Текст книги "Любовь по контракту, или Игра ума"

Автор книги: Карина Тихонова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц)

– Значит, она была способной девочкой?

Она замялась и дипломатично ответила:

– Скорее, усидчивой...

– Понятно. Расскажите мне о ней подробней. Какой у нее был характер, какие подруги, ладила она с одноклассниками или нет, какие предметы любила больше всего...

– А за что она оказалась... там? – вдруг перебила меня учительница.

Смягчить известие было невозможно, и я прямо ответил:

– За убийство.

– Убийство!

Валентина Ивановна сорвалась с места и быстро отошла к окну. Немного постояла спиной ко мне, успокоилась и развернулась:

– А кого она....

И Валентина Ивановна запнулась, не в силах выговорить страшное слово.

– Она убила мужчину, который хотел ее бросить.

– Слава богу! – выдохнула женщина, и я невольно изумился ее облегчению.

– Не знаю почему, но я решила, что она убила свою мать, – сказала женщина виноватым тоном.

– Неправда. Вы знаете почему.

Она быстро взглянула на меня и подавленно кивнула головой.

– Вы правы. Знаю. Честно говоря, я сама иногда хотела ее убить. Есть такие женщины, которых надо лишать материнства за фарисейство и ханжество. Ее мать – из таких...

Она протерла очки и снова одела их.

– Юля была страшно забитой девочкой. Это очень опасно, когда ребенок вынужден все время подавлять свои эмоции. Он становится похож на пружину: гнешь, гнешь, а потом она вырывается из рук и снова распрямляется. Но при этом распрямляется с такой силой, что может серьезно поранить того, кто гнул. Понимаете?

Я кивнул.

– Юле запрещалось все. Иметь подруг, ходить в брюках, участвовать в школьной самодеятельности, задерживаться после уроков... Она никогда мне этого не говорила, но, по-моему, ее дома били.

– За что? – спросил я. – Ей же все запрещалось!

– Ну, повод всегда найдется. Например, за четверки... А четверок у нее было много. Я же говорю, она не была особенно одаренной девочкой, просто много и добросовестно занималась.

– А что ей еще оставалось делать? – пробормотал я себе под нос.

– Вот именно. Мало того, что она ни с кем не общалась ни в школе, ни во дворе, мать требовала, чтобы девочка носила невероятно уродливую одежду. Какие-то бесформенные платья, чуть ли не до пят, вытертые лоснящиеся юбки с жуткими свитерами... Над ней все смеялись. Дети очень жестоки в этом отношении, а Юля служила в классе объектом постоянных острот.

Она немного подумала и продолжила:

– Представьте мое изумление, когда через год после выпуска я встретила Юлю в городе и не узнала ее. Она сама подошла, поздоровалась, назвала себя, и я просто онемела. Юлька в облегающих джинсах! В фирменной майке! С хорошим макияжем, с симпатичной сумкой!

Она покачала головой.

– Что-то было не так. Сначала я за нее порадовалась, но потом она попросила меня не говорить родителям, если я их увижу, в каком виде она была. Сказала, что ей не дают нормально одеваться, а она устала быть пугалом для всех молодых людей ее возраста. С одной стороны, понятно, а с другой...

Валентина Ивановна немного замялась, но пересилила себя и откровенно спросила:

– На какие деньги она все это купила? Я спросила, работает ли она, и Юля ответила, что нет. Сказала, что готовится к поступлению в мединститут и занимается с репетитором. Вот и все. Я постеснялась устраивать ей допрос, но неприятный осадок на душе остался. Больше мы не виделись.

Я побарабанил пальцами по столу. Неприятная догадка, что и говорить. Особенно в нашем положении.

– Так вы считаете, что она... Как бы это сказать... Зарабатывала на тряпки самым простым способом?

– Это не самый простой способ, – строго поправила меня учительница и покраснела. – Это самый простой способ только для того, чтобы потерять самоуважение. Да, я опасалась, что Юля пошла неправильным путем, но точно ничего не знаю. Знаю только одно: ее мать никогда в жизни не купила бы ей такие вещи. А отец вообще не в счет. Он за всю свою семейную жизнь права голоса ни разу не имел.

