Текст книги "Любовь по контракту, или Игра ума"

Автор книги: Карина Тихонова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 27 страниц)

– Любите Вудхауза? – спросила она одобрительно.

– Очень. А вы?

– Очень. Только я не читала переведенный вариант. Мне казалось, что перевести его невозможно, сплошные аллюзии... Когда я жила в Лондоне, то прочитала у Вудхауза все, что было издано.

Я с уважением посмотрел на девочку. Да, пожалуй, она могла слушать Перголезе с удовольствием.

– Был отличный английский сериал по «Дживсу и Вустеру». Здесь он шел?

Я снова с уважением посмотрел на гостью. Она начинала мне нравиться. Я открыл тумбу под телевизором и достал несколько видеокассет.

– Вот. Все, что у нас показывали.

– Здорово! – восхитилась Левицкая. – Переписать дадите?

– Конечно.

– Спасибо, – с искренним энтузиазмом откликнулась она и утащила кассеты к входной двери.

– А то забуду, – пояснила она, вернувшись.

Я разлил чай по чашкам и открыл только что купленную коробку конфет. Сам я не ем сладкое, но Дэн обожает шоколад во всех его разновидностях. Конфеты куплены для него, но, думаю, сын не рассердится, если я угощу гостью.

Марина Анатольевна не стала кокетничать и ссылаться на диету. Взяла шоколадную пирамидку и откусила половину. Внутри был спрятан грецкий орех.

– Вкусно? – спросил я с отеческой улыбкой. В конце концов, теоретически я вполне мог быть ее отцом.

– Очень!

Она прожевала конфету и отправила в рот вторую половину. Взяла чашку и сделала благовоспитанный бесшумный глоток. Два-ноль в пользу нанимательницы.

– Скажите, а как вы оказались в Лондоне? – спросил я, вспомнив старое доброе правило Глеба Жеглова: «Разговаривая с человеком, подвигай его к разговору об нем самом».

– А что, Роман Петрович вам не говорил? – невинно удивилась она. Я смущенно хмыкнул. Значит, Криштопа рассказал ей о нашем разговоре. Интересно, в каких пределах?

– Роман Петрович не знает.

– А-а-а, – протянула она. – Ну, что ж... Когда я с отличием, – она подчеркнула это слово, – закончила пединститут, меня пригласила английская семья. Есть такие программы по обмену студентами. Их дочь приехала в Москву для стажировки в русском языке, а я поехала в Лондон для стажировки в английском. Собственно, время пребывания включало всего два месяца, но я нашла работу в издательстве и продержалась год.

– А потом? – спросил я.

– Потом мы познакомились с Вацлавом, – ответила Левицкая. Ее лицо, до этого момента открытое и насмешливое, вновь стало непроницаемым.

Я почувствовал неловкость.

– Понятно...

– Влюбилась в него. Он сделал мне предложение примерно через месяц. Я бросила работу и вернулась сюда.

Я поскреб ногтями кончик носа. Никогда бы не подумал, что барышня способна на такие непрактичные поступки.

– Не жалеете? – спросил я.

– Я никогда ни о чем не жалею, – холодно сказала Левицкая. Она допила чай и поставила чашку на блюдце. – Ну что ж, большое спасибо. Мне пора.

Я поднялся вместе с ней и пошел в коридор. Подал ей пальто и шляпу, принес из кухни пакет и уложил в него видеокассеты. Поставил их на пол и принялся надевать обувь.

– А вы куда? – с интересом спросила гостья.

– Как куда? – растерялся я. – Провожу вас...

– До дома?!

– Ну, да.

Она расхохоталась. Я не видел ничего смешного в естественной мужской обязанности проводить женщину, возвращающуюся домой поздним вечером. Поэтому стоял и ждал, когда она отсмеется и соблаговолит дать объяснения.

– Никита Сергеевич, знаете, в каком веке вы живете?

Я развел руками.

– Ну откуда мне это знать? Просветите!

– В девятнадцатом.

– А вы в каком? – поинтересовался я, стараясь говорить спокойно.

– В двадцать первом, – ответила она после минутной паузы. Не поняла, к чему я клоню. Вот к чему.

