Текст книги "Любовь по контракту, или Игра ума"

Автор книги: Карина Тихонова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц)

– Привет, – ответил я беззаботно.

Криштопа засуетился, подвигая стулья.

– Мариша, где ты сядешь?

– Все равно, – ответила она, не глядя на меня.

– Тогда иди сюда, на диванчик. Никит, ты садись рядом. А мы с Олей на стульях посидим. Все равно будем крутиться по кухне.

Мне показалось, что Марина немного сопротивлялась дружеским подталкиваниям, хотя в итоге уселась рядом со мной на диване. Наверное, днем раньше я чувствовал бы себя глупо и неловко от такого откровенного сватовства. Но сегодня у меня были проблемы посерьезней.

Ольга Дмитриевна положила всем на тарелки симпатичную курино-овощную смесь.

– Мне совсем чуть-чуть, – попросил я. – Я только что из ресторана.

На меня одновременно посмотрели Марина и бывший педагог. Маринка с интересом, Криштопа – предупреждающе.

– Был повод? – спросила Ольга Дмитриевна.

– Оленька, повод для того, чтобы пойти в ресторан, был нужен двадцать лет назад. Сейчас достаточно просто проголодаться.

– Да. Все время забываю, в какое время мы живем, – согласилась Ольга Дмитриевна. – Никита, попробуйте салат!

Я осторожно пожевал зеленую пахучую массу. Вкусно!

– Надо же, и не подозревал о такой траве. Как вы сказали?

– Черемша.

– Я запомню.

Курица с овощами тоже оказалась очень вкусной. Мясо было не жареным, а подсушенным, овощи и зелень передали ему свой пряный привкус.

– Вы замечательно готовите, – сделал я искренний комплимент хозяйке.

– Ты тоже замечательно готовишь, – неожиданно сказала Марина. В ее тоне мне почудился непонятный вызов.

Ольга Дмитриевна с уважением посмотрела на меня.

– Правда? Вы умеете готовить?

– Только на уровне омлета.

– А как вы его делаете?

– Очень просто. Беру все, что есть в холодильнике, перемешиваю и бросаю на сковородку.

Криштопа рассмеялся.

– Если не ошибаюсь, у Джерома этот рецепт называется ирландским paгy.

– Кажется, да.

Хозяйка собрала грязные тарелки и поставила на стол чайную посуду. Чай был в неуважаемых мной пакетиках, а впрочем, такой я пока не пробовал. Зеленый ванильный «Милфорд», очень приятный на вкус.

Ольга Дмитриевна разрезала вафельный торт. Не ожидал увидеть на ее столе такой взрыв калорий.

– Мы очень любим шоколад и сладкое, – объяснил Криштопа, почувствовав моё удивление. Пес Арчи подошел к хозяину и положил красивую ухоженную морду ему на колени. Собачьи пристрастия явно носили семейный оттенок.

– Не давай ему много, – попросила хозяйка.

Роман Петрович отломил небольшой кусочек торта и протянул псу. Тот обнюхал угощение и деликатно взял его с ладони.

Я сидел в уютной красивой кухне в окружении милых симпатичных людей. Один из них – мой бывший педагог, которого я уважал и любил. Еще в нашем обществе были две красивые умные женщины, одна из которых дотянулась до моей души гораздо ближе, чем мне хотелось. Вкусно пахло ванилью, в углу лежал красивый пес, умостив голову с длинными ушами на бархатных лапах, и тихо отстукивали секунды часы на стене.

Идиллическая картинка.

Но я не мог забыть, почему здесь оказался.

Наблюдать за Криштопой и девушкой моей мечты было противно, но я все равно исподтишка бросал на них короткие взгляды. Роман Петрович вел себя совершенно естественно. Разговаривая с гостьей, не отводил глаза в сторону, обращался к ней совершенно свободно, без преувеличенной вежливости или фальшивой сухости.

Марина почти не разговаривала и редко поднимала глаза от своей тарелки. Пару раз она коротко и пытливо посмотрела на меня, но я забаррикадировался вспыхнувшими подозрениями и на ее взгляд не ответил.

– Никита, ты хотел со мной поговорить? – спросил наконец Криштопа, когда чай был выпит, а нейтральные темы исчерпаны.

– Да.

– Тогда мы вас покинем. Девочки, извините.

