Текст книги "Любовь по контракту, или Игра ума"

Автор книги: Карина Тихонова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)

– Можно, – ответила Маринка с удовольствием.

– Я тебе не надоел со своей любовью?

Маринка молчала так долго, что у меня по коже поползли мурашки от нехорошего предчувствия.

– Никита! – позвала она меня наконец.

– Я здесь.

– Ты мне так нужен!.. Не бросай меня, ладно?

– Ни за что! – горячо пообещал я. Во рту неожиданно стало сухо.

– Я тебя люблю, – добавила Маринка отчаянно. Я немного обалдел от такого количества нежностей, совершенно не свойственных моей ненаглядной.

– У тебя все хорошо? – невольно спросил я.

– Пока ты со мной – все хорошо.

– Я с тобой.

– Целую, родной.

– И я тебя, – ответил я. Отключил телефон, перевернулся на спину и несколько минут рассматривал потолок. Вот это да!

Вернулся Дэн со свежим хлебом. Поскребся в дверь, сунул голову и спросил:

– А ты ужинать будешь?

– Нет. Я спать буду.

– Ну, ладно. Спокойной ночи.

Я разобрал постель, проделал привычные вечерние гигиенические процедуры, попробовал почитать на сон грядущий, но настроение было настолько приподнятым, что постоянно уводило мои мысли в более приятное русло. Наконец, я отложил книгу, выключил свет, и стал фантазировать на разные темы, объединенные одной общей героиней. Кино, которое я снимал в воображении, плавно перешло в дремоту, а дремота – в крепкий глубокий сон.

Прошла неделя, но мы с Маринкой так ни разу и не увиделись. Меня завертело в круговороте домашних передряг.

Разговор с Аленой я вспоминаю, как дурной сон. Она сразу и навсегда решила, что именно мое дурное влияние толкнуло ребенка уйти из дома. Вернее, сразу из двух домов. Сначала я пытался достучаться до нее, объясняя причины, по которым люди в возрасте Дэна стремятся к независимости. Доказывал, что в стремлении двадцатилетнего парня самому зарабатывать на жизнь нет ничего драматического. Наоборот. Это желание достойно всяческого уважения.

Решение жить вместе дети приняли, не спрашивая нас, но что мы могли поделать? Лечь костьми на их дороге? В конце концов, отношения между полами сейчас весьма непринужденные. Лезть к детям под одеяло и запрещать интимные радости мне казалось глупостью. Во-первых, в этом вопросе они разбираются куда лучше меня, а во-вторых, чихать им на мои запреты. У нового поколения теперь свои правила, отличные от тех, по которым жили мы. Если мы хотим дружить с детьми, то надо к ним приспосабливаться и идти на компромисс. В разумных пределах, конечно.

Но все мои доводы потонули в стонах и рыданиях.

Алла, оказывается, предчувствовала, что добром наше совместное житье с сыном не кончится. Поэтому и возражала против него, как могла. Но ей не вняли. Мне на сына, конечно, наплевать, у меня есть дела поважнее, а вот она видит, к чему ведут события. Дэн бросит институт, не получит диплома и останется на всю жизнь недоучкой. Потом Маша родит двойню, и дети погрязнут в нищете и бытовых проблемах.

– Ты что, не объяснил, сколько трудностей мы пережили? – заливаясь слезами, кричала Алла.

Я угрюмо молчал. Интересно, почему она говорит о трудностях? Не хочется выглядеть нескромным, но основная их часть досталась на мою долю... Впрочем, сказать такое – значило подлить масла в огонь. Я немного побарахтался, пытаясь найти с бывшей женой общий язык, потом махнул рукой и поднялся со стула.

– Вот, пожалуйста! – кричала Алена, обращаясь неизвестно к кому. – Сначала он создает проблему, а потом скромно удаляется! Расхлебывать все приходится мне!

Я, не отвечая, шел к двери. Дэн высунулся из комнаты и вполголоса предупредил.

– Не жди меня. Я сам с ней поговорю.

Я кивнул и вышел. Злости не было. Только бесконечная усталость.

Иногда я спрашивал себя: почему я развелся с Аллой?