– А что, у вас в двадцать первом веке женщин не насилуют и не убивают? – злобно спросил я.

Марина Анатольевна несколько минут разглядывала мое лицо почти в упор. Она обладала странной способностью злить меня, не прилагая для этого никаких усилий. И даже сквозь злобу и неприязнь, осевшие в душе, я снова поразился преждевременной взрослости ее взгляда. Такое цепкое и недоверчивое выражение глаз бывает у человека, сидящего в засаде.

– Возьму такси, – ответила она чуть смирнее.

Я не стал ее упрашивать. Демонстративно отставил в сторону ботинки и повесил в шкаф куртку. Скрестил руки на груди и молча застыл, ожидая ее ухода. Злость кипела во мне белой расплавленной ртутью.

Левицкая подошла ближе, приподнялась на цыпочки и, прежде чем я опомнился, коснулась губами моей щеки. От нее слабо пахло горьковато-терпкими духами, названия которых я не знал.

– Спасибо, – тихо сказала гостья. Я хотел спросить, за что она благодарит, но не спросил. Только стоял, как истукан, и растерянно пялился на стройную фигуру в сером пальто.

Левицкая открыла входную дверь, сделала шаг в коридор и вдруг оглянулась.

– Знаете, я пожалуй дам деньги для Юльки, – негромко сказала она и, не вызывая лифт, пошла вниз по лестнице. Я закрыл дверь и немного постоял на месте. Каблучки цокали по лестнице все тише, пока звук совсем не растворился.

Тогда я вернулся в комнату и покружил по ней, как пес. Странно, но беспокойство, которое я испытывал, было мне приятно. Я сел на диван и взял в руки чашку, из которой пила гостья. Никакой помады по краям, слава богу. Терпеть не могу этих неопрятных следов. Однако какая интересная особа! Термоядерная смесь цинизма и интеллигентности. Знать бы, что она сейчас думает обо мне.

Я посмотрел в чашку. В ней оставалось немного чая. Говорят, что если два человека выпьют из одного бокала, то узнают мысли друг друга. Я немного покрутил чашку в пальцах и вдруг, неожиданно для себя самого, одним глотком допил остаток на дне. Посидел немного, прислушался к себе... Никакого эффекта. Я расхохотался и отправился мыть посуду. Вечер кончился. Гасите свечи.

Дэн заявился домой после двенадцати. Я не стал устраивать разбор полетов на ночь глядя. Просто пообещал утром, что если он еще раз явится домой после десяти, то на следующий день отправится назад к матери. Сын слушал меня угрюмо и желания раскаяться не проявлял.

– Позвони матери, – велел я. – Как хочешь, договаривайся с ней, но сегодня мы должны забрать твои учебники. Что за свинство: второй день в институт как на посиделки ходишь! Созвонишься с матерью – перезвони мне на мобильный. И учти, я подстраиваюсь под тебя последний раз. Потом тебя будет воспитывать мать. У нее это лучше получается!

И ушел, хлопнув дверью. «Что за комиссия, создатель...»

Я решил прямо с утра поговорить с Юлей Барзиной. То, что нашлись деньги для залога, было хорошей новостью, а для человека в тюрьме – самой хорошей. По дороге в изолятор я купил курицу-гриль, пачку сигарет и два крепких свежих огурчика. Не знаю, исправно ли девочка получает передачи, но она выглядит такой худой, что подкормить ее не помешает. Подумал – и добавил в меню маленькую упаковку сока с трубочкой.

Юля выглядела такой же испуганной и несчастной, как в нашу первую встречу. Я открыл дипломат и выгрузил продукты. Она вздрогнула и изумленно посмотрела на меня.

– Прошу к столу, – пригласил я.

Она несколько секунд смотрела на мою неумелую сервировку. Курица выглядела изумительно и издавала упоительный запах. Юля несмело протянула руку, оторвала ножку с золотистой кожицей и впилась в нее зубами. Я аккуратно подвинул к ней овощи.

– Извините, ножа нет. Придется огурцы есть вприкуску.

Она не отвечала и ела все торопливей. Я старался смотреть в сторону, и не только потому, что не хотел ее смущать. По щекам Юли непрерывной струйкой катились слезы, а это зрелище все еще способно меня расстроить. Она плакала не потому, что была голодна. Просто в тюрьме контраст с прошлой жизнью проявляется ежесекундно, в любой мелочи.

