Текст книги "Ричард Львиное Сердце"

Автор книги: Ирина Измайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 50 страниц)

Обычно он никогда так не отзывался о священниках, о службе и проповедях. Впрочем, он вообще не говорил на эти темы, избегая их, – словно боялся сказать что-то не то. И эти слова, произнесённые деланно-шутливым тоном, покоробили Эльзу. Впервые за десять лет супружества она испытала к нему нечто похожее на недоумённое презрение. И впервые осмелилась твёрдо возразить:

– Но ведь и ты собирался поехать со мной, милый. Я даже приказала оседлать коней для нас обоих.

Краем глаза Эльза заметила злобный взгляд Парсифаля, в этот раз устремлённый на его сына. Лоэнгрин смешался и опустил голову.

– Да, я хотел было тоже послушать. Но видишь, обстоятельства изменились. Поезжай без меня. И надеюсь, к ужину ты вернёшься.

Она почти выбежала во двор замка, не понимая, какое чувство в ней сильнее: прежний страх перед магистром или негодование из-за трусости мужа. И что же? Выходит, Парсифаль запрещает ему бывать в храме?! Но ведь тамплиеры везде заявляют, что они тоже – рыцари Креста!

– Лошади ждут, герцогиня! – доложил конюх Хельмут. – Ваши пажи уже в сёдлах. А где же герцог?

– Он не поедет! – не скрывая злости, отрезала Эльза. – Прикажи опустить мост.

– Слушаюсь. – Хельмут или не удивился, или очень хорошо скрыл своё удивление. – Деток, стало быть, вы тоже не берёте?

– Дети с кормилицей будут на службе в здешней церкви. С ними нужно тоже отправить двух-трёх пажей.

– Слушаюсь.

Старый конюх, хорошо зная привычки хозяйки, оседлал для дальней поездки её любимого коня – серого в яблоках жеребца Либена. Либену было уже двенадцать лет, но он и не думал стареть – стройный, гладкий, удивительно спокойный, и в то же время необычайно резвый, – это был лучший конь в конюшнях замка. Некогда серого годовалого жеребёнка подарили ей на шестнадцатилетие. Подарил рыцарь, который верно служил её отцу и прославил его. И которому, как все тогда поговаривали, старый Готфрид Брабантский непременно отдаст в жёны свою красавицу-дочь...

– Фридрих! – прошептала Эльза, обнимая шею ласково потянувшегося к ней коня и окуная лоб в пушистую белую гриву. – Фридрих Тельрамунд! Если бы ты сейчас был здесь! Как всё было бы просто и спокойно!

Она сама испугалась этих невольно вырвавшихся слов. Никогда ещё герцогиня так не думала. И никогда не вспоминала Фридриха. Или думала, что не вспоминает...

Либен смотрел на хозяйку большим чёрным глазом и тёрся горячей щекой о её руку.

Эльза тряхнула головой, перевела дыхание. Затем повелительно кивнула пажам и вскочила в седло.

Глава 2
Старый Муталиб в новой роли

Парсифаль прислушался к удаляющемуся стуку копыт и снова устремил насмешливый взгляд на смущённо молчащего сына:

– Ну что же, Лоэнгрин? Я вижу, за десять лет ты очень даже свыкся с обликом доброго христианского правителя. Ты уже и на службы в храм ездишь!

Молодой герцог резко поднял голову.

– За всё время раз пятнадцать и ездил, либо ходил в здешнюю церковь, – раздражённо произнёс он. – А так провожу некоторое время в часовне замка, и этим все удовлетворяются. А как бы ты хотел, отец? Ты же сам позволил мне стать тем, чем я стал. Герцог Брабанта не может позволить, чтобы его заподозрили в ереси и даже в недостаточно усердном исполнении христианских обязанностей. Кроме того, – тут он слабо усмехнулся, – наши обеты разрешают внешне действовать по чужим правилам.

– Разумеется, – кивнул магистр. – Надеюсь, ты делаешь всё это действительно ради соблюдения тайны. Но, судя по всему, ты до сих пор влюблён в эту женщину.

Лоэнгрин вспыхнул.

– Это тем более не запрещено!

