза. Я откинул волосы с гладкого лба, наклонился и осторожно коснулся его губами. Марина открыла глаза и серьезно посмотрела на меня. Прежнее недоверчивое выражение исчезло из ее глаз и мне это понравилось.

– Ты так на меня смотришь...

– Как? – спросил я.

– Как волк на своего детеныша. Как будто вылизать хочешь. Или съесть.

– Я тебя не съем, – пообещал я. И добавил:

– Ты такая красивая...

– Ты сейчас тоже хорошо выглядишь, – милостиво похвалила Маринка.

– А обычно?

– Обычно – как елка.

– Такой зеленый?

– Такой колючий!

Я со смущением потрогал подбородок. Действительно, как елка.

– Я тебя поцарапал?

Она рассмеялась:

– Да не в этом смысле!

Я выключил свет и снова откинулся на подушку. Она, наверное, решила, что я обиделся. Придвинулась ближе и обхватила меня одной рукой.

– Извини...

– Господи, за что?

Марина не ответила. Я упорно просунул руку под ее голову. Мне все время хотелось ощущать ее тело в кольце собственных рук. Не в наручниках, а в нательниках. Господи, ну и романтические аналогии! Профессиональная болезнь, наверное.

Так мы и лежали в полудреме, тесно прижимаясь друг к другу. Пришло счастье и остановило время.

Вдруг она завозилась, оттолкнула меня и приподнялась.

– Что случилось?

– Мне пора.

– Что?!

Я снова включил лампу и сел на кровати. Марина быстро подбирала с пола разбросанную одежду. Она упорно избегала моего взгляда, а я не мог ничего сказать, потому что не понимал, что происходит. Все так же, не глядя, она собрала свои вещи и исчезла в ванной. Послышался шум воды. Марина смывала с себя все, что связывало нас несколько коротких часов. Я горько рассмеялся и с силой стукнул себя кулаком по голове.

А ты чего ждал, дубина? Раскис, размяк, разнежился... А у девочки просто было романтическое настроение, вот ты под руку и подвернулся. И следующему мужчине она наверняка скажет то, что и тебе. Ничего постоянного....

«Нет, неправда. Она не притворялась, – строго заявил внутри голос, которого я прежде не слышал. Адвокат, так сказать. – Так притворяться невозможно».

«Все возможно, – насмешливо откликнулся второй, циничный собеседник. – Она ведь женщина».

Я стиснул виски двумя руками. Кажется, меня можно поздравить с раздвоением личности.

Щелкнула задвижка в ванной, и Марина появилась на пороге. Одетая, причесанная, очень приличная.

Я опустил руки и посмотрел на нее.

– Я пойду, – сказала она полувопросительно, полуутвердительно. На мгновение взглянула мне в лицо и тут же отвела взгляд.

Я промолчал. Поднял с пола полотенце и завернулся в него. Нагота, такая естественная пять минут назад, теперь меня тяготила.

Гостья открыла дверь и вышла из спальни. Я шел следом, как потерявшаяся собака.

– Как ты доедешь? – спросил я хрипло.

– Как – нибудь...

– Это опасно. Давай вызовем такси.

Она пожала плечами, глядя в пол. Я достал блокнот, сверился с записями и набрал нужный номер. Поговорил с диспетчером и проинформировал:

– Машина придет через десять минут.

– Спасибо.

Не ответив, я ушел в ванную и надел халат. Немного постоял перед зеркалом, разглядывая свое отражение, и отвернулся. Мне было стыдно за себя.

Вот все и кончилось. Как говорит Дэн, трахнулись и отряхнулись. Только такой идиот, как я, мог парить над облаками от случайно привалившего счастья, одноразового, как презерватив. Что ж, по крайней мере, у меня не осталось никаких иллюзий. Лучше уж так, чем по-другому.

Скрипнула дверь ванной, и я оглянулся. Марина стояла рядом и смотрела на меня с каким-то побитым, несчастным выражением.

– Пришла машина? – спросил я спокойно.

Она помотала головой.

– Чай, кофе? – предложил я любезно. – Кажется, есть сок...