Нужно было.подождать, пока она успокоится и сможет вразумительно отвечать на мои вопросы.

Она быстро насытилась, и я отложил остатки еды в сторону.

– Пожалуйста, распакуйте трубочку, – попросила Юля слабым голосом. – У меня руки жирные.

Черт, забыл салфетки...

Я и раньше таскал своим клиентам куриные окорочка, но это были мужики. Салфетки им вполне заменяли собственные тренировочные штаны.

Я аккуратно ободрал оболочку и проткнул одним концом трубочки блестящую круглую дырочку из фольги. Поставил сок перед девочкой и протянул ей свой носовой платок.

– Господи, как хорошо, – выдохнула моя подопечная и сделала большой глоток. – Спасибо вам, Никита Сергеевич.

Я скромно отмахнулся.

– Пустяки. У меня для вас хорошая новость.

– Какая?

– Марина Анатольевна дает нам деньги на залог.

– Правда?!

Юля отставила сок и с надеждой уставилась на меня.

– Правда. Как только я получу деньги, сразу начнем процедуру освобождения.

– А она длинная? – спросила Барзина беспомощно.

– Дня три-четыре еще потерпите?

Она кивнула.

– Вот и хорошо. Я за это время все сделаю. Вы курите?

Она снова кивнула. Я распотрошил пачку сигарет и сунул ей прямо в руки. Юля неловко вытрясла одну и несколько раз щелкнула зажигалкой. Руки у нее заметно дрожали. Да, девочка трусит. Хотя, может, это и к лучшему. Нам ведь не остается ничего другого, как давить на судейскую жалость.

– Ну что, поговорим? – предложил я.

Она выдохнула дым и кивнула.

– Только у меня большая просьба. Постарайтесь говорить спокойно, хорошо? Представьте, что рассказываете не о себе, а о другом человеке.

– Постараюсь, – тихо ответила барышня. И спросила:

– А Маринка сразу согласилась деньги дать?

Я немного поколебался.

– Практически сразу. Через несколько часов после нашего разговора. Согласитесь, семнадцать тысяч долларов стоят того, чтобы о них подумать.

– Передайте ей большое спасибо, – прошептала Юля.

– Непременно. Итак?

Я включил диктофон и поставил его на стол.

– Расскажите, как вы познакомились с Левицким?

– На улице, – сразу ответила Юля. – Вацлав подошел ко мне и подарил цветы. Он знал, как понравиться. Ухаживал красиво, сам был такой романтичный... Я в него влюбилась почти сразу. А потом, когда мы начали встречаться, он мне работу предложил в своем кабинете.

– Что входило в ваши обязанности?

– Ничего особенного. Встречать клиентов, провожать клиентов, следить за хозяйственными расходами... Мы же всех угощали чаем или соками... Делать запасы продуктов. Контролировать работу персонала: чтобы приходили и уходили вовремя, а не мотались в рабочее время по своим делам. У нас там секретарша не очень надежная... Собралась замуж выходить и бросать работу, поэтому была очень недисциплинированной. Вот и все. Ну и по обстановке...

– Понятно. А как к этому отнеслась жена Левицкого?

– Маринка была недовольна, – ответила Юля. – Я сама слышала, как она его ругала. Говорила, что должность ненужная, что он должен научиться отделять личные отношения от деловых... В общем, правильно говорила. Но Вацек уперся, и она уступила.

– Сколько вы встречались?

– Год. Они с Мариной тогда уже полгода раздельно жили. Я первое время понятия не имела, что они женаты. Говорю же, она каждое утро являлась за нами на квартиру и отвозила на работу. Разве жена это выдержит? Я знала, что она генеральный директор фонда, знала, что фонд – наша дочерняя структура. Думала, отношения чисто деловые. Потом меня девочки на работе просветили.

– Какие у вас были отношения? – спросил я с тайным любопытством.

– С кем? С Вацлавом?

Я постыдился признаться, что имел в виду совсем не Вацлава, а его жену. Поэтому молча кивнул головой.