Я мысленно посчитал. Выходит, что Юля начала носить хорошую одежду и пользоваться хорошей косметикой еще до встречи с Вацлавом. Сейчас ей двадцать два. С Левицким она познакомилась год назад. А со своей классной дамой встретилась три года назад. Интересно, кто тогда оплачивал модные тряпки?

– Может, у нее был парень? – предположил я. – Молодежь сейчас рано начинает зарабатывать деньги. Возможно, он ей помогал.

– Я об этом думала, – ответила Валентина Ивановна. – Понимаете, если бы речь шла не о Юле, а о другой девушке, я бы не усомнилась. Но Юля ни с кем не общалась за те годы, что была у меня на глазах. Говорю вам, она была самым забитым существом на свете. Бежала домой сразу после уроков, и не дай бог, если опоздает! Я уж не говорю о том, что никакого интереса для своих сверстников она не представляла. Не могу допустить, чтобы сразу после школы она легко познакомилась с молодым человеком и начала вести нормальную жизнь.

– А представить, что такое забитое существо сразу после школы шагнуло на панель, вы можете?

Она посмотрела на меня с изумлением.

– Вы адвокат?

– Адвокат.

– Тогда почему задаете такие очевидные вопросы? Кто же еще стоит на панели, как не несчастные забитые девочки из неблагополучных семей? А Юля из такой семьи, хотя родители не алкоголики и не наркоманы. На улицу попадают девчонки, которые никому не нужны. Прежде всего своим близким. Поэтому я так и подумала.

Она немного помолчала й объяснила:

– Поймите, я не осуждаю. Просто мне ее жаль.

Я принял информацию к сведению.

– Скажите, а подруг Юли вы не знаете?

– Школьных у нее не было, – решительно ответила Головлева. – Может, во дворе.... Хотя сомневаюсь.

Она посмотрела на часы и встала.

– Извините, через три минуты звонок. Мне пора.

– Спасибо вам за разговор, – ответил я и тоже поднялся. – Вы придете в суд, если мне понадобится ваша помощь?

– Конечно! – не раздумывая, ответила учительница. Подошла к двери и снова повернулась ко мне.

– Ее кто-нибудь навещает?

– Нет.

– Так я и думала, – тихо сказала Валентина Ивановна. Снова посмотрела на меня и спросила:

– А мне разрешат ее навестить?

– Думаю, да, – осторожно ответил я.

– А посылку как передать?

Зазвенел звонок. Я достал свою визитку с номерами телефонов и протянул Головлевой.

– Позвоните мне домой. Я вам все подробно объясню.

– Спасибо.

– Это вам спасибо.

Она взяла визитку, еще раз кивнула мне на прощанье и вышла из класса. Я пошел вслед за ней.

Небольшая передышка между сменами кончилась. Старая школа снова наполнилась визгом, криками, беготней, шумом, гамом... По коридору носились наперегонки мальчишки, девчонки сидели на подоконниках и судачили о своем, о девичьем. Я с любопытством оглядел нынешних тинейджеров.

Они совсем не похожи на моих одноклассников. Дело даже не в том, что исчезла из обихода старая добрая школьная форма. (Хотя мне очень жаль, что она исчезла.) У них были другие лица. Не детские. И разговоры, обрывки которых я невольно слышал, совершенно не походили на наши.

Что ж, всякое предыдущее поколение, как правило, недовольно последующим. Очевидно, с этого начинается старение, а совсем не с лысины, как считает Дэн. Вообще-то, для него старость автоматически наступает после тридцати пяти, но окончательным ее показателем, сын считает плешь на голове. Почему – не знаю. Темна вода во облацех.

Я посмотрел на часы. Еще вполне можно съездить к приятельнице Юли, которую она приобрела на работе. Медсестра Верочка. Заодно посмотрю на знаменитый медицинский кабинет Левицкого.

Кабинет экстрассенса находился недалеко от станции метро «Кунцевская». От метро к старому трехэтажному зданию вела тропинка среди буйных зеленых зарослей.

Я люблю этот район. Люблю за множество парков и сквериков, да то, что там еще сохраняется некоторое подобие воздуха, за то, что рядом река и пляж, а совсем недалеко – зеленые массивы леса. Когда я покупал квартиру для бывшей жены и сына, то специально оговорил в агентстве район Крылатского. И это была чуть ли ни единственная моя инициатива, которую Алла одобрила.

