Текст книги "Ричард Львиное Сердце"

Автор книги: Ирина Измайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 50 страниц)

Вспышка этой молнии оказалась не только самой яркой, но и самой продолжительной. Гигантская огненная трещина долго не гасла, и в ярком зареве мир будто застыл, трепеща перед могуществом высшей, непостижимой силы.

Если бы не эта длительность вспышки, через несколько мгновений могло произойти самое худшее. Глядя вверх, Ричард хорошо различал тёмную кромку каменной кладки и светлую полоску туго натянутой верёвки на её фоне. И очень хорошо увидел, как на глазах растягиваются и, одно за другим, медленно лопаются волокна шнура. Произошло то, чего он боялся: верёвка не выдержала тяжести двух человек!

Решение пришло мгновенно, как в бою.

– Мария! Верёвка рвётся. Спускайся, как можешь, скорее! – спокойно сказал Ричард и разжал руки.

Его успел догнать короткий, полный ужаса крик. Потом король ощутил удар страшной силы – просто удар, никакой боли. Это было последним ощущением – вслед за ним глухой мрак поглотил сознание Ричарда.

Глава 11
Надежда и упование

Смысл слов, произнесённых королём, дошёл до Марии лишь спустя несколько мгновений. А в тот миг, когда Львиное Сердце, выпустив верёвку, рухнул с высоты десяти с лишним туаз, в её сознании запечатлелся только дикий, непередаваемый ужас. Прежде чем блеск молнии угас, молодая женщина успела увидеть, как облитое кольчугой тело в стремительном падении коснулось земли.

Дальше Мария действовала только под влиянием этого ужаса, желая как можно скорее спуститься туда, к Ричарду, и помочь ему, если это было ещё возможно. Она оторвала ноги от каменной кладки, охватила ими верёвку и скользнула вниз. За несколько мгновений она одолела спуск, затем конец верёвки вырвался из рук. Мария упала с высоты в две туазы, мягко согнув колени, ткнулась ступнями в землю, опрокинулась на спину и вскочила, не чувствуя боли ни в ногах, ни в ободранных о верёвку ладонях.

– Ваше величество! – отчаянно закричала она.

Новая вспышка – и женщина увидела тело, распростёртое совсем рядом с нею. Голова Ричарда была запрокинута, глаза закрыты. Он не слышал её крика, не почувствовал, как она схватила его за руку, как приложила щёку к его груди. Марии показалось, что она ощущает под железом кольчуги слабые толчки, но, возможно, ей мешало вслушаться бешенное биение собственного сердца.

На стене пылали уже десятки факелов. Дождь почти прекратился и потому не гасил огня. Крики, звон оружия, пронзительный вопль сигнального рога...

Вот пятна факелов замелькали и внизу, у ворот. А вскоре – и там, где были вторые ворота. С обеих сторон к беглецам спешили вооружённые люди, их было не менее трёх десятков.

– Мария! – донеслось с другого берега канала, а ей показалось, с другого конца земли. – Быстро в воду и сюда! Ему ты не поможешь, только погубишь и его, и себя! Скорее!

Она узнала голос мужа и повиновалась, уже не думая, просто по привычке повиноваться ему. Вода глубокого рва сомкнулась над ней в тот миг, когда факелы стражи осветил недвижное тело лежащего навзничь Ричарда. Кто-то успел заметить и мелькнувшую на краю берега светлую фигурку, вслед ей чиркнули две или три стрелы, однако они не догнали Марию.

Проплыв, сколько возможно, под водой, женщина вынырнула чуть не посредине канала и что есть силы поплыла к противоположному берегу. Позади раздались крики, в неё снова начали было стрелять, но с противоположной стороны из кустов, поднялись во весь рост Эдгар, Фридрих и Луи. Выпущенные ими стрелы свалили троих стражников, и внимание остальных сразу перешло на новых, куда более опасных противников. Правда, рыцари тут же вновь скрылись за зелёной завесой, однако стрелы буквально осыпали кусты густым дождём.

Подъёмный мост центральных ворот с грохотом опустился, на нём показались два десятка всадников.

– Вот они! Вон там! – кричала им стража. – Они пытались проникнуть в замок!