Да, большой любви у меня к ней не было. Ну и что? Много я знаю семей, где сохраняется хотя бы двадцать процентов первоначальных чувств? Не знаю ни одной.

Как это ни прискорбно для моего мужского самолюбия, приходится признать, что и по любовницам я не бегал. Несмотря на то, что Алена была уверена в обратном. То есть у меня была пара поворотов в левую сторону, но никакого удовольствия мне эти короткие связи не доставили. Скорее наоборот. Я стал сам себе неприятен.

Так что и этот вариант исключался.

Еще недавно я был твердо уверен, что развелся с Аллой оттого, что у нее невыносимый характер.

Да, она обрабатывала меня неустанно, как электропила. И, что самое обидное, пилила абсолютно без всякого повода с моей стороны!

Впрочем, обиды можно перетерпеть. Скверно то, что до нее нельзя было достучаться с объяснениями. Мне кажется, что в мое отсутствие нигде не работающая Алла развлекалась тем, что составляла в уме сценарии и диалоги. А когда я возвращался домой – обыгрывала их.

Реплики партнера в расчет не принимались. Алла стремилась произнести запланированный текст от начала до конца, независимо от того, вписывался он в события или нет. В конце концов я устал от постоянных взвизгиваний под ухом.

Помню ее лицо, когда я коротко предложил разъехаться. Она споткнулась на полуслове и с изумлением уставилась на меня. Словно ожидала чего-то другого.

Чего, интересно?

Надо отдать ей должное: Алла проявила гордость, достойную уважения, и разъезду не противилась. Она вообще перестала со мной говорить. Только смотрела выжидательно и недоверчиво, словно подозревала розыгрыш.

Я купил им с Дэном квартиру, оплатил ремонт и мебель. Алена собрала вещи, вызвала такси и переехала в тот день, когда меня не было дома почти до одиннадцати. В пику, так сказать.

Помню как, вернувшись, я сначала не сообразил, отчего квартира выглядит такой неуютной. Прошелся по комнатам и понял: исчезли мелочи. Мелочи, которых я обычно не замечал.

Большой пес сына, сидевший возле дивана в гостиной. Очаровательная мягкая игрушка, подаренная Дэну в День рождения.

Набор фарфоровых собачек в книжном шкафу. Алла начала коллекционировать безделушки от нечего делать.

Баночки с кремом, стоявшие на полочке в ванной. Духи и дезодоранты на туалетном столике. Детские книги, валявшиеся где попало. Коробки с конструктором, машинки, пластилиновые поделки сына....

Я отмечал исчезновение каждой такой мелочи с болью в сердце. Наверное, если бы Алла в тот момент оказалась рядом, я смалодушничал бы и предложил ей вернуться. Молчаливый укор обезлюдевшего дома был для меня куда страшней любых семейных скандалов.

Но я пережил первый момент, а тот, кто разводился, знает: это самое главное. Трудно пережить крушение привычного мира, даже когда он неуютен, как мой. Рецепт при этом один: нужно сохранить привычный обкатанный ритм жизни и не жалеть себя. Тогда все образуется.

Я ушел в работу. Брался за все, что мне предлагали, и редко появлялся дома. Стал зарабатывать столько денег, что перестал их подсчитывать. Сделал ремонт в квартире. Купил новую мебель. Сменил машину.

Выжил.

Жалею ли я о том шаге, который изменил всю мою жизнь?

Нет. Я думаю, что имею право быть счастливым. Так же, как другие люди. А о своих обязанностях я не забывал никогда.

Единственное, что не дает мне покоя, это мысли о сыне. Мне жаль времени, которое мы потеряли. Что ж... Сделанного не воротишь, а впереди у нас, даст бог, еще много хорошего. Потому что сейчас я дорос до отцовства. И дорос до любви.

Наверное, поэтому я снова думаю о наших не сложившихся отношениях с Аленой. Почему она так беспощадно пинала меня и в будни, и в праздники? Неужели Дэн сказал правду?

Алла не могла не чувствовать моего отношения к ней. Она понимала, что я женился на ней только потому, что считал себя в ответе за нашего ребенка. Какую женщину не оскорбит подобный вывод?