Мы встали из-за стола, и я снова поблагодарил Ольгу Дмитриевну за ужин.

Она кивнула и тепло улыбнулась мне. Я мало знаю женщин, которым так идет улыбка.

Маринка пропустила меня, и больше заглядывать в лицо не стала. Даже не сделала попытки незаметно дотронуться, на что я втайне надеялся.

Мы вернулись в хозяйский кабинет. Я сел в кресло и поворошил разноцветные журналы на столе. Один из них привлек мое внимание.

– Ого!

Это был последний номер «Профессионала». Английский журнал для тех, кто занимается сыском. Он очень популярен в детективных агентствах, так как содержит массу полезной информации о новинках в области слежки, подсматривания и прослушивания, о ценах на новые приспособления для взятия под контроль чужой жизни и даже купоны и бланки заказов на подобную аппаратуру. Этот журнал выписывает мой приятель, владелец небольшого, но весьма преуспевающего детективного бюро. И я бы не отнес «Профессионал» к разряду популярной литературы.

– Я не знал, что вы интересуетесь такими игрушками.

– Ты о чем? – не понял Криштопа.

Я молча показал ему журнал.

– Ах, это... Представляешь, мне его бросили в почтовый ящик. Наверное, решили, что, если я юрист, значит, мне это интересно. А может, издательство бесплатно распространяет старые номера?

– Это последний номер, – сухо ответил я. Мне было неприятно, что он так неловко лжет.

– Ну и бог с ним. Так что тебя интересует?

– Роман Петрович, – спросил я прямо, – зачем вы приходили к Юле в тюрьму?

Не самый умный ход, согласен. Но мне хотелось посмотреть на его реакцию.

Криштопа не смутился. Он немного подумал и потер подбородок длинными сухими пальцами.

– Ты будешь смеяться...

– Не буду, – пообещал я. – Мне сейчас не до смеха.

– Мы с Олей подумали...

Криштопа явно чувствовал себя неловко и не знал, как лучше сформулировать ответ.

– Юльке ведь жить негде. Родители ее домой не пустят... Вот мы посоветовались и решили пригласить ее пожить до суда у нас.

Я вежливо поднял брови и сделал короткий утвердительный жест головой. Не то, чтобы я ему не верил. Просто знал, что он не говорит мне всей правды. Так же, как и Марина.

– Очень гуманно с вашей стороны. Особенно, если учесть, что Левицкий был вашим приятелем.

– Никита, он сам виноват в том, что произошло, – устало сказал Криштопа. – О мертвых, как ты помнишь, aut bene, aut nihil¹, а то бы я много чего мог рассказать... У меня с Вапеком были свои отношения. И приятелем он мог быть замечательным. Но у женщин к нему свой счет. Не мне их судить.

______________________

^{Либо хорошее, либо ничего (лат.)}

Я встал с кресла и протянул руку бывшему педагогу:

– До свидания.

– Ты уже уходишь? – удивился Роман Петрович.

– А что мне у вас делать? Вы же не хотите сказать мне правду. По крайней мере, до конца.

– Никита, я все тебе рассказал, – твердо ответил Криштопа.

– Тогда говорить больше не о чем. Тема исчерпана.

– Исчерпана.

Он тоже встал, и мы вышли в прихожую. Ольга Дмитриевна, услышав наши шаги, показалась в дверях гостиной.

– Никита, вы уже уходите?

– Да, мне пора, – ответил я с улыбкой.

– Приходите к нам почаще.

– Постараюсь, спасибо.

Я поцеловал хозяйке– руку.

– А где Марина? – вполголоса спросил Криштопа.

– Она ушла, – коротко ответила Ольга Дмитриевна.

И оба посмотрели на меня. Интересно, какой реакции они от меня ждали?

– Очень жаль, что я с ней не попрощался, – вежливо сказал я.

Открыл дверь в коридор и вышел из квартиры.

Вниз я спускался пешком и очень шумно. Нарочно? Конечно! Мне хотелось, чтобы Маринка услышала мои шаги и поймала меня на лестничной площадке. Но, как я ни топал ногами, замедляя ход перед ее дверью, чуда не произошло. Я постоял перед равнодушной черной преградой между мной и девушкой, которую я неосмотрительно быстро пустил в свою жизнь. Глазок равнодушно светился изнутри. Никто не поджидал моего появления с другой стороны.