– Быстрее! – Эдгар выхватил Марию из воды, убедившись, что ни одна стрела в неё не попала, вскинул хрупкое тело на плечо. Затем бросился вслед за Луи и Фридрихом, которые вновь выпустили стрелы и устремились к роще, где всех ожидал Блондель с лошадьми.

Всадникам, выехавшим из ворот, нужно было время, чтобы обогнуть ров и замок. Поэтому беглецы значительно опередили их, однако приходилось прилагать все усилия, чтобы уйти от погони как можно дальше.

Гроза заканчивалась, молнии сверкали всё реже, а скакать что есть духу через рощу, почти в полной темноте, было опасно. И всё же выбора не оставалось.

Крики и мелькание факелов за спиной беглецов говорили о том, что скрыться от погони не удалось. Ко всему прочему усилился ветер, клочья туч быстрее понеслись в сизом небе, а это означало, что вскоре может показаться луна. Вчера она позволила Марии и Фридриху рассмотреть сидящих у канала заговорщиков. Но теперь луна окажется вовсе не союзницей...

– Быстрее скачите к дороге, затем по ней до мельницы, а дальше – через холм вправо! – крикнул своим спутникам Тельрамунд. – А я немного задержусь.

– Задержимся вместе! – Луи тоже развернул коня. – Что-то у меня руки зачесались порубиться...

– Почему это только вы? – обернулся Эдгар, всё так же прижимавший к груди полубесчувственную жену. – Погодите, я только пересажу Марию на лошадь к Блонделю!

– Я могу ехать сама, – слабым голосом отозвалась женщина. – И драться тоже смогу!

– С тебя на сегодня довольно! – отрезал Луи. – И ты останься с ней, братец Эдгар. Ещё неизвестно, сумеем ли мы отвлечь на себя всех этих немцев, или некоторые всё же кинутся за вами.

– Я тоже немец! – напомнил Фридрих, хладнокровно заряжая и натягивая арбалет.

– А я сказал «этих»! – возразил Луи. – Надо было сказать «этих паршивцев» – так что виноват! Скачи, Эдгар. Мы не станем сильно рисковать, честное слово!

Рыцарь Лионский, как ни досадно ему было признать правоту молочного брата, вынужден был согласиться. Конечно, он мог бы и поступить по-своему, однако какое-то совершенно незнакомое до того чувство остановило Эдгара: он безумно испугался, что придётся выпустить из рук лёгкое тело жены, оставить её сейчас, когда она так в нём нуждалась, – это он ощущал всем своим существом...

– Мы скоро вас догоним! – пообещал Фридрих.

– Ну что? – спросил Луи, когда сквозь тьму ночной рощи яснее проступили огни факелов. – Сколько их, а, барон?

– Человек пятнадцать будет, – отозвался Тельрамунд. – Хотя из замка выехало больше. Побоялись уезжать все. Там ведь их любимый император, чтоб ему всю жизнь надевать штаны через голову! И треклятый колдун, который куда храбрее, когда вокруг него штук сорок копий. Вот они, Луи! Внимание!

Меж рваных туч вновь мелькнула ломаная дуга молнии. Гром не спешил – гроза ушла уже далеко, да и сама вспышка была достаточно слабой. Однако в её неверном свете рыцари увидали, как из-за деревьев вырвались и устремились к ним человек семь всадников – остальные ещё не подоспели.

– Передний мой, второй – твой! – шепнул Фридрих.

Струны арбалетов нежно зазвенели – и двое воинов рухнули под копыта своих коней. Кони вздыбились, заметались. На одного из них с разгона налетел третий всадник, не удержавшись, упал с седла, уронил факел. У остальных не было огня, а поскольку краткий свет молнии тоже исчез, они разом перестали видеть преследуемых. Те же тотчас развернули лошадей и помчались наискосок вдоль рощи, уводя противника прочь от дороги.

– Быстрее, пока не вышла луна! – крикнул Луи. – Сейчас они ещё не поняли, что нас всего двое.

– А они вряд ли успели сосчитать нас и возле замка, – Фридрих ухитрился на всём скаку вновь зарядить арбалет. – Посмотрим, как скоро они опомнятся. Если мне не изменяет память, вон за тем лесистым бугром – река, а после дождя она наверняка несётся, как сумасшедшая. Готов поспорить на свой замок, если бы он у меня был, что через реку они за нами едва ли погонятся!