В глазах Парсифаля на мгновение мелькнул и тотчас погас опасный огонь. Затем он посмотрел на сына с недоумением:

– Не всё облекается в форму закона и запрета. Странно, что ты так и не понял этого! Любовь нельзя запретить, это то же самое, что запрещать кошке входить в дом – так или иначе она туда пролезет. Но если кошку никак не удаётся выгнать, а быть в доме ей нельзя, то хозяину придётся убить её.

Магистр увидел смятение и ярость, которые так явственно отразились на лице герцога, что их невозможно было скрыть. Да Лоэнгрин и не скрывал. Залившись пунцовой краской, он вполголоса бросил:

– Если это о моей жене, и если ты так пошутил, отец, то шутка была слишком неудачной!

Парсифаль расхохотался:

– Перестань! Это не об Эльзе, а всего лишь о твоём к ней неумеренном чувстве, которое начинает мешать тебе. Я не уверен, что орден может полагаться на тебя, как прежде. Впрочем, я приехал к тебе не с этим. Мы приехали... Я так и не представил своего спутника. Но лишь от того, что ещё не уяснил, под каким именем он пребывает на сей раз. Итак?

Магистр повернулся к сидевшему в нише человеку, который всё это время молчал, не выказывая, казалось, никакого интереса ни к разговору Лоэнгрина с женой, ни к резкой беседе отца и сына. Теперь он чуть привстал, в знак приветствия наклонив голову в большом берёте. Его лицо, лоснящееся, словно постоянно покрытое потом, с небольшими, острыми глазками, под высоко поднятыми бровями, выразило сомнение.

– Право, вы поставили меня в тупик, великий магистр! – проговорил он глуховатым голосом, на достаточно правильном немецком языке, но с каким-то гортанным акцентом. – За долгие годы я менял имя столько раз, что мне уже трудно вспомнить, какое же наверняка моё...

– А ты хочешь назвать настоящее имя? – Парсифаль развеселился ещё больше. – Ну, это уже смахивает на чудеса! На моей памяти (а я тебя знаю ведь никак не меньше двадцати лет, да?) ты ещё ни разу не назывался тем именем, что тебе дали родители. Дай-ка вспомнить... Ты был Рупертом Можеле – это когда выдавал себя за звездочёта при дворе Людовика Седьмого. (Неплохо врал, кстати говоря, но Элеонора поймала тебя, заметив, что ты путаешь названия созвездий. Беда, а не баба, эта Элеонора!) Ещё ты был Жильбером Куртуа, ювелиром, а негласно – шпионом герцога Бургундского. Причём герцог не подозревал, что ты столь же хорошо выведываешь и его дворцовые тайны – уже для нашего ордена. Ты представлялся Лоуренсом Шелтоном, лондонским купцом, а что ещё ты делал, кого обманывал, кому какие секреты продавал в Англии – верно, не вспомнишь и сам! На Востоке ты назывался Али ибн-Сулейманом, продавцом верблюдов, потом купцом Сеидом-Абдуллой-Гази аль-Мухаммадом, затем, когда стал доносить Салах-ад-Дину на его эмиров и мулюков, опять же выдавая себя за поставщика оружия, – взял имя Муталиба аль-Керима. Тогда ты даже ислам принять не поленился, не то бы Саладин не стал тебе доверять.

– А он всё равно мне не доверял! – лицо шпиона изобразило печальную покорность. – Он догадывался и о моей связи с тамплиерами и о том, что я бываю у Старца горы. Но султан не мог обойтись без меня: заговоры зрели вокруг него, как спелые груши в саду у хорошего хозяина... Да, Муталибом аль-Керимом я был ещё совсем недавно. Но вы позабыли назвать не менее десятка других моих имён, высокочтимый магистр!

– Да не позабыл, не позабыл. – Парсифаль поморщился. – Просто иных из них и не выговоришь, не вывернув язык наизнанку. Да и слишком их много, я не хочу утомлять благородный слух герцога. Зато могу напомнить тебе твоё настоящее имя – раз уж ты решил сегодня побыть для разнообразия самим собою. В самом начале ты звался Шмуль бен-Рувим. Я правильно выговариваю?