Я положил пальцы на звонок, но не нажал кнопку. Постоял еще немного и медленно пошел вниз, все время оглядываясь назад.

Но дверь не открылась.

Я вышел из подъезда и задрал голову к светящимся окнам на третьем этаже. Посчитал, где находятся ее комнаты. В кухне света не было, в спальне тускло горел ночник. Занавеска не дрогнула, и я понял, что мои надежды на ее инициативу лопнули. Гордая, значит. Я тоже гордый. Кто перед кем виноват?

Я сел в машину и вытащил из бардачка сигареты. Конечно, я просто тянул время. Но перекур давал мне возможность смотреть на окно спальни, и это было одновременно приятно и больно. Я затянулся горьким дымом и раскашлялся. Зачем я так быстро пустил ее в свою жизнь?

Я выкурил две сигареты, не отрывая глаз от окна. Занавески по-прежнему даже не шелохнулись.

Больше ждать было нечего. Я вздохнул, включил зажигание и в последний раз посмотрел на окно. Никого.

К себе я приехал не так уж и поздно, в половине десятого. Дэн был дома и встретил меня очень радостно. Пока я раздевался он, прыгая вокруг, как кутенок, рассказывал, какой ажиотаж вызвали его новые шмотки, и что сказала по этому поводу Манька.

Я пошел в кухонный отсек, поставил чайник и сел за высокую барную стойку, молча глядя на сына. Господи, как мало нужно для счастья в этом возрасте!

– Па, звонила мать, – сказал он вдруг, помрачнев.

– Чего хотела?

– Возмущалась, почему тебя дома нет. Говорит, что ты обещал в семь у телефона сидеть.

Я стиснул зубы и вынудил себя сдержаться. Настроение было поганое, и я вполне мог ляпнуть лишнее. Конечно! Именно сегодня Алла решила мимоходом устроить мне головомойку. И это после того, как целую неделю я сидел у аппарата, ожидая ее руководящего звонка!

Я окинул кухню полубезумным взглядом, выискивая, к чему бы придраться.

– Когда ты научишься мыть за собой посуду? – набросился я на Дэна.

– Так я утром не успел!..

– А вечером?

– Я только перед тобой пришел!

– Надо успевать! – завелся я, как мотоцикл.

– Па, ты с ней поссорился? – спросил вдруг сын.

– С кем? С Аленой? – удивился я.

– Да нет! Я не про мать!..

Он со значением посмотрел на меня. Значительные взгляды меня сегодня просто достали.

– Это тебя не касается!

– А что меня касается? – тихо спросил Дэн. – Приходите с матерью злые, как собаки. Поругаетесь со своими разлюбезными, а зло на меня срываете. Я, что, для этого родился? Лучше бы не рождался!

Он развернулся и ушел в библиотеку. У меня на душе стало совсем гадко. Действительно, нервы ни к черту, а виноват во всем сын. Надо следить за собой, в конце концов. Ребенок не виноват в том, что я сейчас пожинал плоды собственной неосмотрительности.

Чайник щелкнул и отключился. Я оглянулся на него, подумал и пошел в библиотеку. Подлизываться.

– Можно?

– Нельзя.

Я сунул голову в дверь. Дэн сидел на диване и делал вид, что читает учебник. Я вошел и застыл на пороге. В последнее время я постоянно просил у него прощения. Наверное, ребенку это надоело.

– Дэн, извини меня, – сказал я привычно.

Он молчал и мрачно сопел.

– У меня нет сил, тебя уговаривать, – устало сказал я. – Просто имей в виду, что я извинился.

Вышел из библиотеки и побрел на кухню. Засучив рукава, перемыл посуду, налил себе чаю и включил телевизор. Двое солидных дяденек что-то бубнили с серьезным выражением на лицах. Я не слушал, о чем идет речь. Мне просто был нужен звуковой фон.

Дэн выполз из библиотеки и пришел ко мне. Я знал и любил эту черту его натуры: незлобивость. Интересно, от кого он ее унаследовал? И я, и его мать – весьма злопамятные люди.

– Ты чего, посуду помыл уже? – спросил он.

– Как видишь.

– Тогда завтра моя очередь. Ладно?

– Ладно. Чаю хочешь?

– Наливай.