Когда рыцари достигли вершины бугра, произошло то, чего они опасались: сквозь последние лохмотья туч проступила луна, и воины Леопольда Австрийского увидали их. Правда, Фридрих и Луи мчались через негустую поросль кустарника, и едва ли преследующие поняли, скольких врагов они догоняют. Так или иначе, австрийцы начали стрелять, и одна стрела чиркнула Луи по плечу. Но не ранила, а скользнула вдоль кольчуги. Шато-Крайон обернулся и выстрелил в ответ. Мимо! Фридрих остановил коня и, спокойно прицелившись, тоже спустил тетиву. Конь ближайшего воина взвился на дыбы и тут же рухнул, придавив своего всадника.

– Дьявол меня забери, я целил в человека, а не в коня! – возмутился барон. – Или это он, падая, сильно натянул поводья?

Переглянувшись и без слов поняв друг друга, рыцари разъехались в стороны, поджидая преследующий их отряд. Теперь они видели, что в нём осталось не более десятка человек – кто-то был убит, кто-то, возможно, отстал. Хуже всего – если часть отряда всё же погналась за Эдгаром и Блонделем. Впрочем, вряд ли их много, так что рыцарь Лионский справится с ними.

Зарядить арбалеты уже не успевали ни те, ни другие. И всадники с криком ринулись навстречу друг другу.

– Слава Ричарду Львиное Сердце! Позор предателю Леопольду! – во весь голос закричал Луи.

– Делай как надо, а там, что будет![98]98
  Основной девиз рыцарей Тевтонского ордена.


[Закрыть] – прогремел Тельрамунд. – Честь и победа!

Лязг мечей разбил на куски лунное молчание ночи. Конский храп сливался с воплями и бранью, к острому запаху человечьего и лошадиного пота примешался душный запах крови. Она брызнула на покрывавшие поляну белые звёздочки цветов, окропила кусты.

Преследователей было вдвое больше, и они рассчитывали быстро одолеть врага, но очень скоро поняли, что ошиблись. Первым же ударом Фридрих свалил наскочившего на него громадного воина. Причём удар этот был так силён, что, разрубив тело, меч достал до седла. Второй всадник в страхе отпрянул, но из-за него выдвинулся третий, успевший всё же зарядить арбалет, и выстрелил почти в упор. Стрела попала в цель, но тевтонский рыцарь лишь выругался в ответ и взмахнул левой рукой. Зажатый в ней кинжал воткнулся в лоб стрелявшему. Тот ахнул, заваливаясь набок, и мешком повис поперёк седла.

Луи дрался если не с тем же хладнокровием, то с такой же яростью. Из кинувшихся на него троих противников один упал с надрубленной шеей, другой лишился правой руки и тоже рухнул наземь.

Уцелевшие пятеро воинов отступили, пытаясь обойти опасного врага сзади. Но Луи с Фридрихом ринулись за ними, и те позорно ретировались, изо всей силы пришпоривая коней.

– К реке! – прокричал Тельрамунд. – Они опять поскачут следом, но теперь уж точно в реку не сунутся.

Когда рыцари, понукая коней, едва удерживаясь в сёдлах, завершали переправу через стремительно несущийся поток, вслед им полетели стрелы леопольдовых воинов. Одна из них задрожала, воткнувшись в седло Луи, вторая застряла меж сапогом Тельрамунда и стременем.

В ярком свете луны Фридрих, покрытый кровью, спокойный и грозный, развернул коня, встав лицом к другому берегу и крикнул, потрясая мечом:

– Эй вы, позор германской славы! Передайте Леопольду Австрийскому, что он – презренный трус и изменник! Моё имя – Фридрих Тельрамунд, рыцарь Тевтонского ордена, воин Святого Креста Господня. Скажите, что я презираю его и передам всем немцам, которых встречу, что теперь он достоин только презрения! И ещё: подлый поступок императора Генриха освобождает меня от присяги ему, которую я давал, лишь помня, что он – сын Фридриха Великого. Я больше не считаю себя его вассалом!

