Текст книги "Ричард Львиное Сердце"

Автор книги: Ирина Измайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 50 страниц)

Глава 5
«Не пристало герцогу!..»

Зал, в котором был накрыт пиршественный стол, озаряло лишь пламя очага да слабый свет, сочившийся из окон, несколько факелов, принесённых слугами и вставленных в специальные кольца на стенах. Эти факелы зажигались не так уж часто, и тем не менее своды зала – довольно низкие, укреплённые горизонтальными деревянными балками и такими же мощными кронштейнами, – были в нескольких местах густо покрыты копотью. Светлый камень стал совершенно чёрным, и эти причудливые пятна придавали помещению сходство с просторной пещерой. В зале имелось шесть высоких узких окон, расположенных по бокам. Их украшали цветные стёкла, выложенные в виде цветочного узора и вставленные в мелкие свинцовые переплёты. Но это были не те великолепные витражи, которые уже научились изготовлять в Кёльне или Вормсе. Австрия до поры переняла лишь начатки нового прекрасного ремесла. Однако свет, проходя даже сквозь этот примитивный цветной узор, всё равно оживлял огромную комнату – огненные зайчики прыгали с её стен на покрытый свежей травой каменный пол, превращая его в лесную поляну, а в тонких лучах клубилась лёгкая пыль, казавшаяся дымком неведомого фимиама.

Часть стен внизу покрывали прекрасные восточные ковры с развешенными на них (тоже на восточный манер) щитами и колчанами. Ковры лежали и на деревянных ларях, стоявших в нескольких стенных нишах.

Но наряднее всего в зале был стол – длинный, дубовый, изукрашенный массивной резьбой, с ножками, сделанными в виде львиных лап. По обеим сторонам вдоль него были расставлены две дюжины стульев, также мастерски выполненных. Их высокие спинки имели ту же стрельчатую форму, что и окна, и с каждой спинки смотрела оскаленная львиная морда.

Стол выглядел внушительно, даже когда бывал пуст. Но сейчас, когда на нём громоздились высокие серебряные кувшины и массивные золочёные кубки, стояли большие блюда, полные дичи и фруктов, когда на узких подносах лежали розовые ломти тушёной форели и зеленоватые змеи копчёных угрей, когда на полированную поверхность невзначай капал ароматный сок с печального пятачка зажаренного на вертеле молочного поросёнка, – сейчас, при всём этом великолепии, стол просто поражал воображение, а заодно будил аппетит. Казалось, что облизываются даже плотоядные львиные морды на спинках стульев.

– Нет, это уже невыносимо! – закричал в негодовании герцог Леопольд, в пятый раз проходя вдоль этого съедобного изобилия и в пятый раз отрывая крылышко от ещё одной жареной куропатки, чтобы тут же отправить его в рот. – Сколько можно ждать? Герольд[88]88
  Герольд – в Средние века – должностное лицо, обычно исполнявшее обязанности при дворе правителя. Знаток правил общения между государями и государствами, символики (отсюда – слово «геральдика»), составитель посланий и иных документов, а также посредник между государями, вассалами, сеньорами. Существовало несколько степеней, которые герольд проходил поэтапно. В данном случае речь идёт о младшем «чине» – так называемом всаднике, то есть исполнителе частных поручений и доставителе писем и важных известий.


[Закрыть] приехал час назад, сказал, что император в получасе езды от Дюренштейна. Но до сих пор даже труб не слышно, и стражники с башен не видят никого! Что могло отвлечь Генриха?

Герцога Леопольда Австрийского трудно было упрекнуть в угодливости. Он никогда не трепетал перед королями, не стремился лишний раз предстать перед германским императором, чтобы уверить того в своей преданности.