«Бедная девочка! – думал я, возвращаясь, домой. – Она не могла заставить себя заговорить о том, что ее волновало. Поэтому срывалась на бесконечные скандалы и выяснения отношений. А я, дурак, ничего не видел и ничего не понимал. Бедная девочка!»

Конечно, если бы Алла была старше и умней, она вела себя иначе. Умная взрослая женщина, зная, что близкий мужчина ее не любит, никогда не станет провоцировать его уход ежедневными скандалами. Наоборот.

Она станет печь пироги в будние дни и тщательно следить за своим внешним видом. Станет улыбаться, когда сердце разрывается от боли, и сдерживаться, когда больше всего хочется стукнуть по столу кулаком. Будет тактично тушеваться при первом недовольном взгляде мужа, вместо того, чтобы выть от обиды на несправедливость судьбы. Бедные женщины!

Но Алла была слишком молода, чтобы лицемерить так умно. А я был слишком молод, чтоб понять все, что понимаю сейчас.

Впрочем, разве бы это что-нибудь изменило?

В мою жизнь вошла поздняя, болезненная любовь. Вошла тогда, когда я ее не ждал и не хотел. Если бы я не расстался с Аленой семь лет назад, то расстался бы сейчас. Бесспорно.

Мы созванивались с Маринкой несколько раз в день. Бывало так, что я обещал забрать ее с работы и устроить небольшой праздник, но в последнюю минуту звонил и отменял договор.

Маринка не обижалась, только спросила на исходе второй недели.

– Хоть в эти выходные приедешь?

– Без вариантов, – ответил я категорично.

И, если бы в пятницу меня пожелал нанять принц Уэльсский, ему бы пришлось искать другого адвоката.

Разговор с Машиными родителями пролился бальзамом на измученную душу. Давно я не видел таких приятных и интеллигентных людей. Они тактично пропустили мимо себя отсутствие Аллы и не задали по этому поводу ни одного вопроса. Если Маша и Дэн решат пожениться, я буду счастлив обзавестись подобными родственниками.

– Что ж, – со вздохом сказал Павел Петрович, Машин отец, – времена теперь другие.

– Да, – согласился я.

– Может, и хорошо, что дети будут вместе, – сказала Наталья Леонидовна, Машина мать. – А то СПИД, и все остальное...

Она покраснела.

– Вы правы, – опять поддержал я меланхолично.

– Конечно, нам придется им помогать, – сказал Павел Петрович.

– Очень тактично. Не будем вмешиваться, если сами не попросят, – договорила Наталья Леонидовна.

Я только кивал головой, расслабившись в удивительной атмосфере семейного уюта и согласия.

Супруги в прошлом были преподавателями. Он – историк, она – филолог. Работали в школе, потом открыли маленький семейный бизнес: чайную. Наталья Леонидовна готовила замечательно вкусную выпечку. Посетителям предлагали чай из самовара и пироги со всевозможными начинками. Изначально супруги снимали маленький подвал, который почти не отремонтировали из-за отсутствия денег. Впрочем, они изобретательно стилизовали доставшуюся им неустроенность и окрестили чайную «Лисья нора».

Дело пошло. Через год они перебрались из подвала в помещение кафе-стекляшки, закрытого за нерентабельностью. Еще через год – выкупили его.

Сейчас Машины родители владели небольшим рестораном, построенным собственными силами, и вполне могли отнести себя к среднему классу. Квартира, дача, две машины и маленький семейный бизнес.

Я не зацикливался на их достатке. Меня умилило то, что они добились его вместе.

– Сколько вам лет? – вдруг спросила у меня Машина мать посреди разговора.

– Сорок два. Исполнится, – уточнил я.

Она вскинула брови.

– Боже мой! Вам был только двадцать один год, когда родился Денис?!

– Так получилось, – дипломатично ответил я. Машины родители корректно покивали.

Неделя пролетела на удивление быстро. А за ней так же незаметно пролетела вторая.

Мы с Машиными родителями осмотрели квартиру, в которой предстояло жить нашим детям. Результат осмотра оказался безрадостным.