Итак, первый этаж здания украшала вывеска: медицинский центр «Астрал». Я немного полюбовался на светоотражающую пленку рекламного щита перед входом с прейскурантом цен и услуг. Что ж, совсем не плохо. Тут тебе и лечебная косметология, и пластическая хирургия, и массаж, и солярий, и парикмахерская, и кафе-бар с диетическим меню. Но, как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Поэтому я открыт дверь с тонированными стеклами и вошел в холл.

Ремонт в центре был сделан солидный. Холл, выдержанный в холодных светлых тонах, поражал воображение огромными кожаными диванами, прозрачными пластиковыми столиками и необъятным аквариумом, который опоясывал всю стену по периметру. Несколько минут я молча хлопал глазами, потом немного освоился, осмелел и огляделся. Справа от входа за невысокой стойкой сидела симпатичная барышня лет, примерно, тридцати. Видимо, я был не первым посетителем, который терял челюсть от изумления. Поэтому она терпеливо ждала, когда я приду в себя и стану пригоден для общения.

– Здравствуйте! – радостно сказал я.

– Добрый день! – откликнулась барышня с еще большим энтузиазмом.

– Простите, мне нужна...

Я сверился с бумажкой.

– Вера Астратянц.

– А-а-а....

Энтузиазма в голосе барышни стало заметно меньше.

– Это в кабинет Левицкого.

– А где он?

– Прямо по коридору, – уже совсем сухо сказала девушка. И нетерпеливо добавила:

– Там табличка висит.

– Спасибо, – поблагодарил я, но она не ответила.

Недоумевая, я побрел по коридору. Почему девушка потеряла ко мне всякий интерес? Я вполне мог быть клиентом, пришедшим на укол. Кстати, об уколах. Недавно Дэн продемонстрировал мне римейк старой школьной песенки моего детства. Для тех, кто помнит: «На прививку, первый класс! Вы слыхали? Это нас!»

В современном варианте римейк назывался скромно: «Песенка начинающего наркомана». Циничное поколение пепси обыграло текст, который, надо признаться, дал повод к двусмысленности:

 
Я уколов не боюсь, если надо уколюсь.
Ну, подумаешь, укол! Укололи – и пошел.
 

Я валялся на полу и корчился от смеха. Особенно в том месте, где Дэн изображал ломку юного наркомана:

 
Отчего я встал у стенки?
У меня дрожат коленки.
 

В общем, сначала я немного порыдал от смеха, потом вытер слезы и педагогично заявил, что это самая большая пошлость, какую я только слышал. Дэн обиделся и не разговаривал со мной весь вечер, предварительно обозвав ханжой. Может, он и прав. Не знаю, хорошо или плохо, что юное поколение изучает культурное наследие по таким игривым перепевам. Помню, как-то на Горбушке мое внимание привлек текст, написанный от руки предприимчивым продавцом. Не знаю, о какой нетленке шла речь, но пояснение гласило: «Перевод Гоблина. С особым цинизмом».

А? Как вам нравится?

Тут я добрел до нужной двери с табличкой: «Кабинет нетрадиционной медицины В.В. Левицкого».

Немного постоял, рассматривая дверь, и осторожно поскребся в нее. Никто не ответил. Я толкнул дверь, и она медленно распахнулась. Я заглянул внутрь.

В комнате было пусто. Большая приемная обставлена типовой мебелью, похожей на ту, что стояла в фонде «Целитель». Стандартные шкафы из прессовки, пара кресел, диван и письменный стол. Еще одна дверь вела из приемной в смежную комнату. Очевидно, именно там Левицкий производил свои пассы над личиками клиенток.

Я вошел и огляделся. На вешалке, слева от входа, висел кожаный женский плащ и сумочка. Ничего себе беспечность!

Из соседней комнаты послышался приглушенный взрыв смеха. Я подошел к двери и распахнул ее.

Две барышни испуганно ойкнули от неожиданности. На одной из них был белый халат, и я догадался, что это и есть медсестра Вера. Вторая щеголяла в стильном брючном костюме. Очевидно, ненадежная секретарша, которой все до лампочки, поскольку она замуж выходит.