Они отъехали от реки и свернули к холму. Позади было тихо.

– Отстали, – сказал Луи, ещё раз оглядываясь. – Совсем отстали. Ты ранен?

Фридрих показал товарищу стрелу, окровавленную почти до самого оперения.

– Только что вытащил. Раньше не хотел – думал, может она всё же задела сердце. В таком случае, вынув её, я бы тут же и свалился. Но нет, обошлось. Сейчас догоним наших, сделаем привал, и ты прижжёшь мне рану. А у тебя как?

– Скользящая на ноге, выше колена. Думаю, можно не прижигать. А вот и Эдгар!

Внизу, под холмом, на фоне тёмного силуэта мельницы, показались три конные фигуры. Мария тоже сидела верхом, но когда граф и барон подъехали ближе, их испугала восковая бледность её осунувшегося личика.

– Это я виновата во всём! – повторяла она. – Я выбрала эту верёвку только потому, что она хорошо помещалась в поясе...

– Но другую бы заметили, – резонно возразил Луи, обменявшись взглядом с Эдгаром, который только безнадёжно махнул рукой: он всю дорогу пытался и не мог успокоить жену. – Ты бы просто не пронесла её в замок.

– И не твоя вина, что вас заметили и поэтому пришлось рискнуть – спускаться вдвоём! – добавил ехавший позади Блондель.

– Он разбился из-за меня. Из-за меня! – прошептала она, пытаясь не разрыдаться. – Он видел, что если верёвка оборвётся, то я упаду с большой высоты и расшибусь насмерть... А я копалась там, наверху, всё из-за моей ноги! Что, если Ричард погиб!?

– Он не погиб, – вмешался Фридрих. – Я видел, как он падал, видел его лежащим. По всему было видно, что он жив – просто потерял сознание от сильного удара. Да и не такая там высота, чтобы разбиться насмерть. Вот вы были куда выше, Мария, и точно расколотились бы в лепёшку. Конечно плохо, что мы не могли поспеть на ту сторону канала: вздумай мы туда поплыть, прямо в лапы страже и угодили бы...

– Я уже чуть не кинулся в воду, – признался Эдгар, – да они с Луи меня удержали. Какой прок был дарить Леопольду ещё одного пленника? Что ж, придётся всё начинать с начала.

– Придётся, – как эхо отозвался Блондель. – Но по крайней мере его величество теперь знает, что мы – с ним и не отступимся, пока не доведём дело до конца.

Проехав ещё немного и окончательно уверившись, что погони больше нет, путники остановили измученных лошадей и спешились. Нужно было прижечь и перевязать раны Тельрамунда и Шато-Крайона, сменить повязки, наспех наложенные на содранные ладони Марии, наконец – просто прийти в себя и хотя бы несколько часов отдохнуть.

После грозы воздух был свеж и прохладен. От некрутого пригорка, возле которого друзья устроились на короткий ночлег, пахло цветами и разнотравьем, тянуло медовым запахом лета. Половинка луны висела над этим пригорком, будто приклеенная к чёрному непроницаемому бархату неба.

– Ты тоже думаешь, что король жив? – тихо спросила Мария, приникнув растрёпанной головкой к плечу мужа и в который уже раз смазывая со щеки солёные дорожки слёз.

– Я уверен в этом! – сказал Эдгар. – Господь сбережёт его.

– Лишь бы Он сберёг Ричарда не для той цели, для которой тот нужен Парсифалю и его ублюдку-князю! – прошептал Фридрих. И, передёрнувшись, осенил себя крестом.

– Да-да! – будто самому себе проговорил Блондель. И уже громче, обращаясь к своим спутникам: – Вот это нам и нужно сейчас. Нужно вспомнить, что все мы – рыцари Креста. Побороть уныние и свято поверить в Божью помощь, в Его всемогущество. Как верит Мария, не то разве смогла бы она проникнуть в змеиное гнездо врагов, добраться до короля и почти вырваться с ним на свободу? Если что и мешает нам, так это – наши с вами сомнения, братья! Мы должны верить – как верили там, в Палестине, когда шли ради Гроба Господа Нашего на верную смерть и оставались живы! Царство Небесное ожидает только того, кто непоколебим в своей вере, как бы много уловок ни применял против него враг!