Машина бабушка умерла пять лет назад, и все эти годы в квартире жили посторонние люди: то дальние родственники, то квартиранты. Они, естественно, не стремились улучшить хотя бы внешний вид своего временного жилища.

Старая, побитая сантехника. Ржавые протекающие трубы. Продавленный диван, на котором спало множество людей. Щели в окнах.

– Ну что, сделаем детям ремонт или предоставим их собственной судьбе? – нерешительно спросил Павел Петрович, когда мы обозрели все это безобразие.

– Предлагаю, сделать, – решительно высказался я. – В конце концов, мы вполне можем себе позволить такой подарок, а трудностей им и без того хватит.

Мы договорились установить современные стеклопакеты, сменить обои и кафель, поставить новую сантехнику и купить только необходимую, но приличную мебель. Расходы согласились нести в равных долях, а хлопоты с ремонтом распределить на троих.

Время сгустилось в маленькую непрозрачную субстанцию с огромной силой притяжения. Как черный карлик.

Масса дел, навалившаяся на меня в связи с ремонтом, не отменяла профессиональных обязанностей. Я успевал два дня в неделю дежурить в адвокатуре, несколько раз выезжал на консультации в офисы разных компаний, а вечером садился за стол и занимался делом Барзиной.

Дэн отработал положенные дни, вернее, положенные вечера в ресторане. Я с любопытством ждал от него каких-то откликов. Преимущественно, жалоб. Но он был невозмутим и отклонял все мои предложения дать денег.

– На что ты живешь? – не выдержал я наконец. – Аванс только в конце недели!

– А чаевые? – насмешливо напомнил сын, и я поперхнулся. Что ж, я вырос на аксиоме, утверждавшей, что каждый труд почетен. Почему труд официанта должен быть исключением?

Оказывается, Машин отец предлагал взять детей на работу в свой ресторан. Но они отказались.

– Понимаешь, – объяснил мне сын, – тогда он уволит двух других человек. По-моему, это будет некрасиво с нашей, стороны. И потом, представляешь, как после этого к нам будут относиться все остальные работники?

Я ничего не ответил, но посмотрел на Дэна с уважением. Только спросил:

– Вы же не собираетесь оставаться официантами всю жизнь?

– Конечно, нет! После третьего курса мы имеем право работать по специальности. Тогда и посмотрим, может, Павлу Петровичу свой бухгалтер понадобится...

И Дэн подмигнул мне.

Мы торопились закончить ремонт как можно скорее. Вытащили и выбросили столетнюю мебель, сняли и отнесли к мусорным бачкам старые рамы, отодрали выцветшие обои и порядком побитый кафель.

Четыре разговорчивых украинца, которых нанял Павел Петрович, споро поставили стеклопакеты на окна и балконную дверь, зашпаклевали неровные стены и потолок, побелили квартиру и поклеили новые обои.

Еще два человека занялись санузлом и трубами. Поменяли ржавые косяки, вывезли страшную эмалированную ванну, всю в черных пятнах, привезли новую красивую сантехнику и умудрились втиснуть в небольшую клетушку старого блочного дома стиральную машину.

Мы купили самую дешевую, но приличную кухонную мебель, двухкамерный холодильник «Минск», новую газовую плиту российского производства и, немного поколебавшись, микроволновую печь. У детей будет так мало времени на готовку, что печь для них скорее необходимость, чем предмет роскоши.

«Ничего дорогого», – твердили мы, подбирая мебель для комнаты. И тут же начинали противоречить собственным принципам, отвергая слишком мягкие или слишком жесткие диваны, кресла с неудобными спинками, шкафы, продававшиеся с большой уценкой из-за царапин...

В общем, на исходе второй недели ремонт был сделан, новая мебель привезена и собрана, новая техника опробована и отрегулирована.

– Эх, жаль, паркет не поменяли, – сообщил разохотившийся Павел Петрович.

– Еще чего! – одернула его жена. – Решили ведь: только самое необходимое.

– Неизвестно, что выйдет из этой затеи, – мрачно высказался я. – Может, помучаются недельку и разбегутся по домам...

– Ничего страшного! – спокойно ответила Наташа. – Сдадим квартиру за бешеные деньги и вернем потраченное. Вон как уютно...