– Сам наливай. Я устал.

Он не стал ломаться, вытащил чашку и налил в нее кипяток. Потом достал банку растворимого кофе.

– Па, а сахар у нас есть?

Я молча встал и достал сахарницу из висячего шкафчика. Дэн был способен прожить в доме всю жизнь и не запомнить, где что лежит.

– Я положу две ложки? – спросил он у меня.

– Да на здоровье!

Он плюхнул пару чайных ложек сахара в чашку и начал помешивать, выжидательно глядя на меня.

– Па, она молодая?

– Молодая, – ответил я покорно.

– Она что-то не так сделала?

– Ну, можно и так сказать...

– Тогда ты должен ее простить и объяснить ей, что она не права. Ты же старше.

Я рассмеялся. Дэн обиделся:

– Что смешного? Я как лучше хотел...

Я протянул руку через стол и взъерошил его волосы. Дэн отдернул голову и отхлебнул кофе.

– Па, а ты меня с ней познакомишь?

– Не знаю, нужно ли, – сказал я осторожно.

– В каком смысле?

Я вздохнул. Обсуждать мою странную личную жизнь не хотелось.

– Сначала мы сами должны все выяснить между собой. Понимаешь?

Ребенок серьезно кивнул. Понимает он, как же. Занимался бы своими делами.

– Я завтра собираюсь заехать к тебе в институт, – предупредил я сына.

– Зачем?

– Должен же кто-то следить за твоей успеваемостью. Если меня ждут сюрпризы, предупреди заранее.

Дэн пожал плечами.

– Да нет, ничего такого криминального, – ответил он.

– И на том спасибо. Чашки помоешь?

– Ага.

– Тогда спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Я поплелся в спальню. Разделся, влез в халат и пошел в ванную. Проделал все привычные процедуры, но делал их без всякого удовольствия, так, на автомате. Голова была битком набита неприятными мыслями, и для того чтобы начать их сортировку, нужно выспаться. Я немного поколебался, потом достал из тумбочки таблетку димедрола, налил в стакан воды и проглотил ее. Я не любил снотворное, но понимал, что без него мне сегодня заснуть не удастся.

Следующие два дня выпали из моей жизни. Я занимался привычными делами, но думал только об одном. Почему она не звонит.

Марина, действительно, не звонила с тех пор, как мы виделись в последний раз. Наверное, сын был прав, и я должен был сам сделать шаг навстречу, но с каждым днем мне все труднее было переломить оскорбленное самолюбие.

Вторник и среда ушли на привычные проблемы профессионального крючкотворства, но история не об этом. Плохо только то, что профессиональные хлопоты совершенно перестали меня интересовать. Я приезжал домой рано и готовил ужин, как примерный отец. Мы с Дэном ели, обмениваясь новостями, и расходились по комнатам.

В четверг должно было состояться предварительное слушание дела Барзиной. За эти два дня я ни разу не навестил ее в тюрьме. Я говорил себе, что в этом нет необходимости. Возможно, что ее и в самом деле не было.

Не буду утомлять вас подробностями. В среду я внес в кассу суда деньги, и Юля уже в одиннадцать часов следующего дня вышла на свободу. Я подключил ее мобильник, отвез на квартиру во Фрязино и оставил ей немного наличных денег. Говорить о деле с человеком, который долгое время был лишен комфорта и элементарных удобств, мне показалось жестоким. Юля жадно смотрела на дверь ванной комнаты, и я понимал, что все ее мысли только об одном: привести себя в порядок. Мы договорились созвониться в понедельник, и я уехал в Москву.

Некоторое время я бесцельно слонялся по городу. Потом решился, достал телефон и набрал номер приемной фонда «Целитель».

– Да? – ответила секретарша.

– Добрый день, – начал я. – Вас беспокоит Никита Старыгин. Я бы хотел поговорить с Мариной Анатольевной.

– Минуту...

Мне было слышно, как секретарша докладывает по внутренней связи о моем звонке. Я специально позвонил в приемную, а не на мобильный, избрав посредницей секретаршу. Если Марина не захочет со мной говорить, секретарша не станет соединять нас.

Но в трубке что-то щелкнуло, и холодный отстраненный голос произнес:

– Я слушаю.

– Привет, – нерешительно сказал я, ощущая, как сразу заколотилось от волнения сердце.