Хотя когда был жив могучий Фридрих Барбаросса, Леопольду случалось не раз и не два бледнеть под его взором, добро – если гневным: хуже приходилось тем, на кого Фридрих смотрел спокойно и холодно, как на что-то, чего уже просто не существует. Правда, он никогда не срывался до полного помрачения, и если вассал, вызвавший монаршее возмущение, находил себе оправдание, то император всегда его выслушивал. Но была ещё одна напасть: Фридрих мог объявиться в любой части Германии совершенно неожиданно. Он не обосновался в столице (каковой, собственно, и не стал себе заводить!), а «правил в седле», объезжая графства и герцогства, когда и как ему вздумается. Свою клятву, данную при коронации, – «защищать вдов и сирот», – Фридрих исполнял честно, зато многие обещания, розданные вассалам, забывал тотчас, если только вассал проявлял непокорность.

Правда, Леопольду везло. Хотя как правитель он иной раз бывал не менее дерзок, чем в своё время злополучный Генрих Лев[89]89
  Генрих Лев – правитель Саксонии, навлёкший на себя гнев императора Фридриха Барбароссы своими попытками вести политику, независимую от власти императора. Был подвергнут суду и выслан из своих владений.


[Закрыть], разве что не стремился к столь обширным завоеваниям. Однако у него, в отличие от Льва, всегда хватало ума, чтобы поддерживать, людьми или деньгами, военные походы Фридриха. И поэтому император закрывал глаза на его честолюбие и вечную привычку по поводу и без повода задирать соседей.

Везло герцогу и с преемником Фридриха. Генрих Шестой, не обладая ни крутым нравом отца, ни его необычайным хладнокровием, ни громадным талантом полководца, унаследовал от покойного любовь к путешествиям и объезжал вассальные земли лишь немногим реже, чем это делал Барбаросса. Однако в гости к Леопольду Австрийскому до поры до времени император не спешил. И когда в середине августа тысяча сто девяносто третьего года от Рождества Христова герцогу сообщили, что его величество находится в одном дне пути от Вены и собирается посетить Леопольда в его любимом замке Дюренштейн, хозяин замка встревожился, а быть может (в чём никогда не признался бы себе) – даже испугался. Более всего мучил вопрос: почему именно Дюренштейн? Ведь были вблизи Вены и другие цитадели, не менее удобные для приёма императора, и в них герцогу Австрийскому тоже случалось порой жить подолгу. Так почему же – Дюренштейн?

Конечно, Леопольд догадывался, что Генрих давным-давно проведал о его тайне. Однако, во-первых, у императора не было доказательств (болтать-то могут что угодно!), а во-вторых, даже если предстоял разговор об этой самой тайне, то так ли уж необходимо обсуждать это прямо в Дюренштейне? Да ещё – сейчас, когда у Леопольда появились веские основания думать, что в его дела сунули нос люди, которых он предпочёл бы держать за тысячу лье от себя!..

– Вот если ты, милостивый мой, отщипнёшь ещё пару таких крылышек, то император, воссев за стол, непременно решит, что в твоих лесах завелись бескрылые куропатки! Он подумает: «Как же так!? Моим охотникам нужно расставлять силки, стрелять из луков, чтобы добыть к моему царственному столу этих вкусных птичек, а охотники хитрого герцога Лео просто ходят по лесу и собирают их в мешки!» И непременно потребует, чтобы ты ему прислал таких пять-шесть сотен – для разведения. А как же? Нехорошо! У императора – нет, а у какого-то там герцога – есть... Я не хочу сказать, что ты какой-то там. Но Генрих непременно так подумает!

Герцог слушал болтовню своего шута Клюгхена с раздражением. Иногда шут умел удивительно угодить ему своими наглыми речами и идиотскими выходками. Но в этот день его бесконечные рассуждения казались совершенно не к месту.

– Если тебя одолела зависть, оторви и ты ножку куропатки и съешь, я разрешаю! – досадливо воскликнул Леопольд.

– О, не-ет! – Клюгхен скорчил трагическую физиономию, хотя шёл позади герцога, и тот не мог видеть его мины. – Если я слопаю одну ножку, то захочу и вторую, а там и – третью. И в конечном счёте мне захочется умять больше, чем съела ваша милость! А разве я успею за вами? Да ни за что! Лучше уж я оторву ухо у этого поросёнка! Поросячьи жареные уши ещё вкуснее куропаток, и тут уж императору не будет обидно: никому не захочется разводить в своих владениях одноухих свиней...