Мы стояли посреди комнаты и с удовлетворением оглядывали результаты своих трудов.

Комната, заставленная раньше кучей старого громоздкого хлама, оказалась на удивление просторной. Всю стену напротив входа мы оборудовали полками из «Икеи», легко собрав компьютерный стол, книжные шкафы и полки для кассет и компактов.

Спиной к окну стоял большой вальяжный телевизор «Самсунг». Его приобретение бурно дискутировалось, но, в конце концов, родительский эгоизм попрал педагогические принципы. Утешались мы тем, что в придачу к телевизору шел подарок: пишущий плеер той же фирмы.

Посреди комнаты полукругом расположился огромный диван со множеством смешных разноцветных подушек. Он понравился нам сразу, как только мы его увидели. Цена была довольно высокой, но мы договорились не покупать кресла и таким образом примирились со своей совестью.

Больше в комнате не было ничего. Мы сознательно не стали украшать ее всякими милыми безделушками, справедливо решив, что детям приятней будет сделать это самим.

В прихожей мы снесли старые встроенные шкафы и антресоли. Их место занял огромный шкаф-купе с зеркальной дверцей. Туда помещалось все: от одежды до одеял и подушек.

Кухня тоже выглядела приятно, несмотря на то, что была полупустой. Стол, несколько шкафчиков, мойка и холодильник. Павел Петрович разогнался и предложил купить детям маленький «кухонный» телевизор, но мы с Наташей запротестовали в голос. Хватит одного, заявили мы, и Павел Петрович сразу сдался.

– Да, симпатично получилось, – сказал я.

– И мне нравится, – откликнулась Машина мать.

– Будем надеяться, что они не забросят учебу, – вздохнув, высказался отец.

– Не позволим! – решительно ответил я.

Дети пришли в бурный восторг, увидев плоды наших усилий. Мы с Павлом долго отмывали в ванной следы Машиной губной помады и ворчали, что в наше время она не была такой клейкой. Но, честно говоря, благодарные ласки детей были нам приятны.

Мы вручили им ключи от новой квартиры и разъехались по домам. Мне было немного грустно. Подозреваю, что Машины родители испытывали те же чувства, но держались стойко. Приглашали меня в гости на дачу, обещали угостить вкусным шашлыком. Однако я так истосковался по Маруське, что не мог больше откладывать нашу встречу. И так мы с ней не виделись почти две недели.

Я сослался на усталость, распрощался с моими потенциальными родственниками и поехал домой.

Заканчивался вечер пятницы. Завтра у Маруськи рабочий день, но я надеялся, что она сделает его сокращенным.

Сегодня я наконец высплюсь.

Мне приснился странный и неприятный сон.

Глубоко в море вдавалась шаткая деревянная эстакада. Я стоял на самой последней ступеньке, соприкасавшейся с водой, и ежился от холода.

Море катило небольшие энергичные волны куда-то в сторону от меня. Мутная вода серого цвета изредка показывала на своей поверхности жирные зеленые водоросли.

Мне страшно не хотелось купаться. Но я почему-то должен был это сделать.

Хорошо, решил я. Метрах в десяти от эстакады поднимался из воды темный деревянный настил, похожий на плот. Что он там делал и для чего его соорудили, я не понимал.

«Доплыву туда и обратно и вылезу», – подумал я. С отвращением и страхом упал в свинцовую воду и быстро поплыл к намеченной цели.

Помню, что больше всего я боялся прикосновения из непрозрачной холодной глубины. Чьего прикосновения? Этого я не знал.

Доплыл до деревянного настила и быстро вскарабкался на него. Мне почему-то было очень страшно. Брезгливое отвращение вызывали скользкие подводные бревна, по которым мне пришлось подниматься.

Как только я оказался на своей непрочной опоре, волнение на море усилилось. Волны стали доставать до меня и даже переливаться через деревянный прямоугольник, на котором я стоял.

Я оглянулся, собираясь, пока не поздно, плыть назад, и не обнаружил берега.