– Привет.

– Я хотел сказать, что Юля уже на свободе.

– Прекрасно.

– Кстати, мы еще не подписали договор....

– Приезжай – подпишем, – пригласила Марина все так же холодно.

Мне стало стыдно за неудачный предлог. Неужели она и вправду подумала, что я звоню только из-за денег?

– А почему ты ни о чем меня не спрашиваешь? – не сдержался я.

– О чем, например?

– Например, почему я тебе не звоню уже два дня.

– А ты не крепостной и не обязан, – отрезала Марина.

Это был удар ниже пояса. Неужели для нее ничего не значит все то, что между нами произошло?

– Мне нужно с тобой поговорить, – твердо сказал я.

– Нужно – поговорим. Адрес фонда помнишь?

– Мне не хотелось бы говорить там. Давай встретимся в неофициальной обстановке, – попросил я.

– Хорошо. Знаешь ресторанчик возле помещения фонда? Прямо напротив дома?

– Да, по-моему, видел, – ответил я растерянно. Почему-то я был уверен, что Марина пригласит меня домой. Но она не пригласила.

– Подъезжай туда. Когда тебе удобно?

Я посмотрел на часы. В душе крушились и падали воздушные замки, которые я неосмотрительно понастроил за эти несколько дней.

– Через час. Удобно?

– Вполне.

И она сразу положила трубку.

Я достал из пачки сигарету и сунул ее в рот. Что-то в последнее время я начал много курить. Курил без перерыва я только тогда, когда сильно нервничал. А Марина могла двумя-тремя словами отправить меня в долгий нокаут. Если это и есть любовь, пускай меня лучше расстреляют.

Я ехал на встречу с женщиной, которая за несколько дней смогла влезть мне в душу, осчастливила меня, обманула меня и теперь, похоже, собиралась избавиться от меня. Черт!

Я стукнул кулаком по рулю. Только сейчас я понял, как хотел ее видеть все эти дни. Я прятал это желание на самом дне души, прятал настолько хорошо, что сумел на короткое время обмануть даже самого себя. Но когда она двумя небрежными фразами дала мне понять, что легко переживет мое отсутствие, все во мне восстало.

Я готов был принять любое, самое идиотское объяснение ее неискренности, поверить в него безоговорочно и только молился про себя, чтобы она соблаговолила водить меня за нос в дальнейшем. Как говорится, «Ах, обмануть меня не трудно. Я сам обманываться рад...»

Я приехал к назначенному месту немного раньше времени. Вошел в маленький ресторанчик и оглядел полупустой зал. Выбрал столик у окна с видом на помещение фонда и уселся за ним. Сразу подлетел официант с заботливой готовностью на лице.

– Сто грамм коньяка, – попросил я. Увидел невольную гримасу разочарования на его лице и сухо добавил:

– Я жду даму. Заказ мы сделаем позже.

Он почтительно наклонил голову и улетел на кухню. Я уставился в окно.

Через пять минут дверь дома напротив распахнулась, и на улицу вышла девушка моей мечты. Я поперхнулся принесенным коньяком и быстро выхватил из кармана носовой платок. Боги словно предупреждали меня об опасности, исходящей от этой женщины, но я рвался к ней напролом, через все препятствия, вопреки здравому смыслу и доводам рассудка.

Марина перешла узкую дорогу между рестораном и стареньким особняком, мельком оглядела машины, припаркованные рядом. Мой пыльный джип стоял на самом видном месте. Она провела пальцем по стеклу, рисуя невидный мне узор, и направилась к двери ресторана. Я встал со стула и повернулся к ней.

Маринка была одета точно так же, как в нашу первую встречу, когда мы умудрились произвести друг на друга преотвратное впечатление. Светло-голубые джинсы с ковбойским ремнем, белая рубашка и клетчатый шерстяной пиджак. Она шла мне навстречу с таким отсутствующим, холодным выражением лица, что у меня пересохло в горле. Это была не та женщина, которая читала мне вслух чудесные стихи испанского поэта. И не та, которую я раздел в спальне, на разобранной кровати. И не та, с которой мы вместе смеялись над историей моего интимного конфуза пятилетней давности.

Сегодняшняя Марина была не похожа даже на ту деловую женщину, с которой я познакомился две недели назад. Та вызывала у меня сильнейшее раздражение своим внешним видом, гримасой снисходительного превосходства и, как мне казалось, неуместными попытками сострить.