– Вам кого? – проявила запоздалую бдительность секретарша.

– Добрый день, девушки, – поздоровался я, на ходу пытаясь оценить внешность каждой. – Мне нужна Вера Астратянц.

– Это я, – испуганно сказала барышня в белом халате. Я поздравил себя с проницательностью.

– А вы кто? – напористо пошла в атаку секретарша. По-моему, Юля говорила, что ее зовут Мила.

– Меня зовут Никита Сергеевич, – представился я и сделал паузу.

– Ой, как Хрущева! – воскликнула Вера.

Я улыбнулся девичьему энтузиазму и продолжал:

– Я – адвокат Юли Барзиной.

Теперь на меня с жадным любопытством таращились обе барышни. Вера была приятной пухленькой брюнеткой с яркой внешностью восточного типа. Иссиня-черные волосы заплетены в толстую косу. Ярко-карие глаза не украшены никакой косметикой. Немного портил лицо большой толстый нос, выдававший армянскую кровь. Но вообще, девушка производила приятное впечатление своей доброжелательностью.

Вторая барышня, предположительно Мила, была ярко выраженной стервой. Хотя и привлекательной стервой, надо отдать должное. Волосы с хорошей модельной стрижкой выкрашены в пепельно-русый цвет и оттенены прядками. Очень светлые голубые глаза ярко подчеркивались пудрой цвета загара. Выглядело это сочетание на редкость эффектно, и барышня была в курсе. Красивый, тщательно накрашенный рот с пухлыми аппетитными губками. Хорошая фигура. Стильный костюм с модной вертикальной полоской. Все это вместе взятое, очевидно, и придавало девице такую уверенность в себе, которая просто сбивала с ног всех входящих.

– Как там Юля? – неуверенно спросила меня Вера и почему-то покраснела. Неужели стесняется подругу потому, что та попала в тюрьму?

– Там не курорт, – ответил я коротко.

– А как она думала? – сердито буркнула Мила. – Натворила дел, а мы теперь без работы и без денег остались! Дура!

– А вы – Мила? – на всякий случай уточнил я.

– Людмила, – строго поправила барышня, но потом махнула рукой. – А, ладно... Все Милой называют, и вы называйте.

– Спасибо. А почему вы говорите, что Юля вас без работы оставила? – заинтересовался я. – Вон у вас какой прейскурант услуг!

– Так это не у нас! – назидательно сказала Мила, широко раскрыв и без того большие глаза. – Это у клиники «Астрал» прейскурант! А мы только на Вацлаве и держались.

– Мы тут всего две комнаты арендуем, – тихо объяснила Вера. – Раньше клинике было выгодно, что к нам клиенты валом валят. Идут к нам, а по дороге то на массаж к ним заглянут, то в солярий, то на эпиляцию, то в баре посидят... И за аренду мы много платили... И ремонт здесь сделали.

– А сейчас? – спросил я.

Вера вздохнула:

– Месяц дорабатываем – и закрываемся. Хотя чего тут дорабатывать. Ни одного человека нет.

– Понятно.

Я задумался. Криштопа был прав. После смерти Левицкого медицинский кабинет ничего не стоил.

– А вы зачем пришли? – робко поинтересовалась медсестра.

– Мне нужно поговорить с вами, – сказал я. И поскольку секретарша не приподнялась со стула, внушительно добавил.

– Наедине.

Мила, наконец, осознала, что ее присутствие нам мешает, недовольно поджала губы и величественно удалилась. Я огляделся, прикидывая, куда сесть.

– Да вы садитесь, куда удобно, – предложила Вера. – Хотите чаю?

– Нет, спасибо, – отказался я.

Кабинет Левицкого меньше всего напоминал медицинский. Скорее, это был кабинет психоаналитика, совмещенный с жилой комнатой. Вдоль стен стояли книжные шкафы, у окна, завешенного светлым тюлем и черными бархатными шторами, – широкая тахта. Два кресла, круглый журнальный стол, ковер на полу... Очевидно, пациентки должны были чувствовать себя у доктора, как дома. Я невольно покосился на тахту. Что ж, учитывая пристрастия экстрассенса, она казалась достаточно удобной.