Это было так страшно, что я чуть не закричал. Как! Минутой назад позади меня стояло старое деревянное сооружение, соприкасавшееся с землей, а сейчас вокруг ничего не было, кроме серой тяжелой воды!

Я резко сел на кровати. Еще минуту находился в промежуточном мире, между явью и иллюзией, потом сон нехотя отступил...

«Слава богу! – подумал я, еще не справившись с дрожью. – Это только сон. Но почему так холодно?»

Потому, что я забыл закрыть окно.

Теплые дни начала мая сменялись холодными, почти осенними ночами с заморозками. Сегодня выдалась особенно ветреная непогожая ночка.

Плотная штора с треском, как парус, билась между окном и краем кровати. «Вот и весь твой сон. Просто замерз», – укорил я себя за детский страх, выбрался из-под легкого одеяла и плотно закрыл окно.

Неприятный осадок, оставшийся на душе, не давал мне покоя. Выпью чаю, решил я. Влез в халат и отправился на кухню.

Как всегда, огромное пространство любимой комнаты, привело меня в хорошее настроение. Я включил чайник и посмотрел на часы. Половина третьего. Ничего себе!

Я поставил на стол свою чашку и вазочку с мармеладом. В последнее время мне все чаще приходилось пользоваться пакетной заваркой, и она уже перестала казаться мне страшной гадостью.

Положил в чашку пакетик ванильного «Милфорда», который мне понравился еще у Криштопы, залил его кипятком и стал мысленно подводить итоги прошедших двух недель. Наверное, это прозвучит смешно, но только сейчас у меня, наконец, появилась возможность спокойно поразмыслить.

Самым большим облегчением для меня было окончание ремонта. Ненавижу бытовую неустроенность, даже если не соприкасаюсь с ней лично. Запах краски, обойный клей, разлитый на полу, брызги известки, ободранные стены в ванной и комнате... Хорошо, что все осталось позади. Не знаю, насколько правильно мы поступили, избавив детей от этой проблемы.

Возможно, они должны были решить ее сами, но родительское сердце не камень.

«Интересно, долго они выдержат?» – думал я, прихлебывая чай. Мне казалось, что Дэн сломается быстро. Сын никогда не умел обходиться без родительской помощи при решении насущных вопросов, а что такое бытовые проблемы, знал только понаслышке. Не знаю, насколько стойким оловянным солдатиком окажется Маша, но, по-моему, она избалована не меньше Дэна. Может, правду говорят, что один ребенок в семье почти наверняка вырастает эгоистом?

«Не всегда, – ответил я сам себе. – Вспомни Юлю Барзину».

При мысли о Юльке, я почувствовал легкое смущение. Как-то раз она приехала на встречу со мной в квартиру детей. Была моя очередь присматривать за рабочими, и я попросил Юлю подъехать туда.

– Это ваша квартира? – спросила она, с удивлением оглядевшись вокруг.

– Нет, – ответил я, раскладывая бумажки со вчерашними записями прямо на полу, где постелил ворох чистых газет. – Здесь будет жить мой сын со своей девушкой.

– А! – коротко ответила Юлька.

Я поднял голову и увидел ее лицо. Собственно говоря, ничего особенного на нем не нарисовалось, но я скорее почувствовал, чем увидел такую сложную и смешанную гамму эмоций, что чуть не выронил свои записи.

Я понимаю, что ни в чем не виноват. Не виноват, что у меня родился Дэн, а у ожесточившейся немолодой женщины, искавшей в религии оправдания собственной ненависти ко всему вокруг, родилась дочь Юля. И все же с того дня не мог избавиться от виноватой мины в общении со своей клиенткой, хотя и ругал себя за это.

Я делал все, что мог. Говорю это совершенно уверенно, потому что такого вдохновения я не испытывал давно. Сценарий рисовался очень и очень заманчивый, и я интуитивно чувствовал, что могу вытащить свою клиентку почти сухой из воды. Учитывая все, что она натворила, это не так уж мало.

Юлька, надо отдать ей должное, помогала мне очень активно. Добросовестно зубрила тексты, а когда я задавал ей неожиданные и незапланированные вопросы, чтобы проверить ее реакцию, неплохо импровизировала. Я плевал через плечо и стучал себя по голове, за неимением натурального дерева. «Только не расслабляйся! – заклинал я себя. – Если все гладко сейчас, это совсем не значит, что так же гладко будет в суде. Мы должны держать хвост пистолетом».