– Правильно, – кивнул тот, почему-то вздыхая. – Вы всё и всегда делаете правильно, магистр.

Лоэнгрин невольно поморщился. Он без того уже догадывался, что незнакомец – еврей, и не был этим удивлён. Отец и прежде говорил о связях Братства Грааля с некоторыми евреями-ростовщиками, помогавшими на выгодных условиях умножать богатства тамплиеров, и о том, что на службе у великих магистров бывали даже раввины, которые способствовали толкованию тёмных мест каббалы, хотя евреям категорически запрещено открывать свои тайные знания гоям. Но бен-Рувим определённо очень близок к Парсифалю, и двадцать лет его службы шпионом наверняка связаны с тайными нуждами тамплиеров. Значит, он – если и не посвящённый, то, по крайней мере, знает об ордене больше, чем многие братья первой степени посвящения. И в Брабант Парсифаль наверняка взял его тоже для выполнения какого-то тайного поручения. До сих пор – хотя бы внешне – Братство Святого Грааля состояло лишь из рыцарей, и вдруг...

– Итак, моего доверенного зовут Шмулем бен-Рувимом, – проговорил магистр, от взора которого не укрылась гримаса Лоэнгрина. – Он мастер засовывать свой большущий нос в самую узкую щель и вынюхивать всё, что должны знать мы. Хотя иной раз работает и не только на нас. Вернее – зарабатывает не только на нас. Но с этим уж ничего не поделаешь – такова его природа. А приехали мы с очень важным делом, сын.

– Я слушаю, отец, – проговорил молодой герцог. – Но, быть может, ты и твой... доверенный хотите позавтракать? Я позову слуг.

– Пока не нужно, – покачал головой Парсифаль. – Ты начинаешь забывать мои правила: до полудня я только пью. Голова яснее, когда в желудке пусто. Так вот, я не привлекал тебя к делам ордена десять лет, понимая, что ты должен прижиться в Брабанте. Теперь настала пора использовать твоё положение и этот прекрасный замок. Он отлично обустроен. И так хорош внутри! Я заметил, что в его внутреннем дворе даже посажены цветы и фруктовые деревья. Как изысканно! Верно, это всё твоя Эльза старается.

– Цветы и деревья росли здесь ещё при её отце, – заметил рыцарь.

– Отлично. Но главное то, что старый герцог сумел сделать замок настоящей крепостью. И при этом у него добрая слава. Вот этим мы и воспользуемся.

– Каким образом? – спросил Лоэнгрин.

Чувствуя себя неловко под пристальным взглядом отца и ещё более – от колючего взора бен-Рувима, молодой человек чуть отступил и, стараясь выглядеть уверенным, уселся на покрытый ковром сундук. В руке он держал яблоко, которое как раз успел сорвать с дерева, когда заскрежетали цепи подъёмного моста и во дворе замка показалась свита магистра. Плодовые деревья здесь действительно росли давно, но не одичали – приносили крупные и сладкие плоды. Лоэнгрин надкусил яблоко, словно намекая, что он, в отличие от магистра, не прочь позавтракать.

– Нам необходимо в ближайшее время укрыть в надёжном месте одного узника, – сказал Парсифаль. – А поскольку есть люди, которые будут его искать, и они достаточно сильны, то следует выбрать такое место, которое едва ли вызовет их подозрения.

– Ты говоришь об английском короле?

Казалось, магистр удивился проницательности сына:

– Однако, ты не разучился быстро соображать, мальчик!

– Я с самого начала думал, что его похитили и спрятали тамплиеры.

– Хм! Ты произносишь «тамплиеры», а не «братья ордена» и не «мы». Возможно, ты так привык, живя вдали от нас. А что до похищения, тут ты как раз ошибаешься. Это сделали не мы, иначе друзья Ричарда едва ли смогли бы разнюхать, где он находится. Они, скорее всего, были бы уверены, что его нет в живых. Нет, эту промашку совершил один круглый идиот, оплошность которого мне теперь приходится исправлять.

