Текст книги "Ричард Львиное Сердце"

Автор книги: Ирина Измайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 50 страниц)

Глава 7
Суд над победителем

Пожалуй, ещё никогда германский сейм не собирал такого количества людей. В огромном зале городской ратуши, который обычно бывал наполовину пуст, в этот день сделалось тесно. Кроме присутствующих обычно герцогов, маркграфов[116]116
  Маркграф – правитель маркграфства, крупной административной единицы. Из маркграфств состояли средневековые государства на территории Германии.


[Закрыть], баронов и предводителей городских гильдий, епископов и знатных рыцарей со всей Германии, на этот раз сюда приехали немалым числом герцоги и бароны из Франции, Шотландии, Италии, – те, кто принимал участие в Третьем Крестовом походе, либо те, кто давал деньги на его осуществление.

Однако более всего в просторном амфитеатре ратуши собралось всякого люда среднего и низкого званий: безземельные рыцари-наёмники, воины из ландскнехтов, ремесленники, монахи, купцы и корабельщики. В верхних рядах уселись, тесно набившись, женщины и пришедшие с ними слуги – те, кого обычно на заседаниях сейма не бывало. Император Генрих, имевший в Вормсе особенно сильных сторонников[117]117
  Генрих поддерживал крупные города в их борьбе за независимость от крупных землевладельцев и, в свою очередь, рассчитывал на поддержку горожан в спорах с вассалами.


[Закрыть] и потому возлагавший на нынешнее заседание большие надежды, приказал допускать в зал всех, кто пожелает.

Правда, всех допустить не получилось: весть о том, что сейм будет решать судьбу знаменитого английского пленника, за два месяца самым непостижимым образом облетела всю Германию, достигла Франции и Англии, дошла до Италии. В Вормс ринулись десятки людей, знавших Ричарда Львиное Сердце либо слышавших о нём. А уж из жителей самого Вормса не пожелали прийти в ратушу разве что самые нищие, которым стыдно было показаться на людях в своей жалкой одежде, беременные женщины да дряхлые старики.

Кончилось тем, что за два часа до объявленного открытия заседания страже пришлось оградить часть площади и прекратить допуск людей к зданию. Теперь пропускали лишь тех, кто явился по приглашению императора либо самых уважаемых и известных рыцарей или священников.

Все эти два месяца множество людей, специально нанятых посредниками Генриха, распускали повсюду известия о жутких преступлениях пленённого короля. Более всего, конечно, было сочинено сказок о крестовом походе, в котором Ричард якобы показал себя тираном и злодеем, убивая воинов и даже рыцарей за малейшее неповиновение, отнимая у отважных крестоносцев их законную боевую добычу, то и дело верша неправедный суд. Говорили и о его непомерной жестокости с пленными, но поскольку сарацины ни в ком из добрых христиан особого сочувствия не вызывали, эти разговоры велись как бы между прочим. Ещё Ричарда называли предателем, оставившим поле битвы, предавшим дело Креста и чуть ли не заключившим с Саладином тайный союз против христиан. Припоминали убийство герцога Конрада Монферратского, которого на глазах у всех зарезали двое ассасинов, однако уверяли, будто их нанял король Ричард, враждовавший с Конрадом и не желавший видеть того на Иерусалимском престоле.

Эти россказни звучали в церквах, на постоялых дворах и в лавках ремесленников, куда наёмные болтуны заглядывали якобы что-то заказать или купить, звучали в богатых домах из уст «миннезингеров», приходивших развлечь знатных дам, но не умевших извлечь из лютни двух складных нот.

– Ах, мало этого, мало! – вздохнул Парсифаль, посетивший императора незадолго до сейма. – Конечно, они внушают твоим подданным нужные мысли, но ведь хватает и тех, кто может внушить мысли обратные... Сколь немного всё-таки может моё колдовство! Вот если бы я мог сделать так, чтобы мой голос каждое утро и каждый вечер звучал в любом доме, давая добрым христианам советы и объясняя, как им думать и как поступать, – тогда бы я добился неограниченной власти над ними!

– Ну ты и замахнулся! – поморщился в ответ Генрих. – Такого, насколько я мыслю, даже Бог не может.

– Бог-то, положим, мог бы! – вырвалось в досаде у магистра. – Да только Он-то как раз и не станет – Он ведь дал людишкам свободу воли: нате, мол, выбирайте сами! А мне бы у них эту самую свободу отнять и заменить моей волей! Вот это была бы власть!

Император тогда ничего не ответил: в такие моменты ему искренне казалось, что Парсифаль спятил...