Я сел в одно из мягких кресел и достал сигареты.

– Вы не против, если я закурю?

– Вообще-то, у нас не курят, – нерешительно сказала Вера. Подумала и добавила:

– Да какая сейчас разница! Курите.

И принесла мне маленькое фарфоровое блюдечко для пепла.

– Скажите, – спросила вдруг Вера, – меня на суд вызовут?

– А вы этого боитесь?

Она немного замялась.

– Да нет, не боюсь. Только у меня к вам просьба.

– Слушаю.

– Не присылайте повестку на домашний адрес, а то у меня родители строгие. Могут не пустить. И ругаться будут. Пришлите лучше Милке.

– А как же ее жених? – напомнил я с улыбкой.

Вера снисходительно присвистнула.

– Да он у нее по струнке ходит! Она ему только команды раздает: «Валерик, налево, Валерик, направо...» Он и не пикнет!

– Железная девушка, – заметил я.

– Милка? Еще бы!

Вера в нерешительности посмотрела на меня. Она явно прикидывала, стоит мне что-то сообщать или не стоит. Я не помогал ей с выбором, положившись на легкость девичьего языка. И не ошибся.

Девочка хихикнула и выжидательно посмотрела на меня. Я с интересом поднял брови и улыбнулся, приглашая поделиться.

– Вы знаете, – сказала Вера. – Он ведь за Милкой так ухлестывал!

– Вацлав?

– Ну да!

Поистине, козел в огороде.

– Как он только к ней не подъезжал! Сначала, как водится, конфеты и духи.

– Так...

– Потом начал подъезжать с подарками подороже. Цепочки там, колечки....

– А она?

– А Милка не дура. Прекрасно понимала, что эти игры ни к чему серьезному не приведут. К тому же постоянный пример перед глазами.

Вера споткнулась и замолчала.

– Вы о Марине Анатольевне?

– О ней, – неохотно подтвердила девушка. – Вроде законная жена, а оскорбления терпела, как любовница. Про то, что он с Юлькой открыто жил, я уже не говорю. Про тех баб, к которым сам ездил, тоже. Так он и здесь пасся, как на пастбище! Через одну любовницы ходили.

Она искоса посмотрела на меня и смущенно добавила:

– Мы с Милкой, как услышим, что замок защелкнули, так подальше отсюда катимся. А то слушать неудобно.

Я стряхнул пепел. Ай да Вацлав, ай да сукин сын! С другой стороны, такой потенции можно только позавидовать. Какого он года? Кажется, сорок шестого? М-да...

– Верочка, а Юля как реагировала на его женщин?

Вера пожала плечами.

– Бесилась, конечно... Только что она могла? Ей и податься-то было некуда. Родители у нее...

– Я знаю, – прервал я. На душе снова стало мерзко при воспоминании о семействе Барзиных.

– Ну вот. Идти ей некуда, на другую работу устроиться тоже проблема. У Юльки ведь никакого образования, кроме школы...

– Верочка, а она не собиралась поступать?

Вера задумчиво шмыгнула носом.

– Вроде собиралась. Она говорила, что в Мединститут документы подавала, но не прошла. А потом – не знаю. Мы с ней уже здесь познакомились. Я с самого начала пришла, два года назад. А Юлька – чуть больше года проработала.

Я вспомнил разговор с Юлиной учительницей и спросил:

– Вы не знаете, у Юли до встречи с Вацлавом парня не было?

– Не знаю, – сразу ответила девушка. – Юлька скрытная была. Рассказывала только то, что утаить никак нельзя было.

– А с женой Левицкого у нее конфликтов не было?

Вера рассмеялась.

– Да что вы! Марина Анатольевна себе такого никогда не позволяла!

– Чего «такого»?

– Такого непроизводительного расхода, – пояснила Вера. – Ей, по большому счету, на все наплевать, кроме денег. Она и всех его любовниц здесь терпела. И не только терпела, еще и улыбалась им, в гости ездила...

Я удивился.

– Вацлав ездил в гости вместе с женой?

– Иногда – с женой, иногда – с Юлькой. Он, вообще, делал только то, что хотел. Как Марине удалось заставить его работать – уму непостижимо. Вацлав был абсолютно неуправляем.