– Очень хорошие. Сначала.

Она опустила голову и начала кусать губы.

– А потом все разладилось. Я и раньше знала, что у него других баб полно. И Маринка меня предупреждала. А в то утро он мне велел собрать вещи и ехать домой.

Она снова прикусила губу, борясь со слезами.

– А как я могла дома появиться, если родители на мне из-за него крест поставили?

– Он знал об этом?

– Конечно! Но его мои проблемы не интересовали. Он мне объявил, что я ему надоела, и положил на стол тысячу долларов на тот случай, если родители меня на порог не пустят. Чтобы квартиру снять...

Она не удержалась и разрыдалась.

Я быстро подвинул ей недопитый сок и забормотал привычные утешения. Юля сделала глоток и всхлипнула, вытирая нос ладонью. Я достал из кармана еще один чистый носовой платок и протянул ей.

– Спасибо, – сказала она глухим от слез голосом.

– Успокоились? Можно продолжать?

Она решительно кивнула и скомкала платок.

– Пистолет принадлежал Левицкому?

– Да. Ему подарил оружие вместе с разрешением какой-то начальственный придурок. Вацек его вылечил, уж не знаю от чего. Наверное, от сифилиса... Это давно было, года три назад.

– Вы знали, где он лежит?

– Ну, конечно! Я же там жила!

Я читал ее показания и добровольное признание, подписанное сразу после приезда милиции. Поэтому не стал пока расспрашивать о подробностях. По опыту знаю, что такие вещи гораздо проще рассказывать на свободе. Вот внесу залог, запасусь валерьянкой, тогда и поговорим.

– Никита Сергеевич, – нерешительно начала она, – можно вас попросить?

Я сделал ободряющий жест.

– У вас есть знакомый риэлтер?

Я немного удивился.

– Наверное, найдется, если поискать.

– Не могли бы вы снять для меня квартиру?

Я опешил. Подразумевалось само собой, что Юля до суда будет жить у себя дома. Мысль о том, что все настолько плохо, мне в голову не приходила.

– А как же ваши родители? – спросил я осторожно, чтобы не вызвать новый приступ слез.

– Они от меня отказались, – ответила она равнодушно.

– И не навещают вас?

– Конечно, нет! Они меня на порог не пустят. Говорят, что я их опозорила. Может, и вправду опозорила.

Юля снова пожала плечами. Я не знал, что ей сказать, поэтому промолчал.

– У меня есть деньги, – торопливо уточнила девушка, неправильно истолковав мое молчание. – Две тысячи долларов на книжке. Хотите, я сразу вам доверенность напишу? Мне ведь этого хватит месяца на три-четыре? Правда?

Я кивнул. Откашлялся и спросил:

– А передачи вы получаете?

Моя подопечная удивленно расширила глаза:

– От кого?

– Понятно.

Я еще немного подумал. У меня была знакомая барышня, с которой нас в прошлом связывали неформальные отношения. Расстались мы давно и вполне цивилизованно, так что обратиться к ней за помощью я, наверное, смогу. Помнится, она раньше работала в агентстве недвижимости. Даже если она оттуда ушла, старые связи наверняка сохранились.

– Сегодня же наведу справки, – пообещал я.

– Спасибо.

Она успокоилась и снова потянулась к остаткам курицы. Я достал ручку, блокнот, и велел:

– А теперь диктуйте адреса и телефоны...

Мне нужны были ее родители, несколько подруг и, возможно, кто-нибудь из бывших педагогов. Как строить защиту, я уже примерно представлял.

Нам повезло: судьей назначили женщину. В данном случае это было очень хорошо. Мужчины, как правило, настроены против дамочек, убивающих своих любовников. Это интуитивная половая солидарность не может компенсироваться никакой объективностью, даже профессиональной. С женщиной все обстоит прямо противоположным образом. Женщина-судья способна понять состояние другой женщины, доведенной любовником до отчаяния, и посочувствовать ей. Иногда это сочувствие бывает подкреплено личным опытом. Так уж случилось, что Наталья Андреевна Барановская, которая вела наш процесс, побывала в подобной ситуации, поэтому я надеялся, что ее симпатии будут на стороне моей подопечной. Нужно было подкрепить наши позиции парой свидетелей и добиться, чтобы суд признал несколько важных смягчающих обстоятельств, которые резко меняли сроки и условия наказания. Как это сделать, я уже примерно представлял.