Сейм открылся не в двенадцать, как намечалось, а почти на полчаса позже. В зале стоял шум и гвалт, и покуда страже и глашатаям удалось всех урезонить, покуда с первых рядов выгнали незаконно усевшихся там горожан, чтобы освободить места для опоздавших рыцарей, пока все вновь расселись, а оставшиеся без мест втиснулись в проходы между рядами – прошло немало времени.

Императорский герольд объявил о цели собрания, едва не позабыв про земельные споры. Да о них никто и не услышал: как только прозвучало имя Ричарда Львиное Сердце, зал снова взорвался шумом.

Этот шум перерос в настоящий рёв, едва ряды воинов расступились, и появился герцог Леопольд Австрийский, вслед за которым в окружении стражи вошёл английский король.

И тут императора Генриха, восседавшего на своём почётном месте, под вырезанным на спинке высокого кресла гербом и короной, поджидала первая неприятная неожиданность. Он знал, что несколько десятков опять же заранее нанятых крикунов при появлении пленника должны заорать во всю глотку: «Будь проклят предатель Креста! Смерть злодею!» Но с одного из центральных рядов, перекрывая рёв толпы, прогремел вдруг могучий голос:

– Слава герою, победителю сарацин, сокрушителю армии Саладина, королю Ричарду! Слава!

И несколько таких же сильных голосов подхватили:

– Да здравствует великий король и великий воин! Ричард! Ричард!

Теперь уже из разных концов, с разных сторон по залу прокатилось волной, загремело, зазвенело:

– Слава герою! Ричард! Ричард! Ричард!

Это было невероятно! Конечно, нетрудно предположить, что, заранее зная о суде над королём, в Вормс приедут и его сторонники, но кто же мог подумать, что их окажется так много? Первый из прозвучавших голосов Генрих даже узнал – это определённо крикнул тот громадный рыцарь, что сумел поймать на лету брошенный в герцога Австрийского боевой топор. Его друзья, разумеется, подхватили клич. Но откуда взялись остальные, да ещё – в таком количестве?

Нанятые крикуны, испуганные таким началом, уже не посмели выкрикнуть свои проклятия. Лишь один выпустил петушиный вопль: «Позор предателю Креста!», но прозвучало это скорее жалобно, чем гневно. К тому же крикун, на своё несчастье, оказался рядом к Эдгаром, занявшим место неподалёку от Седрика. Молодой рыцарь повернулся к «обличителю» и, взяв того за плечо, медленно и внятно проговорил:

– Одно из двух – или ты выползешь отсюда, пока я считаю до десяти, или на счёт «одиннадцать» я пригну твою дурную башку к сиденью и как следует придавлю!

Трудно сказать, понял ли немец эту произнесённую по-французски фразу. Но в выражении лица рыцаря он ошибиться не мог, а сила сжавших плечо пальцев бывшего лионского кузнеца заставила наёмника скривиться от боли. Крикун «выполз» из зала куда раньше, чем Эдгар успел бы сосчитать до десяти. Да тот и не считал!

А по рядам всё ещё гремел клич, который ещё не так давно вызывал ужас в рядах сарацин и заставлял трепетать даже самые отважные сердца воинов Аллаха:

– Ричард! Ричард! Ричард!

Пленный король улыбнулся и поднял руку.

– Тише! – крикнул он. – Тише!

Его мощный голос и повелительный жест сразу заставили громадную толпу утихнуть. Необъяснимая власть, которой обладал этот человек, власть великой духовной силы, как всегда, подчинила его воле всех – даже и тех, кто пришёл сюда, чтобы осудить пленённого героя.

За два месяца, проведённых в монастыре Святого Петра, Львиное Сердце успел оправиться от перенесённых невзгод. Раны, оставленные тяжёлыми цепями на запястьях и щиколотках, зажили, оставив лишь постепенно бледнеющие алые полоски. Пропала смертельная бледность, сменившись свежим румянцем. Напрочь исчезла лёгкая хромота – король теперь свободно ступал на недавно сломанную ногу.

На Ричарде была обычная его одежда, только кольчуги он в этот раз не надел. Простая холщовая рубашка, кафтан без рукавов, свободно распахнутый на груди, штаны из плотного, но тонкого сукна и мягкие кожаные сапоги. И – что сразу же вызвало глухое бешенство императора Генриха – венец на роскошных каштановых кудрях: кованый тонкий золотой венец, украшенный изумрудами. Королевский венец на голове пленника, обвиняемого германским сеймом! Но кто мог бы запретить королю его надеть?