– А какие отношения у них были с Юлей в последнее время?

– Нормальные, – ответила Вера, не задумываясь. – Хотя, я не понимаю, как она почти год возле него продержалась? Он ведь ничего не скрывал. Как таскался по бабам раньше, так и продолжал таскаться.

– Почему же Юля терпела?

– Сначала не хотела этого замечать, потом, наверное, надеялась, что перебесится... А потом... Идти ей было некуда.

Я приехал домой совершенно измотанный не столько физически, сколько морально. Мои сегодняшние собеседники были людьми полярными, но всем им удалось одно: выбить меня из привычной колеи. Я пожалел, что сына нет дома. По крайней мере, при нем я не чувствовал себя таким подавленным.

Я включил чайник, вымыл руки и, не переодеваясь, уселся за высокую барную стойку. Да, как, оказывается, сложно живут люди. На фоне таких испанских страстей моя личная неустроенность кажется просто смешной.

Зазвонил мобильник. Я посмотрел на определитель номера. Как интересно!

Включил аппарат и деловито произнес:

– Слушаю, Марина Анатольевна.

– Я здесь рядом, – сразу перешла к делу мадам начальник. – Можно мне зайти на минуту?

– Конечно, – коротко ответил я. – Номер квартиры помните?

– Помню.

– Я открою вам подъезд и предупрежу охранника.

– Хорошо, – сказала она и отсоединилась.

Звонок раздался через пять минут. Я открыл дверь и посторонился, пропуская гостью.

Левицкая вошла в коридор, бросила на пол большую спортивную сумку и повернулась лицом к большому зеркальному шкафу, куда я вешал верхнюю одежду. Несколько секунд внимательно изучала свое отражение, поворачивала голову то в одну, то в другую сторону. Наконец, соблаговолила заметить хозяина квартиры и поздоровалась.

– Еще раз здравствуйте, – ответил я.

– Можно войти?

– Вы уже вошли, – не удержался я от колкости. Пересилил себя и поправился:

– Входите, пожалуйста.

Она стащила с себя кожаную куртку и подала ее мне так обыденно, словно я был гардеробщиком. Что называется, не глядя. Я стиснул зубы и повесил куртку в шкаф. Спокойно, уговаривал я себя, не злись. Она может передумать и не дать денег, а Юлька в тюрьме мается.

Марина Анатольевна подняла с пола спортивную сумку и так же небрежно протянула ее мне.

– Что это? – резко спросил я, не дотрагиваясь до ручек.

– Деньги, – равнодушно ответила Левицкая. – Ровно пятьсот тысяч.

Я принял сумку с некоторой осторожностью. Не то чтобы меня поразила сумма. Доводилось держать в руках деньги и покрупнее. Но все равно, размер и объем впечатляли.

Я расстегнул молнию и поворошил аккуратные пачки по пятьсот и тысяче рублей.

– Будете считать? – спросила Левицкая.

– Не буду, – отказался я. – Пересчитают в кассе суда.

– Ну и правильно, – одобрила нанимательница. – Чего время зря тратить? Мне в банке все точно посчитали.

Я взял сумку и отнес ее в свою спальню. В сейф такое количество денег не поместится, и я боялся, что Дэн на них наткнется. Не потому, что не доверял сыну. Просто не хотел его посвящать в денежные дела.

Я засунул сумку под кровать и тщательно расправил покрывало. Полюбовался со стороны и вернулся назад.

Марина Анатольевна бесцельно кружила по комнате. От нее колючими волнами исходили беспокойные флюиды человека, который никак не может найти себе место. Увидев меня, она остановилась и вымученно улыбнулась. Я внимательно оглядел ее с головы до ног.

Сегодня мадам начальник была одета совсем по-другому, чем в прошлый раз. Никаких элегантных линий и изящных деталей. Обувь она, разумеется, не сняла, и я с неодобрением покосился на тяжелые полувоенные ботинки со шнуровкой, какие носят американские десантники в крутых боевиках. Выше – сильно облегающие джинсы черного цвета, перечеркнутые несметным количеством серебряных молний. Насколько я помню, Дэн считает это модным.