Сразу из изолятора я поехал к Барзиным. Звонить и договариваться о встрече я не стал, потому что прекрасно знал людей такого склада. Если родители способны бросить своего ребенка, попавшего в беду, то общаться с человеком, который его защищает, пускай и по обязанности, они откажутся категорически.

Я ехал по адресу, который мне дала Юля, и обдумывал то, что она рассказала.

Юля была единственным и поздним ребенком в семье. Мать вышла замуж, когда ей было хорошо за тридцать, за человека старше себя на десять лет. Обычно в такой ситуации ребенок становится объектом домашнего культа, но, судя по тому, что рассказала Юля, у них дома все было наоборот. Конечно, она могла быть необъективной, но уже то, что родители бросили ее в такой тяжелый момент, говорило о многом.

Сразу после звонка за дверью послышались шаги, и дребезжащий высокий женский голос спросил:

– Кто?

– Я веду дело вашей дочери, – ответил я как можно громче. Наверняка ей не понравится обсуждение домашнего мусора при участии соседей, и меня впустят в дом. Сложность состояла в том, что нужно избегать слова «адвокат». – Откройте, пожалуйста! – велел я еще строже и предъявил дверному глазку свое развернутое адвокатское удостоверение. Поскольку оно было того же красного цвета, что и милицейская корочка, я надеялся, что вчитываться в текст родители не станут.

Дверь немедленно распахнулась, и женщина, которую тяжело было разглядеть в полумраке прихожей, пригласила:

– Входите.

Я не замедлил воспользоваться приглашением и шагнул через порог.

Квартира, в которой жили Барзины, была маленькой типовой «хрущевкой». Две смежные комнаты, пятиметровая кухня, малюсенький коридор, в котором человек даже моих не слишком объемных габаритов чувствовал себя, как в клетке.

Вслед за женщиной я вошел в комнату и огляделся. Так. Обстановка под названием «честная бедность». Продавленный диван с двумя облезлыми креслами, польская стенка времен развитого социализма, круглый обеденный стол посреди комнаты, покрытый толстой нитяной скатертью. Некоторым диссонансом смотрелся новый телевизор, кажется, «Шарп» с большим кинескопом. Не слишком дешевое удовольствие для двух пенсионеров. Скорее всего, подарок непутевой дочери.

Мне навстречу из-за стола с кучей старых газет поднялся человек весьма преклонного возраста. Чем-то он напомнил мне Пола Маккартни. Как и у знаменитого музыканта, у него было лицо пожилого ребенка. Знаете, есть такие лица, которые совершенно не меняются с возрастом, только покрываются морщинами. Странно, что человек с таким лицом оказался способен бросить свою дочь в беде. Впрочем, внешность обманчива, и кому это знать, как ни мне?..

– Александр, – представился он и сделал попытку протянуть мне руку. Но тут же испугался и отдернул ее назад.

– Васильевич! – внушительно дополнил из-за моей спины высокий раздражающий голос.

Женщина подошла к столу и отодвинула стул. Села и коротко велела мужу:

– Газеты убери!

Что ж, теперь понятно, кто в доме хозяин. Я знал такие семьи, где у мужчин повадка побитого испуганного пса, а женщины постоянно идут в атаку. Я уселся на другой стул и стал внимательно, не торопясь, изучать Юлину мать.

Страшная, болезненная худоба – вот первое, что бросалось в глаза постороннему человеку. Она была костлявой, как старая больная лошадь. Про таких в деревнях говорят: «Ходячая смерть».

Худоба не была следствием недоедания. Скорее всего, у нее просто нарушился обмен веществ. Большинство женщин с возрастом полнеют, но есть такие, которые едят все что угодно и при этом не поправляются. Завидовать им глупо. Моментальное сжигание калорий ведет к такому же неэстетичному внешнему виду, как и их переизбыток. Пожалуй, даже хуже. Полные люди выглядят добродушными и часто располагают к себе. Юлина мать была похожа на заостренную спицу и излучала колючие острые флюиды, насквозь протыкающие собеседника. После десяти минут общения с ней у меня мучительно разболелась голова.