– Вот я сейчас самому тебе откручу ухо, и ты дашь начало породе одноухих шутов! – рявкнул Леопольд, оборачиваясь и замахиваясь на Клюгхена кулаком.

– Эй, эй, эй, Лео! Да ты спятил! – завопил шут, живо ныряя под стол и с ловкостью кошки выскакивая по другую его сторону. – Во-первых, я буду не одноухим шутом, а четырехухим: вон у меня ещё три уха на шапке! А во-вторых, неужто ты станешь есть моё ухо? Ведь это дойдёт до нашей Святой Церкви, и папа Целестин тебя от неё отлучит. Ибо каннибальство осуждается если и не так, как ересь, то чуть-чуть поменьше. Людей, как я понимаю, пожирать можно, но – только по большим праздникам и так, чтоб никто не видел. А ты хочешь открутить моё ухо перед самым появлением его величества!

Леопольд уже собирался швырнуть в назойливого шута кубком, но тут с одной из башен Дюренштейна донёсся протяжный звук сразу двух труб.

– Едет наконец! – прошептал герцог и ощутил, как по его спине ползёт противная струйка пота.

Но, взяв себя в руки, тут же постарался изобразить полное спокойствие. Надо сказать, его лицо довольно легко если не становилось, то казалось спокойным. Крупные, тяжёлые черты, малоподвижность глаз и рта, бычья шея, которая делала внешне неповоротливой и саму голову герцога, – всё это вызывало ощущение, будто Леопольд достаточно медленно соображает и почти равнодушно отзывается на большую часть событий. Правда в тех случаях, когда он выходил из себя (а это с ним случалось не так уже редко), с его лицом происходила невероятная перемена: черты словно бы менялись местами, и казалось, что рот разрывается в крике прямо под бровями, а глаза лезут из орбит где-то над подбородком.

В остальное же время он выглядел хотя и не красивым, однако по-своему привлекательным – близко посаженные большие голубые глаза создавали впечатление добродушного упрямства, а роскошные рыжеватые волосы, длинные, как у древнего варвара-германца, и чуть более тёмная борода, как ни странно, делали его лицо моложе. Ему исполнилось тридцать пять, но выглядел он обычно на тридцать.

Леопольд подавил желание встретить императора возле подъёмного моста, за пределами замка, это было бы уже открытым подобострастием. Он лишь спустился во внутренний двор и встал напротив ворот.

Генрих Шестой въехал под массивную арку ворот. Протяжённость этой арки показывала огромную толщину внешней стены и, казалось, удивила императора. Он поднял глаза, осматривая твердыню, слегка покачал головой и соскочил с седла, с приветливой улыбкой шагнув к своему вассалу. Свита – шесть человек придворных, трое пажей, пятеро рыцарей и отряд из двух десятков воинов – застыла за спиной своего господина, ожидая, когда он прикажет им спешиться.

Император на первый взгляд представал полной противоположностью своему отцу. Фридрих был довольно высок ростом и крепок торсом, рыжеволос, синеглаз, точен в движениях, невозмутим лицом. Леопольд видел его уже очень немолодым, под шестьдесят, однако не заметил в нём не то что дряхлости, но и просто признаков усталости или упадка сил. Генрих же в свои двадцать девять лет успел располнеть, его походка была тяжела, белое безбородое лицо рыхло, движения довольно медлительны. Тёмные волосы делали его бледную кожу ещё бледнее. Казалось даже, что она имеет нездоровый оттенок.

Он был одет в длинный зелёный бархатный кафтан с разрезами по бокам, из-под которого виднелась тонкая, расшитая золотом рубашка. Небольшая бархатная шапочка с золотой пряжкой была немного сдвинута набок. И в довершение кокетливости наряда грудь императора украшало ожерелье из оправленных в золото изумрудов.

«Фридрих Барбаросса нипочём не напялил бы на себя такое! – с невольным раздражением подумал герцог. – Итальяшки – и те так не рядятся. Вот петух-то!»

– Я счастлив видеть в этом замке моего императора! – произнёс он, кланяясь и чуть отступая, чтобы пропустить царственного гостя во двор и указать дорогу к центральной башне, где в нижнем зале ждал давно приготовленный стол. – Прошу не отвергнуть моего гостеприимства!