– Ричард Плантагенет! – прокричал глашатай, когда шум совершенно стих. – Вы обвиняетесь в преступлениях противу Господа и дела служения Его Святому Кресту. В тайном и преступном сговоре с магометанами, в договоре с их султаном именем Саладин, коему вы оставили земли христиан на попрание и поругание! В оставлении армии рыцарей и воинов христовых в Палестине, где вы были избраны предводителем всего войска. В убийстве избранного королём Иерусалимским маркиза Конрада Монферрата. В присвоении большей части богатств, добытых подвигами христианских рыцарей. В незаконных расправах с теми, кто выказывал вам недовольство. В связи со Старцем горы и подчинёнными ему ассасинами, которым вы и поручили убийство короля Конрада. В жестокостях и несправедливости по отношению к другим вождям Крестового похода. В глумлении над знаменем герцога Леопольда Австрийского. И в несоблюдении данных вами клятв и обещаний, коим нет числа! Что можете вы сказать высокому сейму в своё оправдание?

Теперь в зале стало так тихо, что стало слышно, как мечется над рядами случайно залетевший в одно из высоких окон толстый рыжий шмель.

Ричард Львиное Сердце стоял перед возвышением с креслом императора и несколькими креслами, которые заняли герцоги и маркграфы. Он чуть наклонил голову, приветствуя их как равных, потом обернулся к огромному залу и низко поклонился.

– Да будет Господь свидетелем моих слов и моей клятвы – не произнести ни слова лжи! Хотя я не признаю ни за императором Генрихом, ни за Германским сеймом права меня судить, на все предъявленные мне обвинения я отвечу, потому что признаю своими судьями собравшихся здесь благородных рыцарей и горожан: они имеют право узнать – правда или клевета те обвинения, что сейчас здесь прозвучали. Я, увы, плохо говорю по-немецки, однако если какие-то мои слова прозвучат неправильно, надеюсь, меня всё-таки поймут.

Голос Ричарда, всегда мощный и твёрдый, сейчас звучал необычно: сохранив всю свою силу, он сделался мягок, из него исчез металл, исчезла резкость. Казалось, король совсем не стремился говорить громко, однако его услышали даже те, кто сидел на самом верху громадного амфитеатра.

– В этом зале, – продолжал Львиное Сердце, – есть люди, которые были со мной в Крестовом походе, и они засвидетельствуют правдивость всего, что я скажу.

Итак, устами глашатая император Генрих Шестой обвинил меня в измене делу Святого Креста Господня и в сговоре с мусульманами и с султаном Саладином. Я прощаю ему эту ложь, потому что он сам не был на той войне и говорит лишь с чужих слов. Значит, он и сам обманут.

Лишь несколько голосов взметнулись возмущённым ропотом, но их почти никто не услышал. Большинство собравшихся в зале немцев даже не заметили, что их императора прилюдно назвали лжецом. Речь пленного короля словно заворожила их, а звучавшие в ней уверенность и спокойствие внушали доверие.

– Я провёл в Палестине полтора года, – произнёс Ричард. – За это время армия крестоносцев, избравшая меня своим предводителем, взяла приступом пять городов, которые считались неприступными крепостями. Остальные Саладин разрушил сам, отступая под нашим натиском. Мы выиграли несчитанно сражений, но будут помниться в веках битва при Арсуре, где нам противостояло более двухсот тысяч сарацин, нас же было вдвое меньше, а также битва вблизи Яффы и сражения под Птолемиадой. Кто видел и участвовал в этих битвах – тот скажет, чего стоили наши победы. Но великий султан Саладин, который до того много лет разорял христианские владения, который захватил все христианские крепости, уничтожив государства крестоносцев, теперь бежал от нас, будто собака, которую разгневанный хозяин пинками гонит из дома. Почти всё, что было им завоёвано, Третий Крестовый поход возвратил. Правду ли я говорю? Ответь, герцог Леопольд Австрийский! Ты был в походе почти от начала до конца.

– Свидетельствую, что всё это правда, – сказал Леопольд, привставая с места.

Зал загудел, но Ричард заговорил снова, и все умолкли.