Я достал диктофон и показал его хозяевам.

– Вы не возражаете, если я сделаю запись нашего разговора?

– Для чего? – насторожилась женщина.

– Чтобы не отнимать у вас лишнего времени на писанину, – холодно ответил я.

– А что, записывать обязательно?

– Обязательно. Вы свидетели и ваши показания – часть следственных материалов.

– Так мы уже были в прокуратуре! – не сдавалась Юлина мать. – Там все записали!

– Возникла необходимость уточнить некоторые детали. Впрочем, если не хотите беседовать здесь, я вызову вас повесткой.

– Надя, давай лучше здесь поговорим, – робко сунулся отец. Надежда Филипповна, а именно так ее звали, зыркнула на мужа бешеным взглядом, и он сник.

– Ладно, включайте, – согласилась хозяйка все с тем же подозрительным выражением лица.

Я пробыл в этом доме недолго, но уже хорошо понимал, почему дочь таких родителей сбежала от них при первой подвернувшейся возможности. И не судил ее.

Я включил диктофон и начал беседу.

– Меня зовут Никита Сергеевич Старыгин. Я веду дело вашей дочери, Юлии Александровны Барзиной. – И, не давая им времени, чтобы спросить, в каком качестве я веду это дело, властно велел:

– Представьтесь, пожалуйста!

– А то вы не знаете! – визгливо возмутилась женщина. Я сильно сжал руки под столом. Больше всего мне хотелось надавать ей увесистых пощечин, чтобы хоть немного сбить волну дикой агрессии, которую она излучала.

– Если вы еще раз позволите себе заговорить таким тоном, я немедленно уйду, – четко и раздельно начал я, чувствуя, как багровеют щеки от прилива крови. – Я уйду и буду присылать вам повестки в прокуратуру. И вы будете ходить ко мне, как миленькие. А если не будете, то вас будут привозить под конвоем, на глазах у соседей. Вы поняли? – спросил я с такой яростью, что сам испугался.

Но похоже, и хозяйку напугал. Она немного посверлила меня ненавидящим взглядом и ворчливо ответила:

– Барзина Надежда Филипповна.

Я требовательно посмотрел на мужчину, если его так можно назвать.

– Барзин Александр Васильевич, – торопливо сказал тот.

– Я хочу уточнить, при каких обстоятельствах ваша дочь ушла из дома и сколько она не жила здесь.

– Год не жила, – неуверенно ответил отец и перевел вопросительный взгляд на свою жену.

– Молчи! – велела та коротко и подтвердила:

– Год. А обстоятельства вы сами знаете.

Тут она вспомнила о моем обещании и быстро добавила:

– К любовнику сожительствовать переехала, гадина. Думала, на грехе счастье выстроит. Как бы не так! Бог таких, как она, при жизни в ад отправляет...

Она еще что-то говорила, но я уже не слушал. Я внимательно оглядел комнату и нашел то, что искал. В углу висела маленькая икона, бездарно намалеванная в псевдо-византийском стиле. Тонкогубый, похожий на монгола Христос гневно взирал на меня, и один глаз у него был заметно больше другого.

Что ж, с Надеждой Филипповной все понятно. Ханжа, съехавшая с катушек от долгого воздержания, перенесла всю мощь своей ненависти на молодых и красивых женщин, живущих по другим законам. В том числе и на собственную дочь. Если вам встретиться в жизни такая женщина, мой совет: бегите как можно быстрее и как можно дальше. Сумасшествие заразительно, а эти люди носят его в себе, как смертельный вирус, передающийся воздушным путем. Я больше не слушал ее разглагольствований, а просто прикидывал, как мне использовать атомную энергию, заложенную в женщине, в мирных целях. Юлиного отца я сбросил со счетов практически мгновенно. Хронический подкаблучник, который долгие годы провел в домашнем рабстве в суде непредсказуем и опасен. Поведение Надежды Филипповны, в отличие от него, можно было спрогнозировать точно. Поэтому основную ставку я сделал на нее.

Я выключил диктофон на полуслове и поднялся с места.