– Не отвергну, не отвергну, герцог! – голос у императора был тоже совсем не как у отца: приятный, но слабый, даже чуть-чуть с хрипотцой (или это в дороге его продуло?). – Какой, однако, замок, этот ваш Дюренштейн! Давно же мне хотелось его посмотреть.

«Давно хотелось – так давно бы и приезжал! – вонзилась в сознание Леопольда ещё одна неприятная мысль. – Вот нагоняет тумана! Можно подумать, я не знаю, для чего ты сюда притащился!»

Обежав глазами свиту Генриха, герцог задержал взгляд на одном из придворных: где-то он его уже видел!

Это был мужчина лет пятидесяти пяти – шестидесяти, высокий, очень сухощавый, с вытянутым лицом, на котором заметнее всего были глаза. Они были чёрные, но сверкали так, словно в пронзительные зрачки были вправлены два алмаза. Тонкий нос с трепетными ноздрями сильно выдавался вперёд, зато большой тонкогубый рот аккуратно прятался под чёрной ровной линией усов. Борода была тонкой чертой, обрамляющей острый подбородок. Общее впечатление совершенно нарушали брови. Густые, кустистые и бесформенные, они, пожалуй, не портили незнакомца: их своеобразие придавало ему какую-то загадочность.

Облачён он был в широкий и длинный коричневый кафтан без рукавов, отделанный по проймам чёрным мехом и надетый на короткую узкую блузу из мягкого шелковистого полотна. Чёрный берет, надвинутый почти до лохматых бровей, украшали забавные металлические и костяные бляшки. Но то были не образки, какие любили носить иные богобоязненные люди, – бляшки изображали странных животных, а на некоторых были начертаны то ли знаки, то ли буквы незнакомого алфавита.

«Где же я его видел?» – лихорадочно пытался вспомнить Леопольд, почему-то испытывая трепет перед этим человеком и злясь на себя за неожиданную робость.

В зал вместе с герцогом и королём вошли лишь придворные, рыцари и пажи, а также небольшая свита герцога. Места за столом хватило как раз всем. Один стул, правда, остался пустым, и на него тотчас плюхнулся Клюгхен.

– Вот! И про меня не позабыли. Спасибо тебе, Лео! Леопольд, великий герцог! Как приятно посидеть за столом с великими! Или я занял чужое место, а, ваша милость? Может, вы хотели ещё кого-то пригласить на свой обед?

Леопольд невольно вздрогнул, а Генрих тотчас подхватил вопрос шута:

– А в самом деле – возможно, здесь должен сидеть ещё один гость? У вас никто больше не гостит, дорогой герцог?

– Нет, я никого больше не приглашал, – почти резко ответил хозяин.

– Вы не приглашали или вашего приглашения не приняли? – ещё мягче спросил император. – Бывают августейшие особы, которые не всегда расположены к дружеской беседе и не всегда желают разделить стол с другими августейшими особами. Тем более – если их звание выше. Так вы бы сказали, что ждёте в гости меня. Император – достойный сосед королю.

– Что вы хотите сказать этим, ваше величество? – Леопольд сам удивился, что его голос не дрогнул.

– Он хочет сказать, – неожиданно подал голос сухощавый придворный, – что не пристало прятать такого гостя, как ваш.

Дольше лгать и притворяться было бессмысленно, однако Леопольд решил проявить упрямство.

– От моих приглашений обычно не отказываются, – сказал он, делая вид, что не слышал замечания придворного.

– Да уж! В особенности – если вы приглашаете без согласия приглашённого! – уже совсем другим, холодным тоном произнёс Генрих и осушил кубок. – Опасный вы человек, герцог Австрийский! Видите, какую большую свиту и сколько охраны я сюда привёз. Потому что опасаюсь – а вдруг вы и меня захотите сделать своим пленником!

– Вы не оскорбляли меня ничем, ваше величество, – спокойно произнёс Леопольд. – И у меня нет причин желать вам зла.