Женщину, которая села напротив меня, я не знал и не видел раньше. У нее было осунувшееся лицо с темными провалами под глазами. И смотрела она на меня не насмешливо и снисходительно, как в нашу первую встречу, а спокойно и уверенно. И от этой уверенности веяло нехорошей определенностью трудно принятого решения.

– Привет, – сказала Марина безразлично и положила сумку на соседний стул. Она не избегала моего взгляда, но и не искала его, как человек, чувствующий себя виноватым.

– Ты что-нибудь ела сегодня? – вырвалось у меня. Она кивнула так спокойно и равнодушно, словно я задал самый обычный деловой вопрос.

– Что? – настаивал я.

Марина нетерпеливо побарабанила пальцами по столу.

– Я кофе пила, – ответила она, наконец. И потребовала:

– Давай!

– Что «давай»? – не понял я.

– Бланк договора. Ты же хотел его подписать?

Я поставил локти на стол и спрятал лицо в горячих ладонях. Вот, значит, как. Никаких посторонних разговоров. Первым делом – самолеты, ну а девушки... А девушки уже нет.

– Маруся, – позвал я другую, невидимую женщину, которая была наглухо забаррикадирована внутри этой, незнакомой мне оболочки.

Марина холодно посмотрела на меня:

– Что?

– Я не за деньгами приехал, – сказал я безнадежно.

– А зачем?

Действительно, зачем? Самым разумным сейчас было бы подписать договор и откланяться навсегда. А еще лучше – отказаться от защиты и порекомендовать другого адвоката, благо крепких профессионалов в нашем деле предостаточно. Но вместо всего этого я спросил:

– Почему ты мне не рассказала, как там все произошло?

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду твоего мужа и настоящую причину его смерти. Почему ты не рассказала мне, что Юля занималась проституцией, твой муж узнал об этом и решил ее выгнать? Ладно, предположим, ты не хотела говорить об этом с адвокатом. Но почему ты не рассказала правду близкому человеку? Или, пардон, насчет близкого человека я возомнил?

Марина не отвела взгляд в сторону. Она смотрела мне в глаза уверенно и без вызова.

– Потому, что поняла, как ты относишься к таким женщинам. И мне не хотелось, чтобы Юлька осталась без единого шанса на более-менее мягкий приговор.

– Я – адвокат, Марина! – взорвался я. Парочка за соседним столиком перестала разговаривать и испуганно оглянулась. Я понизил голос. – Это моя профессия – защищать человека, даже если он виноват. Понимаешь?

– Профессия – защищать... – повторила она за мной и задумалась.

– Вот именно! Неужели ты думаешь, что я, узнав правду, пустил бы все на самотек и подставил клиента?

Я бросил в сторону платок, который комкал в руке и раздраженно откинулся на спинку стула. Мне стало немного легче, когда она, не задумываясь, дала вполне правдоподобное объяснение своей неискренности, но я все еще злился.

– Никита, ты был у Юли в тюрьме хоть раз после того, как узнал о ее прошлом? – спросила Марина в упор и я растерялся.

– В этом не было необходимости...

– И в курице, которую ты ей принес, тоже не было необходимости. В конце концов, кормят же в тюрьме... С голоду она бы не умерла.

Я промолчал. Совесть говорила мне, что в чем-то Марина была права. Не во всем, но во многом.

– Я не говорю, что ты плохой адвокат и бросил бы Юльку на произвол судьбы, – устало продолжала Марина. – Но ты еще и человек. И твои человеческие эмоции имеют над тобой сильную власть. Как адвокат ты, конечно, постарался бы ее защитить. По обязанности, – напомнила она мои слова и усмехнулась с горькой иронией. – А как мужчина, ты бы все время помнил, что она грязь под ногами и не заслуживает защиты.

– Я не считаю...

– Считаешь, считаешь! Помнишь ту визитку, которую я нашла на смотровой площадке? Помнишь, как ты велел мне бросить ее и не пачкаться? Господи, если бы ты видел тогда свое лицо!

Она задохнулась, посмотрела в окно и покачала головой. Я молчал, потому, что отвечать было нечего.