Луи медленно привстал на колени и тоже перекрестился:

– Я думаю, нам сейчас всем нужно помолиться. Очень крепко помолиться, потому что все мы здесь, кроме нашего «малыша Ксавье», и впрямь маловеры, недостойные Божьей помощи. А она нам будет ой как нужна!

Примеру графа последовали остальные путники. Встав на колени, сложив руки, склоня головы, они стали вслух читать молитвы, вспоминая все, какие знали, и со стыдом понимая, что знают их не так уж много...

Потом, когда все умолкли, Эдгар поднял взор к востоку, к медленно проступавшей в сумраке утренней заре.

– Господи! – прошептал он. – Прости нас! Как бы мы ни были грешны, Ты знаешь, что сейчас мы кладём жизнь свою не за себя. Помоги нам! Не дай Твоим врагам торжествовать!

– Смотрите! – вдруг вскрикнула Мария.

На востоке, там, где розовая полоска нарождающегося рассвета растопила темноту, медленно, но всё яснее проступали контуры лёгких перистых облаков. И над самой чертой горизонта две светлые облачные линии, пересекаясь, чётко образовали крест.

Часть третья
ПЯТИКОНЕЧНАЯ ЗВЕЗДА

Глава 1
Герой баллады

Герцогиня Брабантская Эльза вызывала зависть у большинства благородных дам как в самом Брабанте, так, пожалуй, и во всей Германской империи.

Хоть само герцогство и не было ни большим, ни уж точно богатым, однако скудным оно тоже не считалось. Располагаясь на самом севере Германии, на берегах могучего Рейна с выходом к Германскому морю[99]99
  Германским морем в Средние века называлось балтийское море.


[Закрыть], оно наладило очень выгодные торговые связи. Тем более что с запада граничило с обширной и богатой Фландрией, а с востока примыкало к Лотарингии с её железными рудниками и развитыми городскими ремёслами.

Выстроенный на Рейне город Гент имел прекрасный порт, приносивший герцогству неизменные доходы. Здесь постоянно устраивались ярмарки. Да и как их было не устраивать, если купеческие корабли круглый год доставляли сюда самые разные товары, как французские, так и германские. В Генте были и свои ремесленные цеха, изделия которых пользовались спросом в других герцогствах и графствах.

Прочие города Брабанта не пользовались такой же известностью, зато герцогство славилось своими лесами и охотничьими угодьями. Поохотиться сюда нередко приезжали знатные рыцари из соседних земель, а раз так, то устраивались и турниры, и состязания миннезингеров, особенно любивших эти места за их загадочную красоту.

В самом деле – первобытная мощь Рейна, густые леса, подступающие к его берегам, древние замки, спрятанные среди чащ и порою пустующие, будто некая колдовская сила, запретила людям жить в здешних замшелых стенах, – всё это вызывало в возвышенных сердцах поэтов и музыкантов восторг. А множество легенд, что были сложены о происходивших здесь удивительных историях, пробуждали вдохновение. За сто лет существования германских миннезингеров именно в Брабанте сочинили и пропели, пожалуй, больше баллад, чем во всех остальных землях Германии вместе взятых.

Всем было известно, что герцогиня Эльза искренне покровительствует миннезингерам, а они платят ей обожанием и посвящают свои сочинения, соревнуясь в самых красочных восхвалениях её красоты, добродетели и мудрости.

И если во всех этих восхвалениях встречались преувеличения, то лишь самые небольшие. Даже лютая зависть не могла бы заставить благородных дам назвать Эльзу Брабантскую некрасивой, а о мнении мужчин нечего и говорить!

Высокая, статная, полногрудая, с белой, как свежее молоко, кожей и угольно-чёрными волосами, с ярким румянцем, будто нарисованным кистью, и с серыми озорными глазами, которые умели быть и суровыми, и надменными, – эта женщина нравилась всем. У неё была плавная, горделивая походка, и что бы она ни носила, все наряды шли ей. Ну просто на удивление!