– Ах вот как! – почти весело вскричал Генрих. – Значит, вы сами решаете, кому и за что должно отвечать? А вам не кажется, – тут он понизил голос, чтобы всем сидящие за столом было слышно, – вам не кажется, любезный мой вассал, что герцогу не пристало держать в плену короля?

Над столом повисло тяжкое молчание. Потом подал голос Клюгхен:

– Говорил ведь я, что лучше не рвать куропаткам крылышки! Если на столе чего-то недостаёт, всегда кажется, что в доме что-то прячут...

Никто будто и не заметил возгласа шута. Все молчали и смотрели на герцога.

Леопольд встал.

– Чего вы от меня хотите? – спросил он и против воли посмотрел не только на императора, но и на узколицего придворного.

– Его величество хочет, чтобы вы, герцог, передали ему вашего пленника, – не замедлил ответить узколицый. – Тем более что несколько дней назад его пребывание в Дюренштейне было раскрыто. Те, кого упустили ваши воины, расскажут королеве Элеоноре, что король Ричард заключён в вашем замке.

Глава 6
Правда шута

Леопольд Австрийский с огромным трудом подавил приступ бешенства.

– Не понимаю, к чему вашему величеству... – он старательно подбирал слова. – К чему вам такой неудобный пленник? С ним очень много хлопот. А у меня есть право удерживать его в заточении – за время войны он не единожды меня оскорбил!

– Вы хотите вызвать его на поединок? – быстро спросил Генрих. – Но прошёл уже год. Отчего вы этого не сделали до сих пор?

– Да вот именно оттого и не сделал, – к своей досаде Леопольд залился краской: – он король, а я – герцог!

– Так предоставьте решать судьбу Ричарда тем, кто имеет на это право!

Так сказал узколицый, и от этих слов, вернее от того, как прозвучал его голос, у герцога вдруг выступил по всему телу пот. Леопольд весь передёрнулся, испытав непередаваемый и ничем не объяснимый ужас.

– Я вас откуда-то знаю, – он заставил себя посмотреть в глаза странному гостю, но тут же быстро отвёл взгляд. – Мы виделись прежде?

– Один раз при дворе императора Фридриха, – ответил тот уже другим тоном. – Я – глава одного из братств ордена тамплиеров.

– А, да, конечно! – Хотя Леопольд совершенно ничего не помнил и, более того, готов был поклясться, что этот человек никогда не был в обществе Фридриха Барбароссы. – Да, да, помню. Ваше имя...

– Парсифаль, – напомнил узколицый.

– Хранитель Святого Грааля, – сказал император так, будто то была обычная придворная должность. – Но я хочу услышать ваш ответ, герцог. Мне нужно увезти отсюда короля Англии.

– Сегодня? – спросил Леопольд, чуть приподняв брови. – Тогда, может быть, и вправду я зря не пригласил его к этому столу?

Спокойный, чуть насмешливый голос герцога Австрийского ввёл в заблуждение императора Генриха, но не магистра Парсифаля. Сдавленная ярость, затаённая в этом голосе, заставила хранителя Грааля насторожиться.

– Вам так жаль будет расстаться со своим пленником? – спросил он негромко. – Но раз уже стало известно, что он здесь, у вас могут возникнуть осложнения с Англией. И не только...

– Не надо так тревожиться из-за моих осложнений, магистр! – воскликнул, уже почти не скрывая неприязни, хозяин замка. – Я и прежде понимал, на что иду, когда приказал захватить этого человека. У него немало долгов передо мной, но, клянусь славой моих дедов и прадедов (а они у меня были не хуже, чем у любого другого рыцаря!), я бы без помехи пропустил Ричарда через мои земли. Ей-богу, пропустил бы – не пожелай он проехать тайно, как воришка!

– Его можно понять, – с ироничной улыбкой проговорил Генрих Шестой. – После Крестового похода у короля Англии врагов стало ещё больше, чем было до того. Как я слышал, при кораблекрушении он потерял почти всю свою охрану и свиту, и ему, должно быть, неуютно показалось среди чужих владений, да ещё там, где многие его не любят. Право, удивляюсь людской неблагодарности! Ведь по крайней мере половина крестоносцев должна благодарить Ричарда за то, что они вообще остались живы!