– Теперь подумайте, благородные рыцари, священнослужители и горожане: какой же сговор с Саладином можно предположить, когда мы наносили ему раз за разом такой страшный урон? И что могло быть причиной этого сговора, если мы без конца гнали его по Святой земле, внушая врагам такой страх, что порою они бежали от нас, едва завидев? Да, поняв, что войну он проиграет, султан захотел вести переговоры. Однако каждый раз ему выставляли условия освободить Иерусалим и вернуть Древо Животворящего Креста. Он не хотел выполнять таких условий, вернее – боялся своих же сподвижников, которые бы ему этого не простили. И порою, когда мы, дабы избежать лишних жертв, шли на уступки сарацинам, они нарушали свои же обязательства. Из-за этого приключилось то, что я до сего дня считаю позором для себя и всего христианского войска. Когда мы, в тяжелейших боях захватив Птолемиаду, отпустили её эмиров, военачальников и почти всех жителей города, Саладин поклялся через определённое время вернуть Святой Крест Господень, выплатить двести тысяч золотых червонцев, а также освободить две тысячи пленников-христиан. Но он ничего этого не сделал! И нам пришлось, выждав ещё довольно времени, убить три тысячи пленных мусульман. Это единственное, что я считаю недостойным поступком своим и своих воинов во всей той войне. Но у нас не было выбора. Так ли я говорю, рыцари?

– Так! – раздался под сводами зала мощный голос Седрика Сеймура.

– Так! Так! – закричали другие участники похода.

– О каком это позоре ты говоришь, король? – взвился со своего места герцог Леопольд. – Поганые сарацины к тому дню уже перебили всех наших пленных, мы это только потом узнали. И отдавать они нам ничего не собирались, а из-за своего золота Саладин скорее удавился бы, чем расплатился бы им. Слышите, благородные рыцари? Ричард ещё спорил, он ещё не хотел убивать этих самых пленников. Стыдно ему, видите ли! А султану не стыдно было нас обмануть?! Да поделом им! Поделом! И после нашего ответа магометане поняли, каков их хвалёный повелитель. Так что вы поступили правильно!

Зал зашумел, явственно послышались смешки и шутки. Горячность герцога, возмущённого излишней, на его взгляд, совестливостью английского короля, явно сыграла в пользу пленника. Император Генрих помрачнел.

– Мы старались во всём следовать законам чести, – твёрдо продолжал Ричард. – И никто из тех, кто воевал со мною бок о бок, никогда не скажет, что я пытался вести какие-либо переговоры с султаном, не извещая о том остальных вождей похода и всех рыцарей. Что до присвоения большей части боевой добычи, это проверить легко. Я отплывал от берегов Палестины на глазах у половины армии, которая ещё там оставалась, и все видели, что грузили воины на мои корабли. Я взял не больше того, что доставалось другим королям, герцогам и даже простым рыцарям, если в бою они были отважны. Ведь делить добычу мы всегда старались прилюдно, отдавая преимущество тому, кто более других способствовал победе. Может, я не имел права на свою долю? Может, я проявлял трусость в бою? Кто упрекнёт меня в этом?

Теперь в зале раздался откровенный хохот. Глашатай замахал руками, призывая к тишине, но рыцари унялись не скоро.

– Ещё одно обвинение, – голос Ричарда звучал спокойно. – Поругание австрийского знамени. Да, такое произошло, что мне весьма неприятно, но я не имею к этому отношения. Знамя герцога Леопольда сорвал с одной из башен Птолемиады и сбросил в ров подвыпивший английский воин, он решил, что над взятым нами городом может развеваться только английский стяг. Самое обидное – потом даже не удалось узнать, кто именно это сделал. Признаюсь: я тоже не был доволен тем, что Леопольд водрузил своё знамя самовольно, однако срывать его не стал бы и не позволил бы другим, если бы только присутствовал при этом.

Леопольд Австрийский слушал, насупившись, однако ничего не сказал.

– Ну а относительно тайных связей со Старцем горы и его ассасинами, услугами которых я якобы пользовался, – Ричард усмехнулся, – здесь я ничего не могу доказать. Эти нелюди орудуют так осторожно и скрытно, что обнаружить их действия редко когда удаётся. Другое дело, что никто не может предоставить никаких доказательств моей с ним связи. А находящийся здесь граф Луи Шато-Крайон подтвердит их враждебность в отношении меня: он своей рукой убил ассасина, который уже готовился выпустить в меня отравленную колючку. Это было на Кипре, и свидетелями тому стало множество людей. Я прав, мессир граф?

– Клянусь в том моей честью! – отозвался молодой француз.