Такой же серебристый ремень на поясе, затянутый так, что талия грозила переломиться. Черный свитер с круглой, низко вырезанной горловиной. Излишне говорить, что и он облегал ее, как перчатка. Значит, сегодня мы играем в женщину вамп. Этот стиль нравился мне меньше прошлого, но были и положительные моменты. К примеру, свитер четко обрисовывал красивую форму груди, которая, как не трудно было заметить, не поддерживалась бюстом. Да и ноги не оставляли желать ничего лучшего: не худые, не толстые, а то, что называется стройные.

– Ну? – спросила она вызывающе.

– Что, ну? – не понял я. Вру, сделал вид, что не понял.

– Нравлюсь?

– Нет, – ответил я, не успев подумать.

Левицкая опешила. Я приложил руку ко лбу и тихо рассмеялся. Уж очень растерянным было ее лицо.

– Извините меня. Я хотел сказать, что тот костюм, в котором вы были в прошлый раз, произвел на меня большее впечатление.

Она медленно кивнула. Лицо осталось озадаченным, но глаза уже начали сверлить меня, выискивая мысли, непроизнесенные вслух.

– Вы консерватор? – спросила она.

– В какой-то мере. Когда имеешь взрослого сына, то практически перестаешь удивляться молодежной моде.

Левицкая окончательно пришла в себя. Она сменила выражение лица на заинтересованное и подошла ближе.

– У вас взрослый сын?

От нее слабо пахло мускусом. Не знаю, почему я решил, что это мускус, но пряный, настойчивый запах сильно раздражал обоняние. Я осторожно обошел даму и направился в кухонный отсек. Прежде чем ответить, включил чайник и достал заварку.

– Ему почти двадцать, – сказал я коротко.

– Ого!

Левицкая снова переместилась ближе ко мне. Почему-то меня раздражала ее близость. Возможно, во всем был виноват непривычный аромат, который она выбрала в дополнение к своей сегодняшней одежде. А может я, как старая дева, инстинктивно избегал близкого присутствия человека противоположного пола? У меня есть определенные комплексы, а эту барышню я видел третий раз в жизни. И она мне не понравилась с первого взгляда.

«А со второго понравилась», – бестактно напомнила совесть. «Заткнись!» – шикнул я на нее. Я не хотел в этом признаваться. Даже себе.

– Сын живет с вами? – спросила моя нанимательница, и я увидел краем глаза, что она взялась перемывать посуду в раковине. Наверное, надо было ее остановить, но я не стал этого делать. Приятно следить за движением женских рук. Уютные домашние хлопоты немного уравновешивали раздражение от ее вызывающе-сексуального вида.

– Он живет со своей матерью, – ответил я и взял посудное полотенце. – Но в последнее время – у меня.

– Понятно.

Левицкая огляделась.

– Вы нас познакомите?

– В другой раз. Сегодня он уехал на дачу к своей девушке.

Мадам начальник подняла бровь.

– И вы его отпустили?

– Да, – сказал я с раздражением. – А в чем дело?

Она пожала плечами.

– Просто вы не похожи на продвинутого современного отца.

– А на кого я похож?

Я отложил полотенце и уставился на нее. Если Марина Анатольевна скажет мне гадость, я не выдержу и скажу ей, на кого она похожа в этих тряпках. Так мы стояли несколько минут и таращились друг на друга.

Потом она опустила голову и, не ответив, отошла к дивану.

Я вытер оставшиеся чашки и аккуратно повесил полотенце на крючок. Господи, что со мной? Никогда в жизни не встречал женщину, которая могла так меня разозлить двумя-тремя словами! А может, я просто устал? В любом случае, нужно держать себя в руках.

Я заварил чай и принялся загружать поднос чайной посудой. Левицкая смотрела телевизор, или делала вид, что смотрела. Помощь, во всяком случае, не предложила. И очень хорошо.

Я перенес все на журнальный столик перед экраном и разлил чай. Несколько минут мы молча сидели перед дымящимися чашками и ждали, кто нарушит молчание. В этот момент мне хотелось, чтобы гостья поскорее ушла. Я давно уже отвык от раздражителя в собственном доме. Особенно такого сильного.