– Я не осуждаю тебя, – продолжала Марина. – Ты такой, какой есть. Но я не могла подставить эту дурочку, зная, как ты будешь к ней относиться после того, как я тебе все расскажу. А я хотела рассказать. Честное слово, хотела!

– Расскажи сейчас, – попросил я. – Все равно главное мне уже известно.

– Ты полагаешь? – спросила Марина все с той же горькой гримасой. – Ну, хорошо. Вацлав взял ее на какую-то тусовку. Там оказался человек... В общем, бывший Юлькин клиент. Вот тогда Вацлав все и узнал.

– И решил ее выгнать?

– Да. Он, как и ты, исходил праведным негодованием против таких женщин. Хотя сам пользовался их услугами.

Марина пожала плечами.

– Вот и все, что мне известно.

Я раскрыл рот, чтобы задать следующий вопрос, но к нам на всех парах несся официант.

– Здравствуйте, Марина Анатольевна! – радостно поздоровался он. – Извините, что заставил ждать.

– Ничего. Мне, как обычно, с собой. Отправьте человека в офис, – велела Марина.

– Хорошо. А вы что будете заказывать? – повернулся он ко мне.

Я оторопел.

– Ты, что, уходишь? – спросил я Марину, не веря своим ушам.

– Да. Извини, у меня масса дел.

Официант нетерпеливо топтался возле нас. Я уставился на Марину, ожидая, что это всего лишь неудачная шутка, но она и бровью не повела, чтобы меня убедить.

– В таком случае, еще сто грамм коньяка, – велел я. Официант изумленно уставился на меня.

– Вы, что, оглохли? – грубо спросил я. Он еще раз оглядел меня уже с некоторой брезгливостью и неторопливо ушел.

– Он-то здесь при чем? – резонно заметила Марина. Немного помолчала и велела:

– Ну, давай договор.

– Зачем?

– Хочу насладиться криминальным чтивом.

Я вытащил из портфеля бланк контракта и шлепнул его на стол. Наслаждаться чтением она не стала. Достала из сумки печать, подышала на нее и оттиснула в конце бланка. Расписалась на фиолетовом пятне и отодвинула от себя бумагу.

– Сумму проставишь сам, – сказала она.

– Хорошо, – ответил я сквозь зубы. Обида и удивление комом сидели в горле. Но я вспомнил слова сына, сказанные вчера вечером и, превозмогая себя, спросил:

– Когда мы увидимся?

Марина вздохнула.

– Никита, я сейчас встану и уйду. И больше мы, наверное, не увидимся. Деньги тебе переведут на счет сразу после процесса, этим будет заниматься мой финансовый директор. Не звони мне больше, ладно?

– Что?! – не понял я, и даже засмеялся от неожиданности.

– Не звони мне, я говорю. Желаю удачи.

Она поднялась, забрала свою сумку и ушла. Я в оцепенении наблюдал, как Марина пересекла узкую дорогу, поднялась по ступенькам, ведущим в дом, открыла дверь и исчезла за ней.

– Ваш коньяк!

Я с трудом повернул голову. Рядом стоял обиженный официант. На подносе сиротливо красовалась маленькая рюмочка с коричневой жидкостью. Я больно ущипнул себя, надеясь, что кошмарный сон рассеется, но все осталось на своих местах. И тогда я попросил официанта:

– Принесите бутылку. И что-нибудь на закуску.

Боевой огонь сверкнул в его глазах, до этого напоминающих глаза снулой рыбы.

– Что?

– На ваш выбор, – тупо ответил я.

И день рухнул в безумный пьяный хаос.

Начало безумия осталось в памяти. Я пил в маленьком ресторанчике напротив старого особняка и смутно надеялся на то, что Марина вернется.

Я пил стопку за стопкой, не отрывая глаз от двери, за которой она скрылась. Но время шло, из особняка выходили какие-то люди, а она все не показывалась. Наконец меня кто-то тронул за плечо и попросил рассчитаться. Я послушно достал бумажник и отдал его официанту. Он еще что-то говорил, но я уже с трудом воспринимал происходящее и ничего не понял. Меня взяли под руку, сунули за пазуху бумажник и выставили на улицу. Еще некоторое время я бродил под окнами старого особнячка, потом сел за руль и очень медленно поехал в неизвестном направлении, останавливаясь возле каждого питейного заведения. Там я тоже что-то пил, не помню, что и в каком количестве, потом меня просто перестали пускать в рестораны.