Однако больше всего окрестные дамы завидовали Эльзе из-за её мужа, очень подходившего Брабанту с его таинственностью. Правда, её муж был нездешним, но это только добавляло ему загадочности, а история его появления и женитьбы на Эльзе сделала его легендарным. О Лоэнгрине (его странное имя вызывало у местных красавиц дрожь восхищения!) сложили уже не одну балладу, а много ли есть рыцарей, которые могут похвалиться балладами, сложенными о них ещё при жизни?

Да и герцогом он был неплохим, по крайней мере им оставались довольны и мелкие вассалы, за то, что Лоэнгрин не ущемлял их права, и свободные крестьяне, которым при нём не увеличивали дани, и крестьяне зависимые, потому что оброк не возрастал. А о том, что это было вовсе не заслугой герцога, а лишь следствием нескольких подряд хороших урожаев, владельцы мелких гуф даже не задумывались.

Единственным человеком, который, кажется, питал к Лоэнгрину неприязнь, был Антверпенский епископ Доминик. Всех это удивляло: Доминик – вовсе не из тех священников, кто порицает в мирянах малейшую любовь к развлечениям или пристрастие к искусству. Напротив, он слыл человеком просвещённым, любителем музыки и даже рыцарских турниров (в которых, разумеется, не участвовал, но охотно на них приезжал). Этот жизнерадостный благообразный старик шестидесяти пяти лет, подвижный и добродушный, пылкий проповедник и добрый самаритянин, не уставал собирать пожертвования, на которые при антверпенском монастыре уже была построена больница, а в Генте, с помощью монахинь обители святой Екатерины, основан сиротский дом. Отец Доминик был добр и приветлив со всеми. Казалось – он искренне любит всех ближних, как самого себя.

Но именно он выказывал странную нелюбовь к герцогу. Это никогда не проявлялось явно, однако в присутствии Лоэнгрина епископ вдруг становился замкнут и скуп на слова, а в лице его появлялась несвойственная ему обычно аскетическая суровость. Он, охотно принимавший (а нередко – просивший) от всех богатых рыцарей и баронов приношения для храмов и монастырей, никогда ни о чём не просил герцога, и если даже тот сам жертвовал на нужды церкви, то отец Доминик присылал за его даром кого-либо из монахов, сам же под любым предлогом отказывался от визитов в замок Лоэнгрина. За десять лет правления герцога эту странность замечали не раз и не два, но никто не решался прямо спросить у всеми любимого епископа, чем вызвано такое отношение.

Эльза была счастлива в замужестве. Безоблачная жизнь рядом с красивым и добрым мужем, трое детей – две дочери и сын – чего ещё может желать любая женщина, будь она хоть двадцать раз герцогская дочь? (Покойный отец Эльзы, герцог Готфрид Брабантский, мечтал сам выдать свою любимицу, единственную наследницу замуж, но нежданная болезнь и кончина помешали ему.)

Лишь немногие, с завистью взиравшие на безоблачное счастье прекрасной пары, подметили труднообъяснимую метаморфозу: до замужества красавица Эльза была хоть и надменна, однако весела – умела шутить и часто смеялась. За последние десять лет её смех слышали всего несколько раз, а шутки она, казалось, и вовсе позабыла. И больше уже не ездила на охоту, которую прежде так любила...

...В то утро герцогиня проснулась раньше обычного. Это было воскресенье, она собиралась в церковь и надеялась, что муж отправится вместе с нею. Лоэнгрин, как и подобает благородному рыцарю, иногда посещал храм, хотя в воскресные дни предпочитал часовню замка и ходил туда один – жена не решалась мешать его молитвенному уединению.

Но в минувшую субботу, услыхав, что из Антверпена приезжает сам епископ Доминик, дабы отслужить мессу в Гентском храме, Эльза настоятельно попросила мужа сопроводить её в город и пойти на службу. Втайне она всё время надеялась: странное отчуждение, которое благочестивый священник питает к герцогу Брабантскому, постепенно пройдёт, если Лоэнгрин будет появляться на церковных службах и выказывать перед епископом настоящее христианское рвение.

Белокурый рыцарь встретил просьбу жены, более похожую на требование, без особой радости. Однако уступил, как это делал обычно, если видел, что Эльзе очень чего-то хочется.