Наконец, она соблаговолила заметить:

– У вас красивая посуда.

Мне была протянута трубка мира, и я не имел права заявить, что некурящий.

– Да. Я купил сервиз в Лондоне.

– Он расписан вручную, – заметила Левицкая и покрутила чашку на блюдце:

– Тонкая работа.

Я кивнул. Мне этот сервиз тоже нравился. Чего я органически не выносил, так это аляпистую разноцветную «Мадонну», которая служила показателем благосостояния в восьмидесятых. Сервиз, который я привез для собственного удовольствия, не имел с ней ничего общего. Тоненький, как бумага, фарфор, расписанный видами сельской Англии. Краски были пастельные, нежные и настолько прозрачные, что почти терялись в ярком свете. Пейзаж на чашечках ни разу не повторялся.

Помню, как долго я рассматривал его в магазинчике на Беркли-сквер, где продавали старинные вещи. Сервиз стоил целое состояние, и я несколько раз уходил, разумно решая, что это слишком дорого. Но перед отъездом, как безумный, бегом ринулся в знакомый магазин, опасаясь только одного. Что сервиз продан.

– А чем занимается ваш сын?

– Пока учится. В Плехановке, на экономическом.

Она с уважением наклонила голову.

– Молодец! Сам поступил или помогали?

– Или, – со вздохом признался я. – Он учится на платном. Там из вступительных экзаменов – одно собеседование.

В глазах гостьи заплясали чертики:

– А почему не на юридическом? Платном, я имею в виду?

– Чтоб перед коллегами краснеть не пришлось, – откровенно высказался я.

Левицкая расхохоталась. Я улыбался несколько вымученно. Ей легко смеяться. Чужие дети – чужие проблемы.

– А сам-то он куда хотел?

– В премьер-министры, – угрюмо ответил я. – Только с условием, что работать будет заместитель.

– Такой ленивый?

– Фантастически!

Тут я заметил, что увлекся и слишком разоткровенничался. Но гостью уже было не остановить.

– А ваша жена? Чем она занимается?

– Алена? Она работает в юридической консультации.

Я решил не говорить, что она работает там секретарем, но почему-то сказал. К моему удивлению насмешек не последовало.

– Наверное ей трудно было совмещать учебу с домашним хозяйством, – сочувственно сказала Левицкая.

– Наверное трудно, – согласился я. – Однако тысячи женщин это делают. И потом, какой бы я ни был плохой, я ей помогал.

– Поддерживали морально? – спросила она насмешливо.

Я молча посмотрел барышне в глаза. Кажется, я начинал что-то понимать. Похоже, что госпожа Левицкая, женщина-танк, российский вариант супервумен, просто нервничает. И нервничает настолько сильно, что маскирует это легким хамством. Не лучший способ скрыть свое смущение, согласен. Но каждый защищается как умеет. Особенно в молодости.

Неожиданно мне стало очень легко. Я откинулся на спинку дивана и впервые за весь день по-настоящему расслабился. Ход моих логических рассуждений легко продолжить. Если она нервничает в моем присутствии, значит, я ей не безразличен. А если я ей не безразличен, то есть два варианта. Либо я ее раздражаю, либо...

Эту мысль я запретил себе додумывать. Почему? Потому, что она мне понравилась. Мысль, я имею в виду.

– Простите меня, – вдруг тихо сказала Левицкая.

– Не стоит.

– Стоит. Я веду себя отвратительно.

Я рассмеялся и пожал плечами:

– В вашем возрасте свойственно эпатировать публику.

Она слегка усмехнулась мне в ответ и допила остывший чай.

– Еще?

– Да, спасибо, – кротко ответила Марина Анатольевна как примерная пай-девочка.

– У вас есть хобби? – спросил я почти с родительской интонацией, наливая чай.

Она захлопала ресницами:

– Хобби?..

– Ну, да. Мы с Дэном... Это моего сына так зовут. Вообще-то, он Денис, но так короче... Так вот, мы с ним поспорили. Он говорит, что его поколение хобби не имеет. Это правда?

– Не знаю.

Левицкая растерялась. Когда с ее лица сползала привычная ехидная гримаса, оно становилось очень-очень милым.

– Вы имеете в виду марки, спички, открытки?..