По-моему, я пытался с кем-то подраться, во всяком случае, мой пиджак оказался порванным, и я с удивлением смотрел на обнаженные нитки плечевого шва. Меня, очевидно, пожалели и по-настоящему бить не стали. Просто крепко взяли за рукав и выкинули на улицу. Помню, что мне очень хотелось поехать к близкому другу и порыдать ему в жилетку. В пьяном помутнении я пытался сообразить, к кому я могу придти со своими соплями, и не вспомнил ни одного человека. Помню, что я почему-то плакал в машине под заунывную мелодию песни с повторяющимися словами: вандефул, вандефул лайф. Помню, что я в раздражении стукнул кулаком по панели радиоприемника. Даже моего скудного английского словаря хватило на то, чтобы понять эти два слова, а моего почти отключенного сознания – чтобы возмутиться ими. Лайф была совсем не вандефул, и я сильно ободрал костяшки пальцев, мстя ни в чем не повинной технике за несоответствие желаемого действительности. Помню, что остатки разума вначале еще призывали меня сделать то, что я должен сделать. Например, съездить в институт и поинтересоваться успеваемостью сына. Или, например, поработать над делом Юли Барзиной, которое будет слушаться меньше чем через два месяца. Но я взбунтовался так бесповоротно, что скудные трезвые мысли испуганно юркнули в гигантскую пьяную тень, нависшую над мозгом.

Всю жизнь я делал только то, что должен был делать. Добросовестно учился. Женился на женщине, которая забеременела от меня. Работал и содержал семью. Обеспечивал комфортное будущее своему ребенку. Изворотливо защищал преступников. Честно отрабатывал гонорары нанимателей. Читал книги. Не пил спиртного, не употреблял наркотиков и не вводил в заблуждение женщин ложными обещаниями. И что? Я получил пятерку по поведению?

А моя незабвенная тетка? Та, которая отдала свою жизнь мне, а не близкому мужчине? Что получила она? Мое запоздалое понимание и уже ненужную ей теперь благодарность? Все было ради этого?

Помню, что в жесточайшем приступе ненависти ко всему на свете я купил в ларьке возле дороги банку пива и выпил ее почти одним глотком. Помню, что меня долго и мучительно рвало где-то в кустах. Помню, что в конце концов, я возненавидел себя так же сильно, как окружающих, решил лечь и умереть.

И уже совсем смутно выплывало из недр памяти лицо таксиста, спрашивающего у меня адрес. Как я оказался у него в машине и что я ему ответил – не помню. Наверное, что-то ответил, потому что он кивнул, и мы куда-то поехали. Дом, к которому он меня привез, показался смутно знакомым. Таксист вывел меня из машины и потащил к подъезду. Как мы прошли через кодовый замок, осталось для меня загадкой. Мой нежданный благодетель взгромоздил меня на третий этаж и позвонил в черную металлическую дверь. Она распахнулась, я увидел знакомое лицо, и меня охватило такое блаженное спокойствие, что все вокруг перестало казаться помойной ямой. Я шагнул в узкую прихожую, и мир, наконец, оставил меня в покое. А может, я его. Но это было уже неважно.

Меня поглотило благодетельное беспамятство.

Я никогда не падал в обморок. Но если бы меня спросили, как я провел эту ночь после безумного, почти непристойного карнавала, я бы ответил двумя словами: как в обмороке.

Это был не сон. И даже не кошмарный сон. Я просто перестал существовать на какое-то время, нырнув в длинный подводный тоннель безо всякого освещения. Тоннель начинался в узкой прихожей, где слева от меня стоял большой зеркальный шкаф-купе. Когда я вынырнул на другом конце, то обнаружил, что лежу на кровати в чужой, но смутно знакомой комнате. Тяжелые черные шторы закрывали окно почти герметично, и слава богу, иначе я бы ослеп от взрыва солнечного света. В полутьме, не раздражающей глаз, я увидел отражение кровати в высоком зеркальном шкафу, и это тоже вызвало какие-то ассоциации. Почему-то горькие и приятные одновременно. Осторожно, чтобы не взболтать то, что у других людей называется мозгами, я приподнялся на постели, и отражение в зеркале точно повторило все мои движения. Я уставился на человека напротив.