Служанки принесли своей госпоже воду для умывания и подали одежду. У себя в замке она одевалась всегда просто, но когда случалось куда-то ехать, выбирала туалет тщательно. Тем более что рождение третьего ребёнка заметно изменило её фигуру: Эльза похудела, а худоба не шла ей, и нужно было по возможности скрывать эти изменения.

На тонкую, сшитую из лучшего голландского полотна алую камизу[100]100
  Камиза – тонкая нижняя рубашка, обычно из льняного полотна. Женская камиза отличалась от мужской только длиной – женские доходили до щиколоток, мужские шились чуть длиннее колен.


[Закрыть] Эльза надела белое атласное платье, чуть не достающее до пола спереди, но более длинное сзади. Оно было нарядно расшито золотистым шёлком – рисунок в виде небольших роз шёл по подолу, вороту и по краям широких рукавов, из которых изящно выступали узкие рукава камизы. Поверх платья красовалась короткая, немного ниже колен котта[101]101
  Котта – верхняя одежда, как мужская, так и женская, – род длинного камзола или широкого платья.


[Закрыть] – бардовая, расшитая золотым шнуром и украшенная жемчугом. Головной убор молодой женщины был изыскан и достаточно смел: маленькая шапочка из бардового бархата оставляла открытыми виски и шею, не скрывая уложенных валиком справа и слева роскошных чёрных волос герцогини. Но сзади из-под шапочки спускался длинный шёлковый рукав, в котором, словно меч в ножнах, пряталась толстая, свисавшая едва не до пят, коса.

Посмотрев на себя в зеркало, Эльза осталась довольна. Целый год, с тех пор как родился её маленький сынишка, она чувствовала себя неважно, была бледна, словом – имела повод себе не нравиться. Но сейчас её лицо как будто вернуло былую округлость, а на щеках вновь расцвёл её знаменитый пламенный румянец. Пускай попробует Лоэнгрин заупрямиться и остаться в замке, пускай только помыслит отказать такой красивой жене!

Эльза спускалась по узкой каменной лестнице, ведущей со второго этажа угловой башни, где были устроены её покои. И тут снизу, из зала, до неё долетели голоса. Один принадлежал её мужу, второй... Она вздрогнула и остановилась. Эльза пыталась себя убедить, что ошиблась. Но нет, слух у неё хороший! С Лоэнгрином говорил его отец.

Парсифаля молодая герцогиня видела всего дважды. Первый раз даже не на своей свадьбе: магистр почему-то не приехал в Брабант, чтобы присутствовать на венчании сына. Он появился спустя почти полгода, и сразу Эльза ощутила, что нестерпимо боится этого человека. В первый момент её поразило несходство сына и отца. Трудно было вообразить, что стройный, белокурый и синеглазый Лоэнгрин родился от этого тощего, узколицего, горбоносого человека, с пронзительными чёрными глазами, от взгляда которых в первое мгновение юная Эльза едва не потеряла сознание: казалось, они сейчас пронзят её насквозь и вынут из неё душу. Потом она поняла, что боится не только взгляда Парсифаля, но и его голоса, его странной вкрадчивой улыбки, его движений, даже, казалось, его мыслей. Их молодая герцогиня не знала, но чувствовала, как они давят её, сжимают, окатывают холодом. Самый сильный ужас она испытала, представив, что он поцелует её, как и должен был любящий отец только что женившегося сына поступить в отношении своей невестки. Эльза подумала, что тогда, наверное, тотчас умрёт. Но Парисфаль лишь коснулся её лба своими холодными сухими пальцами, не благословив, а будто бы поставив печать.

Во второй раз герцогиня увидела его спустя почти восемь лет. У них с мужем уже росли две дочери, герцогство процветало, супруги жили в довольстве. Эльза знала, что время от времени (правда, нечасто) Лоэнгрин навещает отца, но он так и не говорил жене, куда именно к нему ездит. Он и вообще только после свадьбы признался Эльзе, что состоит в ордене тамплиеров, и что его отец – очень важный человек в братстве. Уже потом она от кого-то услыхала, кто такой Парсифаль и какая слава о нём идёт.