– Многие, но только не я! – ещё более резко парировал герцог. – Я и мои воины и сами были не так плохи в тех битвах, хотя вся слава и впрямь досталась англичанину! А уж оскорбления австрийского знамени я никак не мог ему простить[90]90
  Сразу после взятия Птолемиады Ричард Львиное Сердце приказал установить английское знамя над одной из башен павшего города. Так как Ричард был избран командующим всей армией крестоносцев, это стало символом победы всего войска, а не только английского короля. Леопольд Австрийский, тоже проявивший во время штурма отчаянную отвагу, тотчас установил над другой башней своё знамя, даже не спросив на то согласия Ричарда. Вскоре австрийское знамя было сорвано и сброшено в ров. Некоторые утверждали, что это сделал в порыве негодования Львиное Сердце, другие приписывали это кому-то из английских воинов. Так или иначе, этот эпизод стал началом длительной ссоры и вражды Ричарда и герцога Леопольда.


[Закрыть].

– А как вы вообще узнали, что Ричард Львиное Сердце высадился, вернее – оказался после крушения на германской земле? – спросил магистр.

– Да не оказывался он на германской земле! Само Провидение, если хотите, отдало его в мои руки. Мне сообщили, что его корабль разбился у берегов Франции, и я было обрадовался: утонул, туда ему и дорога! Как вдруг узнаю, что человек, дьявольски похожий на английского короля, остановился в каком-то захолустье неподалёку от Вены, и кто-то из его слуг покупал коня у местных жителей за арабское золото! Причём отвалил столько, что у купца глаза едва не выпали наружу. Ну, само собой: как же, Ричард ведь щедр и расточителен![91]91
  Именно это и стало причиной пленения Ричарда Львиное Сердце: как отмечает один из историков, «щедрость выдала в нём короля».


[Закрыть]

Особенно сразу после того, как взял хорошую добычу. (К слову, большую её часть он всё равно утопил!). Я смекнул, что его величеству через Францию-то ехать не захотелось – ведь там – Филипп-Август, у которого с ним свои счёты. А главный счёт – родственники они, и смерть Ричарда Филиппу была бы как нельзя на руку. Потому как младший Ричардов братец – осёл ослом! Вот и решил его промокшее величество ехать через Германию. Но опять же не стал называться величеством. Выплыл-то он всего с тремя слугами и с одним-единственным мечом. Правду сказать, когда мои воины его окружили, он и одним этим мечом перекрошил восемь человек. Пришлось в сеть ловить, как рыбку!

Леопольд усмехнулся, как ни в чём не бывало подлил себе вина и продолжал, уже не глядя на Парсифаля и обращаясь только к Генриху:

– Так вот, ваше величество, эта самая рыбка мне досталась дорого, и я действительно не спешу с ней расставаться.

– И что вы намерены делать с королём Англии? – выказал некоторое удивление император. – На поединок его вызывать не решаетесь, а выкупа за него не возьмёте, даже если и наберётесь дерзости объявить его своим пленником: просто у Англии сейчас нет казны! Разве только королева Элеонора отыщет, что продать. В любом случае, это вызовет гнев Папы Римского и недовольство иных ваших же соседей: каков бы ни был Ричард, но многие почитают его как героя.

– Только не в Германии! – с яростью возразил герцог.

– И в ней тоже, – покачал головой Генрих. – Слава есть слава. Так вы мне не ответили: на что вам сдался король Англии?

– Я ещё не решил, – отрезал тот. – Просто мне приятно сознавать, что он в моей власти. И хотелось бы дождаться того дня, когда англичане уверятся в его смерти и передадут корону глупцу Иоанну. А я с радостью сообщу эту весть Ричарду и посмотрю на его лицо!