– В суд вас вызовут повесткой, – сухо начал я. – Если не явитесь добровольно – привезут насильно. Я не пугаю, просто предупреждаю. И еще...

Я взял с книжной полки Новый Завет с многочисленными закладками и положил перед женщиной.

– Прочитайте еще раз притчу о Христе и блуднице, – посоветовал хозяйке. – Христос ее простил. А ваша дочь себя не продавала. Она полюбила человека и ушла к нему. Это, конечно, грех, но напомню еще одно божественную заповедь. Не судите и не судимы будете. Прощайте – и будете прощены. Отпускайте грехи – и ваши будут отпущены.

Я собрал свои вещи и пошел к выходу. Женщина, сузив глаза, смотрела мне вслед.

– Вы кто? – вдруг спросила она, и я напоследок не отказал себе в удовольствии.

– Я – адвокат вашей дочери.

– Ах, адвокат, – протянула она понимающе. И со злорадным удовольствием предупредила:

– Мы вам не заплатим. Ни копейки.

– Да что вы! – рассмеялся я. – И не рассчитывал на такую любезность!

Трясущимися от ярости руками открыл дверь и с силой хлопнул ею. Спонтанно возникшая ненависть к этой пародии на женщину и верующую была совершенно незапланированной.

Я брякнулся на сидение машины и неожиданно стукнул кулаками по рулю, давая выход накопившейся агрессии. Машина обиженно рявкнула, и я опомнился. Достал сигареты, закурил, попытался успокоиться.

Самым большим достоинством Моисея я считаю то, что он передал людям десять божественных заповедей без собственных комментариев. Дословно. Иначе даже трудно предугадать, во что вылилось бы такое толкование.

Во всяком случае, не бывает худа без добра. Под впечатлением увиденного, я достал телефон и набрал номер Дэна. Он ответил хмуро:

– Ну?..

Я не рассердился.

– Дэн, я хотел извиниться за то, что утром наорал. Мир?

– Ну, ты даешь! – немного оттаял сын, но я понимал, что ему приятно примирение.

– Я тебя очень люблю, – сказал я решительно. – И хочу, чтобы ты это знал.

– Так ты меня назад не отправишь? – уточнил ребенок.

– Нет. Только если сам захочешь.

– Вау! – обрадовался Дэн. И тут же воспользовался ситуацией:

– Па, можно я сегодня с Машкой на дачу поеду? Ее предки меня пригласили.

– А по какому поводу?

– По поводу выходных...

В трубке послышалась возня, и вклинился девичий голос:

– Никита Сергеевич, это Маша. Отпустите Дэна к нам на выходные, а то я одна с тоски умру.

– Здравствуй, Маша, – напомнил я машинально.

– Ой! Здрасти...

– А родители не возражают?

– Не-а. Они у меня продвинутые.

Я вздохнул. Не хотелось выглядеть в глазах детей не продвинутым старым людоедом.

– Хорошо. Только дай мне свой номер телефона на всякий случай.

Она продиктовала и вернула трубку сыну.

– Значит, до завтра? – спросил он, не веря своему счастью.

– До завтра, – согласился я. – И чтоб не позже семи дома был. Мы, наконец, съездим за твоими вещами, или нет?

– Па, может, сам съездишь? – заканючил он.

– Ну да! Откуда я знаю, что брать? И потом, я не хочу рыться в твоих шмотках и твоем столе.

– А ты матери скажи, чтоб она сама сумку собрала!

– А может, сказать матери, чтоб она тебе заодно и памперсы поменяла?! Чтоб в семь дома был. Иначе...

Я подавился словами и переиначил угрозу:

– ...сладкого лишу. Понял?

– Понял.

– Веселись, – разрешил я и многозначительно напомнил:

– Надеюсь, ты меня не сделаешь дедом раньше времени...

– Это не входит в наши планы, – ответил снисходительно сын и дал отбой.

И на том спасибо.

Я посмотрел на часы и решил, что еще успею съездить в школу и поговорить с Юлиной классной руководительницей. Со дня окончания школы прошло три года, но для школьных учителей это не срок. Они помнят все свои выпуски, начиная с первого.