Тогда, во второй раз, магистр приехал в Брабант накануне Третьего крестового похода. Лоэнгрин (над которым окрестные рыцари потихоньку подшучивали, называя белокурой девицей, избегающей настоящих сражений) собирался отправиться в этот поход вместе с армией Фридриха Барбароссы. Не то чтобы ему этого хотелось, но насмешки стали слишком задевать благородного герцога. Особенно задевала одна: «И как же он мог победить в поединке самого рыцаря Тельрамунда, если и оружие-то в руки не берёт? Папаша наколдовал, не иначе!»

Навестив тогда сына, Парсифаль долго о чём-то говорил с ним. Ставни на окнах были раскрыты, и Эльзе сверху было слышно, как громко и сердито звучал необычный голос свёкра. Магистр не остался на ночлег и в тот же день исчез.

В Крестовый поход Лоэнгрин не поехал.

И вот снова этот человек – в их замке. В замке её отца. На Эльзу вдруг накатило глухое, невнятное бешенство. Как смеет мерзкий колдун приезжать в её родовую цитадель?! Что ему здесь надо?! Она тут же опомнилась – ведь сама, соглашаясь стать женой Лоэнгрина, клялась ему, что не спросит до венчания, кто он и кто его отец. Тогда ей это было всё равно. Да и после венчания признание мужа её не так уж и испугало. Ну, магистр, ну тамплиеры! В семнадцать лет она о них и не слыхала почти ничего. Сомнения и страх пришли позже – когда она впервые увидала Парсифаля.

Осторожно подбирая подол платья (хотя до того спускалась по лестнице и не думала о возможности оступиться), Эльза сошла в зал. На деревянной скамье, покрытой шкурами рыси, сидели рядом Лоэнгрин и его отец. Но был в зале и третий человек. С первого взгляда незаметный, потому что он притаился (именно притаился!) в глубокой нише, позади скамьи. Там стоял стул, и этот третий сидел на нём, немного согнувшись, опираясь локтями о колени, а подбородком – на сложенные кисти рук. Сперва Эльза разглядела лишь большой чёрный берет, свисающий по обе стороны головы, да необычайно крупный, толстый крючковатый нос, сильно выступающий вперёд и блестящий, словно его специально намазали маслом. Одет человек был в широкий кафтан из дорогого зелёного сукна и длинный чёрный камзол, несмотря на летнее время, подбитый мехом.

– А вот и Эльза! – преувеличенно бодрым голосом воскликнул Лоэнгрин. Но не встал, как обычно, при появлении жены. – Доброе утро, моя милая герцогиня! Приветствуй гостей: к нам приехал мой отец и с ним – один из друзей ордена.

Как ни наивна была Эльза, она хорошо знала, что обычно говорится «брат ордена», а не «друг ордена». Значит, человек с толстым носом – не тамплиер, но имеет к ним какое-то особое отношение – ведь, не будучи посвящённым, называться «другом ордена», то есть вообще быть с ним как-то связанным, никто не имел права.

Молодая герцогиня низко поклонилась. Парсифаль остался на своём месте, лишь улыбнулся и наклонил голову. За десять лет, что она его знала, магистр ничуть не переменился – то же длинное бледное лицо, те же кустистые брови с искрами седины, те же жуткие, пронизывающие глаза, взгляд которых – острее меча.

– Здравствуй, Эльза! – произнёс Парсифаль, скользнув глазами по статной фигуре герцогини. – Ты стала ещё красивее. Хотя с чего тебе дурнеть? Насколько я знаю, у вас здесь живётся спокойно. А я приехал навестить сына.

Она даже не заметила этого оскорбительного «навестить сына» – как будто ни её, ни детей, его внуков, вообще не существовало, они были совершенно безразличны. Эльзе хотелось лишь скорее избавиться от общества свёкра, больше ни о чём она не думала.

– Ты куда-то собралась? – спросил между тем Лоэнгрин, наконец встав и подходя к жене.

Она даже вздрогнула от неожиданности:

– Но... Ты же знал... Мы... Я собиралась в храм. В Гент.

– Ах, ну да. Конечно! Там сегодня старый епископ Доминик будет служить, а потом целый час говорить, как важно помогать бедным, и как много страстей и страданий на нашей грешной земле! Поезжай, милая, поезжай.