– Убийство Конрада Монферратского, – продолжал король, – потрясло всех нас. Я был против его избрания на престол Иерусалимского королевства, потому что этот рыцарь, в бою отважный и искусный, не отличался сдержанностью и рассудительностью. Ему было бы трудно стать мудрым правителем страны, положение которой оказалось таким сложным. Но я подчинился выбору большинства вождей похода, и у меня даже в мыслях не было поднимать руку на героя наших общих битв. Хотя я знал, что он сколачивает против меня заговор, ведёт переговоры с Малик-Адилом и настраивает против меня рыцарей и воинов. Не хочу винить мёртвого, однако здесь находится немало людей, которые могут это подтвердить. А насчёт смерти маркиза Конрада, тут всё яснее ясного: сарацины не могли простить ему многих подвигов и его дерзости в бою. А главное – им важно было перессорить между собой нас, вождей похода, а такое убийство стало отличным предлогом для подозрений. Ну а теперь – самое основное: отчего я не взял Иерусалим, не освободил Честное Древо Животворящего Креста, не изгнал мусульман со всей Святой земли. В этом я виновен полностью.

Зал, слушавший короля со всё большим напряжением, после этих слов онемел. Несколько удивлённых восклицаний взлетели и растворились в ошеломлённой тишине.

– Да, я виновен в том, что не смог завершить полной победой поход, который стоил стольких жертв! – воскликнул Ричард, и его голос вдруг сломался и задрожал. – Я верил, что наше общее дело сплотило всех, что все глупые распри, зависть, соперничество умрут перед великим долгом, ради которого все мы вынесли такие испытания, так спокойно шли на смерть. Я не мог допустить мысли, что для кого-то важнее его доля добычи, а не прикосновение к камням, по которым в последний день земной жизни ступал Спаситель, не молитва у Его Святого Гроба. Мне казалось, пройдя такой путь, мы оставили в песках Палестины шелуху злобы и гордыни. Я ошибался. К тому времени, как наше войско прошло большую часть пути, и до Иерусалима оставалось, казалось бы, лишь несколько переходов, войска уже не было. Злоба и ссоры съедали армию, как ржавчина съедает меч, не защищённый ножнами. Мы больше не могли побеждать, мы побеждали до поры лишь потому, что враги уже привыкли нас бояться. Когда Филипп Французский увёл своё пятидесятитысячное войско, составлявшее основные наши силы, и спокойно уплыл с ними во Францию, я подумал, что сошёл с ума! Задолго до этого моя мудрая мать сказала, что Филипп никогда не простит мне любви и преклонения воинов, их приветственных криков под стенами Птолемиады. Я не верил... Но уход Филиппа, а потом – герцога Бургундского, постоянные обвинения с их стороны в чём угодно, лишь бы только обвинить меня и друг друга... Наверное, хороший полководец увидел бы всё это вовремя, вовремя сумел бы найти нужные слова, совершить нужные поступки. Я не смог. Я виноват. И когда мы подошли вплотную к Иерусалиму, мне стало ясно: я смогу его взять. Но не удержу. А значит, те, кто, пойдя за мной на штурм, положат там свои жизни, погибнут напрасно. В то же время до меня дошло известие, что Саладин не вернёт нам Крест Господень потому, что более им не обладает. Его увёз в Дамаск брат и враг султана Малик-Адил, поклявшись уничтожить нашу святыню, если только султан пообещает вернуть её нам.

Что было делать? На тот момент, когда я увидел вместо победоносной армии толпу, ослеплённую ненавистью, мы в глазах сарацин ещё были победителями. И удержать их страх перед нами, удержать победу можно было, лишь остановившись на достигнутом и заключив мир, который бы сохранил то, что мы отвоевали, открыл для паломников ворота Иерусалима, сохранил жизни пленных (их Саладин в обмен на заключение мира обещал вернуть). Я пошёл на это, потому что это был единственный выход. Но я не увидел вовремя опасности, разъедающей изнутри, и дал на глазах моих разрушиться нашей армии. Я виноват. Виноват перед Господом, виноват перед людьми. Храбрые рыцари и воины! Все, кто проливал свою кровь во имя дела Креста Господня! Простите меня!

На глазах у всех король Англии повернулся лицом к окаменевшему залу и медленно опустился перед ним на колени, склонив голову, так что его волосы коснулись каменных плит пола.

Несколько мгновений длилось молчание. Потом в воздух взметнулся громовой рёв:

– Не ты виноват! Это мы виноваты!

– Героя и победителя нельзя обвинять в измене!

– Пускай отвечают те, кто сбежал!

Зал бушевал. Рыцари повскакали с мест. Священники, горожане, правители маркграфств и герцогств тоже что-то кричали, размахивая руками, будто мальчишки. У многих текли по лицу слёзы, и никто их не стыдился.

Ричард Львиное Сердце одержал в этот час ещё одну, самую тяжкую свою победу.