Я допил чай и снова взглянул на часы. Без пяти три. Спать мне расхотелось, и в голову вкралась хулиганская мысль. А что, если поехать к Маринке прямо сейчас?

Желание увидеть ее немедленно оказалось настолько сильным, что я рванулся в спальню, быстро оделся, схватил ключи от машины и выскочил в предрассветную темноту улицу.

«Сейчас приеду, – думал я, дрожа от предвкушения, – открою дверь своими ключами, потихоньку разденусь и лягу в кровать. Представляю, какой визг она поднимет, когда проснется и обнаружит меня в кровати!»

Я тихо прыснул и прибавил газу. По пустым ночным дорогам добраться до ее дома оказалось так же просто, как выкурить сигарету. Я въехал во двор, припарковал машину на свободном месте, достал из бардачка ключи от ее дома и направился к подъезду. Перед тем как открыть подъездную дверь, я замедлил шаг, задрал голову и посмотрел на знакомые окна. Темно.

Вошел в подъезд и медленно поднялся по лестнице. По мере приближения к ее двери, мальчишеское озорство, толкнувшее меня на этот неосмотрительный поступок, трусливо улетучилось, и я остановился на последней ступеньке, в нерешительности перебирая ключи.

А если она испугается?

Да, глупо получится. Поднимет крик на весь подъезд, перебудит соседей... Опять же, Криштопа рядом, а оскандалиться перед ним мне особенно не хотелось. Уехать назад?

Я оглянулся.

В подъезде было невероятно, оглушительно тихо. Только ровно гудела нить накаливания в длинной лампе над лифтом.

Нет уж, раз приехал, уезжать глупо. Нужно позвонить в дверь и сказать, что выдержать до завтра – выше моих сил. Ну, поругается. Ну, стукнет по спине. И все.

Я положил палец на кнопку звонка и заставил себя надавить на неё. Благостную сонную тишину подъезда потревожил негромкий перелив звуков. Я постоял, прислушиваясь.

Ничего.

Я нажал на звонок снова, с большей уверенностью. Маринка спит крепко, это я знал, так что придется звонить долго.

Я не отрывал палец от звонка в течение пяти минут, но за знакомой черной дверью царила все та же невозмутимая неподвижность.

Тогда я испугался.

Клянусь, мне не пришло в голову никакой анекдотической ситуации, вроде той, когда муж незапланированно возвращается домой. Я испугался чего-то более страшного. Сердечного приступа. Грабительского налета. Несчастного случая.

Не колеблясь, вставил ключ в замок и повернул его. Потом второй, третий...

Я открывал вторую дверь, уже понимая, что с обратной стороны для этого нет никаких препятствий. То есть, что с обратной стороны ключ в замок не вставлен.

Распахнул дверь в темную прихожую и замер на пороге. Прислушался. Тишина.

Нашарил сбоку от себя выключатель и нажал на него. Прихожая облилась ярким электрическим светом.

Я был готов увидеть развороченные шкафы и вещи, в беспорядке валяющиеся на полу. Но в прихожей царил обычный образцовый порядок, и он напугал меня гораздо больше.

– Марина! – позвал я, делая шаг вперед. Тишина.

Не закрывая за собой двери, я прошел коридор и заглянул в спальню. Яркий свет из прихожей доставал и сюда, поэтому включать ночник не было необходимости.

Аккуратно застеленная кровать. Пустая комната.

Я направился в гостиную скорее для проформы, уже понимая, что там никого нет. После гостиной обследовал кухню и ванную.

Пусто.

Закрыл входные двери, вернулся в гостиную, зажег торшер и уселся на диван.

Как это понимать? Деловое свидание? Банкет?

Вечером мы созванивались с Маринкой. Ничего такого и близко не намечалось. Она пожаловалась, что очень устала и хочет пораньше лечь спать. Причем говорила она из дома.

«Откуда ты знаешь? – возразил голос внутри. – Ты звонишь ей на мобильный, а где она находится в этот момент, наверняка известно только богу».