Она, без слов, дернула за пояс халата, и я чуть не упал, поскользнувшись на влажном полу. Судорожно ухватился за нее, и Маринка крепко прижалась ко мне всем телом. Я осторожно положил руки ей на плечи и отодвинул от себя. Приподнял подбородок и попытался заглянуть в виноватые опущенные глаза. Что-что, а играть с собой я не позволю. По крайней мере, на это моей гордости хватит.

– Я что-то сделал не так? – тихо спросил я.

– Нет.

– Тогда в чем дело?

Марина молча смотрела на меня. Она выглядела такой несчастной, что мне немедленно захотелось ее обнять. Но я себе этого не позволил.

– Дело не в тебе. Дело во мне.

– Тебя кто-то ждет?

Она насмешливо фыркнула:

– Ни о чем другом мужчины думать не в состоянии!

– Не обобщай.

– Прости.

Время начало набирать обороты. Сейчас раздастся звонок таксиста, а я так ничего и не понял.

– Мы больше не увидимся? – спросил я с мучительно дающимся спокойствием. И уточнил:

– Как сегодня.

– Я позвоню тебе, – ответила Марина сразу.

– А мне нельзя тебе звонить?

– Пока не надо.

И добавила:

– Я не играю с тобой. Просто не могу всего объяснить. Обними меня, пожалуйста.

Я притянул ее к себе и вздохнул. Почему женщины так любят создавать сложности на пустом месте? Им, что, мало имеющихся?

– Мне было так хорошо...

Ее голос уходил в толстую ткань халата, как под воду. Я чувствовал теплое дыхание на своем плече, когда она говорила. Мне стало немного легче, но обида по-прежнему сидела занозой в сердце. Я молча погладил ее волосы и осторожно поцеловал теплую макушку. От Маринки пахло детским чистым запахом, как от сына.

Зазвонил телефон, и мы вздрогнули.

– Это таксист...

– Да.

Она побежала в комнату и сняла трубку. Я снова пошел за ней, как болонка.

– Он внизу, – сказала Марина, положив трубку.

– Позволь мне довезти тебя до дома, – попросил я. – Заходить не буду.

– Не надо. Я позвоню.

Марина быстро влезла в ботинки с порванными шнурками, которые торчали на ногах широкими неряшливыми раструбами. Мне снова стало стыдно.

– Прости за обувь. Я куплю тебе новую, если, конечно, ты позволишь.

Она ничего не ответила и достала из шкафа куртку. Влезла в нее и повернулась ко мне. Я подошел. Марина без колебаний обняла меня и поцеловала в губы долгим, рвущим душу поцелуем.

– Вернись, – не удержался я, проклиная собственную слабость. – Хотя бы за ботинками.

Она кивнула, открыла дверь и побежала по лестнице вниз. Я еще немного постоял за дверью, цепляясь слухом за удаляющиеся шаги. Почему-то мне казалось, что я их слышу в последний раз.

Заснуть мне так и не удалось. Постель пахла непривычным женским запахом, и этот запах вызывал невеселые мысли. Я долго крутился вдоль и поперек широкой кровати, пока яркое весеннее солнце не сделало мои попытки уснуть безнадежными. Поднялся злой, раздраженный и поплелся в ванную. Как назло, день был выходной, и занять себя мне было практически нечем.

Я тщательно побрился, надел чистую рубашку и новые джинсы. Немного постоял над постелью, размышляя, сменить белье с волнующим меня запахом или нет. Решил сменить. Достал из бельевого шкафа чистый комплект и принялся яростно сдирать простыню и пододеяльник. Ободрал и вдруг прижал его к носу. Знакомый острый запах ударил обоняние – и я присел на разворошенную кровать, судорожно вздыхая. Черт, что со мной?!

Отбросил комок ткани в сторону и принялся методично и аккуратно застилать постель свежим бельем. Закончил, полюбовался и оттащил старый комплект в ванную. Сунул в машину, засыпал порошком и включил нужный режим. Потом пошел в гостиную и принялся уничтожать следы вчерашней слабости. Первым делом вымыл бокалы и сунул их в сушку. Перемыл чайную посуду, выбросил вчерашнюю заварку и сварил себе кофе. Аккуратно вытер журнальный стол и оглядел комнату еще раз. Все в порядке. Никаких следов не оставалось.