Школа располагалась недалеко от Юлиного дома, и я доехал до нее за десять минут. Погода стояла прекрасная, и во дворе школы мальчишки гоняли в футбол. Я вошел в прохладный вестибюль здания, предъявил охраннику адвокатское удостоверение, выяснил, где учительская, и поднялся на второй этаж.

По счастью я попал в краткий промежуток, когда первая смена закончилась, а вторая еще не началась. Солнечные зайчики в тихом коридоре были пока единственными пятнами на чисто вымытом паркете. Я нашел дверь с табличкой «Учительская» и постучал в нее.

– Да! – ответил женский голос.

Я приоткрыл дверь и осторожно сунулся вовнутрь.

– Добрый день. Простите, мне нужна Головлева Валентина Ивановна.

– Она вышла, – ответила мне единственная пожилая обитательница комнаты. И строго спросила:

– Вы – отец Чупанова?

– Нет-нет, – торопливо отказался я. Мне вполне хватало одного проблемного ребенка. – Мои дети у вас не учатся. Я по другому делу.

– Ну что ж, – с разочарованным вздохом сказала дама, – все равно прошу садиться.

– Спасибо.

Я присел на краешек стула и незаметно осмотрелся. Все учительские похожи друг на друга. Я имею в виду не обстановку, а некую атмосферу, которая присутствует в таких помещениях, даже если вынести из них все предметы, напоминающие об уроках и учениках.

У меня дух школы ассоциируется со строгостью, дисциплиной и справедливостью. Мне везло на педагогов. В пору моего детства мы проводили в школе куда больше времени, чем дома. И не потому, что были так сильно загружены, а потому, что нам было там интересно.

Я осторожно поерзал на жестком стуле. Почему в школе всегда такие неудобные сидения? По логике должно быть совсем наоборот. Стул подо мной скрипнул, пожилая дама оторвалась от чтения журнала и неодобрительно посмотрела в мою сторону. У меня немедленно пересохло в горле, и я ощутил себя пятиклассником в ожидании разгона.

– Простите...

Она кивнула и снова углубилась в чтение, Я поднялся и на цыпочках покинул учительскую. Подожду в коридоре.

Валентина Ивановна появилась почти через полчаса, когда у меня с непривычки затекли ноги. Если уже сейчас начала сказываться привычка к сидячему образу жизни, то что будет лет через десять? Я окликнул бывшую Юлину учительницу, и она замедлила шаги.

– Вы ко мне? – спросила она деловито.

– К вам. Только я не отец Чупанова, – сразу предупредил я вопрос. – Я по поводу Юли Барзиной. Вы ее помните?

– Юлю? – спросила она удивленно. – Конечно! Я была ее классной руководительницей. Что же мы стоим? Входите...

– Только не туда, – быстро сказал я и прикрыл дверь учительской поплотнее. – Это конфиденциальный разговор.

– Да?

Она посмотрела на меня сквозь затемненные оптические очки. Валентине Ивановне, вероятно, было не больше тридцати лет, но привычка к солидности делала ее старше. Старомодная прическа с пышным начесом, длинная юбка до середины икр, коротко остриженные ногти без следов маникюра. На пальцах ни одного кольца, в том числе обручального. Это еще ни о чем не говорило, но мне казалось, что она не замужем. Не могу объяснить почему. Просто мужская интуиция, если хотите.

И в то же время, она не излучала яростную агрессию обделенной вниманием женщины. Лицо было милым, манера говорить – доброжелательной и спокойной.

– А кто вы? – спросила она нерешительно.

Давненько не случалось мне предъявлять свое удостоверение так часто, как сегодня.

– Адвокат? – удивилась учительница, прочитав написанное. – А по какому поводу?

– Юля сейчас в тюрьме, – ответил я без прелюдий. – Где мы можем поговорить без лишних свидетелей?

Она сразу стала собранной и решительной. Сделала рукой приглашающий жест и открыта дверь пустого класса рядом с учительской.

– У нас мало времени, – предупредила она меня. – Скоро начнутся уроки.

– Хватит и десяти минут.

Я немного подумал и спросил:

– Как Юля училась?

– Хорошо, – сразу ответила Валентина Ивановна. – Она была крепкой хорошисткой.