Или дьяволу.

Я достал из внутреннего кармана куртки телефон, покрутил его в руках и отложил. Закрыл лицо руками и просидел так минут десять. Мыслей не было. Ничего не было.

Потом, не раздеваясь, улегся на диван, подложил под голову клетчатую подушку и замер. Меня била сильная нервная дрожь, но я ни о чем не думал. Не мог.

Так я пролежал до восьми утра. Только смотрел на часы и ждал неизвестно чего. В восемь я сел на диване, взял мобильник и набрал ее номер.

– Да, – ответила она почти сразу.

Я невольно вздрогнул. Голос был такой бодрый, словно она и не ложилась спать. Я молчал, не зная, что сказать.

– Никита, что случилось? – с тревогой спросила Марина.

– Что ты делаешь? – спросил я, совершенно не представляя, о чем говорить.

– Чайник поставила, – ответила она и засмеялась. – А ты?

– На диване сижу, – ответил я. В отличие от нее, честно.

– У тебя бессонница?

– Да, – тупо подтвердил я и обвел комнату взглядом. – А ты выспалась?

– Нет, не выспалась, – сказала она, и мне показалось, что что-то упало на пол.

– Ты где? – спросил я, давая ей шанс.

– У себя на кухне, – ответила Маринка. – Завтракать собираюсь.

Наверное, я немного сошел с ума, потому что пошел в пустую кухню и внимательно ее осмотрел. На всякий случай.

– Ты сегодня приедешь? – спросила она.

– А ты этого хочешь?

Она немного помолчала и снова спросила:

– Что произошло?

И тут я сошел с ума окончательно. От прежнего Никиты Старыгина отпочковался новый человек, холодный и циничный, перехватил у меня инициативу и небрежно ответил:

– С чего ты взяла? Все прекрасно!

– Слава богу! Хоть у нас все в порядке.

– Я тебя очень люблю, – продолжал паясничать второй Никита серьезным тоном. Я только махнул рукой и отстранился. Мне было все равно.

– И я тебя, – ответила она нежно. – Я так соскучилась!

– Можно я приеду к тебе? Прямо сейчас! – задал двойник вопрос на засыпку.

– Конечно! Только я как раз собираюсь уходить, – ответила Марина поспешно. Второй Никита беззвучно расхохотался. Первый умер.

– Во сколько ты освободишься?

– Часиков в пять. Сегодня масса дел в городе, так что на работе меня, скорее всего, не поймаешь.

– Бедная моя! – издевался второй Никита. – Хочешь, я сам тебя отвезу? Побуду твоим личным шофером!

– Не стоит, – неловко отбивалась Маринка. Мне было ее немного жаль. Что он к ней прицепился, в самом деле? Не понимает, что лишний?

– Ну ладно. Тогда я приеду к тебе и буду ждать. Продукты дома есть?

– Есть.

– Целую, любимая, – ласково сказал черный человек, сидящий внутри, и дал отбой прежде, чем Маринка успела ответить.

– Ну, как тебе этот водевиль? – поинтересовался двойник, складывая телефон.

Я молчал.

– А ты, дурак, любил и страдал... Смотри на жизнь проще! Пойдем, выпьем чаю?

– Не хочу, – ответил я.

– А чего ты хочешь? – поинтересовался двойник.

– Умереть, – ответил я и закрыл глаза. Двойник расхохотался.

– И думать забудь! – посоветовал он убедительно. – Нас теперь двое, и решать за меня я тебе не позволю. Давай топай на кухню! Я есть хочу.

Я послушно направился на кухню, открыл холодильник и ублажил второго Никиту бутербродами с семгой. Поев, он захотел спать. Я снял куртку, разделся, влез под душ, хорошенько помылся и пошел в комнату. Без малейшего волнения разобрал постель и нырнул под одеяло.

– Смотри-ка, – обратил мое внимание двойник, – постель свежая... Посмотришь старый комплект? Может, обнаружишь что-нибудь интересное?

– Нет, – твердо отказался я.

– Почему? – удивился двойник. – Будет забавно! Давай поиграем...