«Ой-ли? – подколол меня ехидный голос внутри. – Так уж и никаких?»

Я налил себе кофе в большую кружку и, не разбавляя молоком, попробовал на вкус. Гадость какая. Насыпал две ложки сахара и снова попробовал. Ну вот, это уже лучше. Хорошо, что Дэн не видит. Перед сыном я держу марку человека, ведущего здоровый образ жизни и соответственно питающегося.

Сделал себе пару бутербродов и присел за стойкой, мрачно пережевывая кусок. Тишина давила невыносимо, и я включил маленький кухонный телевизор. Он с готовностью расцвел какой-то идиотской утренней викториной.

Несколько минут я бесцельно шарил по каналам, послушал утренний выпуск страшилок, то есть новостей, и выключил телевизор.

Сидеть дома было невозможно. Что если заняться каким-то делом? Например, позвонить своей бывшей пассии по поводу квартиры для Юльки. Через несколько дней квартира уже понадобится.

Я достал свой старый потрепанный блокнот и несколько минут вспоминал, на какую букву записан телефон дамы. Полистал странички, нашел знакомый номер и набрал его.

Мы расстались почти два года назад по той простой причине, что Наташке хотелось замуж, а мне не хотелось жениться. Ни на ней, ни на ком вообще. Расстались вполне цивилизованно, она даже заняла у меня денег на ремонт. По-моему, это самый объективный показатель хороших отношений.

– Алло!

Голос у пассии совсем не изменился. Только стал еще жизнерадостней. Именно это ее качество мне нравилось больше всего. Я-то по натуре человек угрюмый.

– Привет, Наташ.

– Никита!

Она обрадовалась так искренно, что я немного испугался. Может, рассчитывает на продолжение отношений? Но я ошибался. Вдалеке послышался детский плач, и она торопливо попросила:

– Подожди немного.

Я остался с трубкой возле уха. В отдалении началась веселая возня, послышались мягкие уговоры и плач стих. Раздались приближающиеся шаги, и Наташа вполголоса сказала:

– Все, угомонила. Я потихоньку буду, ладно?

– Кто у тебя? – поинтересовался я.

– Дочка. Танька.

– Здорово! – позавидовал я.

– Да тебе-то чего? Сын уже, небось, жениться собирается?

– Пока нет, слава богу.

Мы еще немного поговорили о том, о сем, и я изложил свою просьбу.

– Никит, – сказала она озабоченно. – Ты же понимаешь, я давно не работаю...

– Но какие-то зацепки у тебя остались?

– Остаться-то остались... Только кто ж захочет сдавать квартиру уголовнице?

– Во-первых, ее пока не осудили. И она такой же гражданин своей страны...

– Да понимаю я! – нетерпеливо перебила Наташка. – Это с юридической точки зрения. А я говорю – с обывательской.

Я задумался.

– Ну, давай снимем квартиру на мое имя.

– А ты согласишься?

– Конечно!

– Все тот же рыцарь, – насмешливо сказала Наташка и велела. – Ладно. Наведу мосты. Сиди возле телефона, тебе перезвонят.

– Спасибо.

– Не за что. Только девочек отблагодарить придется.

– Ста долларов достаточно?

– И все такой же щедрый, – подвела итог моя бывшая пассия и положила трубку.

Я снова включил телевизор и попытался вникнуть в происходящее. По-моему, играют в «балду». Так, во всяком случае, называлась эта игра тридцать лет назад. Сомнительной ее делал только возраст участников: от пятидесяти и выше. Вопрос, очевидно, был высшей категории сложности, и участники мялись в затруднении. Нужно вспомнить фамилию заведующей культмассовым сектором из «Собачьего сердца» Булгакова. Я немного напрягся. Так, как они представлялись профессору Преображенскому?

Пеструхин, Жаровкин и Вяземская. Почему-то у дамы с пролетарскими замашками была явная княжеская фамилия. Я быстро подсчитал буквы. Да, все правильно.

Снова зазвонил телефон, и я снял трубку.

– Да!

– Пап, привет.

Голос у сына был просительный и я насторожился:

– Нет!

– Что нет? – не понял он.