– Этого не случится, пока нет твёрдой уверенности в смерти короля, то есть пока он не предан земле, – вновь заговорил Парсифаль. – Такого не допустит Элеонора Английская. Она слишком сильна. Среди гороскопов, которые я составлял недавно, её гороскоп выделяется твёрдостью знаков. Её звёзды самые сильные. А всего несколько дней назад к ней прибавился ещё один очень сильный знак – знак другого человека. И сделал её просто несокрушимой. Не усмехайся, герцог! Ты думаешь, королева стара и скоро умрёт? Смотри – сам не умри раньше! Звёзды сказали, что она проживёт ещё не менее десяти лет[92]92
  В данном случае звёзды оказались правы: Элеонора Аквитанская умерла в возрасте восьмидесяти двух лет, что для эпохи Средневековья является своеобразным рекордом долгожительства.


[Закрыть].

Леопольда передёрнуло. Он не решился спорить с магистром, тем более в том, что касалось астрологии, перед которой он всегда испытывал трепет. Герцог ограничился тем, что пробурчал под нос:

– Грааль, Грааль, а сам всякой чертовщиной занимается... Хорош христианский рыцарь!

– Тамплиеры – не христиане! – встрял вдруг шут Клюгхен, неизвестно как ухитрившийся услышать шёпот хозяина. – Они же построили замок на месте Соломонова храма, синагогу себе построили, Лео, дурачок! И каббалу[93]93
  Каббала – одно из течений в иудейском учении. Именно с каббалой связаны древнейшие представления о тайных знаниях и мистической связи с тёмными силами.


[Закрыть] изучают, и гаданиями занимаются. А ещё они за столетие насобирали столько золота, сколько и за пятьсот лет не накопать во всех рудниках Германии, Италии и Франции! А кто может дать людям так много золота, да ещё так быстро? А? Бог, что ли?

– Ты позволяешь своему шуту оскорблять рыцарей? – резко спросил Генрих, в то время как Парсифаль лишь пристально из-под своих лохматых бровей поглядел сперва на шута, затем на покрывшегося пунцовой краской Леопольда.

– Да кто же слова шутов принимает за оскорбление?! – воскликнул герцог. – Я кормлю и пою этого дурака именно за то, чтобы он мне дерзил и говорил всякую чушь. Не знаю, что там сказали звёзды господину хранителю, но мне они, как видно, говорят, что зря я привёз свою добычу в Дюренштейн. Слишком заметное место! Так что, пойти пригласить его английское величество разделить с нами трапезу? Если я пошлю за ним кого-то из придворных, он ведь и не явится – гордый! Надо это сделать самому. Если уж император повелевает своему вассалу передать пленника в более надёжные руки, то вассал не смеет противиться. Однако я бы хотел тогда выпить на прощание с Ричардом. Он тут уже чуть ли не год, а мы так ещё и не пили вместе. Я схожу за ним?

Леопольд не без удовольствия заметил, что Генрих слегка побледнел.

«Ага, боишься Ричарда! – злорадно подумал он. – И безоружного боишься... Тебя бы в лагерь под Птолемиадой или на стены Мушиной башни, когда там шла крепкая бойня! Это тебе не бабские побрякушки на шее таскать!»

– Не будем торопиться! – примирительным тоном заметил император. – Вы принимаете меня с таким радушием, с такой роскошью и с таким вкусным столом, что я не хотел бы спешить с отъездом. Предпочту задержаться здесь дня на три-четыре. И за это время мы бы обо всём договорились. Я вовсе не стремлюсь ущемлять ваших прав вассала, и в обмен на пленника готов выполнить какие-либо ваши пожелания, предложить новые привилегии вашему герцогству. Мы обсудим это, скажем, завтра, после охоты. Вы ведь любите охотиться?

– Люблю, ваше величество.

Леопольд перевёл дыхание, понимая: следует успокоиться и смириться с волей сюзерена. А если он и впрямь предложит выгодный договор, то, в конце концов, пускай сам возится с Ричардом и навлекает на себя гнев Папы! Всё равно тайна раскрыта. Ладно, охота так охота. Только хорошо бы, чтоб Генрих не брал с собой охотиться проклятого колдуна! От одного его взгляда мороз продирает по коже. И от взгляда, и от голоса, и от всех его разговоров про звёзды, гороскопы и прочую чертовщину! Как ни велика была дерзость шута, но Клюгхен, как видно, прав: какими-то не сильно христианскими делами занимаются братья-тамплиеры!