– Все нет, что ты попросишь!

– Ты чего, не выспался? – спросил сын озадаченно.

Я стиснул зубы и посчитал до пяти.

– Ладно, говори.

– Па, давай ты сам сегодня за моими вещами съездишь... Подожди, дослушай! Нас с Машкой ее предок с утра прямо в институт привезет. К первой паре. Давай, а?

– Нет! – сказал я непреклонно. – Постеснялся бы! Мать твою сумку будет собирать, а отец ее перетаскивать с места на место! Это нормально?

– А чего такого?

– Чтоб дома был не позже семи, – коротко приказал я. – И матери сам позвони.

– Ладно-ладно, – заворчал ребенок, как обиженный щенок. Помолчал и спросил:

– Ты чего такой дерганый?

– Работа не ладится, – коротко ответил я и дал отбой.

Но не успел я положить трубку на место, как телефон зазвонил снова.

– Я все тебе сказал! – заявил я трубке в повышенном тоне.

– Это я...

У меня перехватило дыхание, но я справился.

– Как ты доехала?

– Нормально.

Марина немного помолчала и спросила:

– Ты выспался?

– Выспался, – соврал я. – А ты?

– А я нет.

– Тогда спи.

Она снова помолчала и неуверенно предложила:

– Может, увидимся сегодня? Хочешь?

Я проглотил комок в горле. Снова игры?

– Хочу, – ответил я осторожно.

– Во сколько?

– Давай часа в четыре. Мне сейчас должны звонить по поводу квартиры для Юли. Она на этой неделе выйдет под залог, а жить ей негде. Просила что-то подыскать.

– Хорошо. Где?

– Все равно.

Маринка подумала и предложила:

– Ну, тогда давай прогуляемся. Я люблю район Университета.

– Ладно. Только я сегодня за руль не сяду. Не выспался.

Она насмешливо фыркнула, и я вспомнил, что минуту назад утверждал совершенно обратное.

– В четыре. Возле метро. Выход возле рынка, там, где трамвайные пути. Знаешь?

– Знаю, – ответил я, ощущая, как колотится сердце.

– Ну, пока.

– Пока.

– Целую, – неожиданно сказала Марина, и мне в ухо полетели короткие гудки.

Я положил трубку на место. У меня свидание. Умереть от смеха можно. Дэн, во всяком случае, точно бы умер.

Снова зазвонил телефон, и я поспешно схватил трубку, смутно надеясь, что Марина забыла что-то сказать. Но это была незнакомая мне девица.

– Никита Сергеевич?

– Да.

– Я звоню по просьбе Наташи.

– Да-да, слушаю вас.

– Нет, это я вас слушаю, – заявила девица. – Объясните, что вы хотите и в каких пределах. И на какой срок.

– Мне нужна однокомнатная квартира. Месяца на два. Я прописан в Москве, деньги заплачу вперед.

– Прекрасно. Район?

– Все равно.

– По деньгам – не все равно, – резонно возразила собеседница. – Вам нужно платить четыреста долларов в месяц?

– Господи! Я просил однокомнатную квартиру.

– Вот я и объясняю. Однокомнатные квартиры идут в среднем от двухсот пятидесяти до четырехсот. Если близко к метро и с евроремонтом. Вам для чего? Для деловых целей? Или?..

Она сделала паузу. Я вздохнул. Наверняка Юльке не понравится, если от ее двух тысяч долларов ничего не останется еще до суда. Нужно постараться максимально сохранить девочке ее деньги. Ей ведь не на кого рассчитывать.

– А подешевле вариантов нет?

– В Москве – нет. Можно посмотреть в ближайшем Подмосковье.

– Посмотрите, пожалуйста. Я бы хотел определиться прямо сегодня.

– Хорошо. Я перезвоню через десять минут.

Я положил трубку и пошел в библиотеку. Достал из сейфа всю наличность и пересчитал. Тысяча восемьсот. Значит, так. Четыреста долларов, примерно, на квартиру. Это за два месяца, включая благодарность для девочек. Из оставшихся денег возьму долларов триста. Надо купить Маринке ботинки взамен порванных. Ну, и культурная программа... Не знаю, что она предпочтет.