Молодой герцог усмехнулся:

– А ты не боишься привезти своего пленника в Брабант, да ещё в мой замок? Ведь многие знают, что я – сын магистра Братства Святого Грааля.

Парсифаль кивнул:

– И именно по такой причине не подумают, что я выбрал это место. А главное – никто не заподозрит тебя в тайных замыслах, Лоэнгрин. Ты снискал на редкость добрую славу. Просто диву даёшься, как тебе это удалось. Конечно, есть тут заслуга и твоей набожной дуры.

Герцог дожевал яблоко и швырнул огрызок в открытое окно.

– Теперь я понимаю, почему мне не запретили жениться и жить здесь! – воскликнул он, за усмешкой пряча злость. – Я бы мог догадаться: ведь Братство никогда ничего не дозволяет просто так. Что же, я рад, что мой поступок оказался полезен ордену! Но ещё один вопрос, отец: что ты намерен делать со своим пленником? И вообще, для чего он тебе? Убить Ричарда было бы проще.

Парсифаль сверкнул волчьими искрами своих странных глаз:

– Разве проще значит лучше? В своё время ты всё узнаешь. А пока мы оборудуем как следует несколько помещений. Потом приедет моя стража, а ты устроишь всё так, будто просто нанял в Генте воинов для лучшей охраны. Чтобы снять возможные подозрения, я устрою нападение разбойников на два-три купеческих обоза: тогда все поймут, что бдительный герцог Брабанта не зря усиливает стражу.

– И когда пленник будет здесь?

– Примерно через месяц. Недавно его друзья пытались устроить ему побег, но звёзды не допустили этого. Ричард упал с крепостной стены и сильно разбился. Сейчас он уже поправляется, но ему ещё нужно отлежаться, прежде чем можно будет везти его через всю Германию.

– А тебе важно, чтобы он был в добром здравии?

– О да! – Парсифаль поднялся и сделал знак бен-Рувиму. – Идём, Шмуль! Или, Муталиб, как тебе будет угодно. Кстати, надо придумать, каким именем ты станешь называться здесь. Боюсь, для герцогини Эльзы ни Муталиб, ни Шмуль не подойдут – она будет в ужасе.

И, встретив вопросительный взгляд сына, пояснил:

– Я завтра уеду, у меня много дел, которые нельзя откладывать. А он останется. Его (точнее – того человека, в которого он на сей раз превратится) ты тоже наймёшь в Генте и сделаешь управляющим в своём замке. Мне нужен здесь самый надёжный человек.

– Но управляющий в замке уже имеется, и у меня нет повода на него жаловаться, – заметил герцог.

– Нет повода, так найди! – резко проговорил Парсифаль. – Мне кажется, этому тебя уже не нужно учить, сам справишься. – И тут же обернулся к своему шпиону: – Так ты придумал себе новое имя, Шмуль? Только не вздумай изображать немца: произношение выдаст тебя в два счёта.

– Я буду греком, – с усмешкой сказал бен-Рувим. – Это избавит меня от подозрений. Никто не станет ломать себе голову, отчего это я не хожу в здешнюю церковь. Греков я изображал не раз, и получалось просто отлично. Имя... Ну, пускай будет Паулос Аристарх. Люблю звучные имена!

– Запомнил? – Парсифаль кинул быстрый взгляд на сына. – Ну вот, теперь ты завтракай, а мы побродим по твоим владениям – нужно ведь всё как следует осмотреть.

По одной из внутренних лестниц магистр и новоявленный грек поднялись на стену замка. Отсюда открывалась изумрудная гуща леса, вплотную подступающего к широченному размаху Рейна. Вода огромной реки сияла тысячами искр, её стремительное движение было почти незаметно. Казалось – она не течёт, а, согревшись на солнце, замерла в задумчивости.

– По-моему, вы рискуете, господин магистр! – проговорил Шмуль, рассматривая раскинувшееся перед ними великолепие. – Ваш сын слишком долго прожил без вашего мудрого влияния.

– Ты думаешь, он может встать на сторону наших врагов? – резко спросил Парсифаль.

– И вы так думаете, – вздохнул шпион. – Иначе сказали бы ему, кто именно пытался освободить короля Ричарда. Вы опасаетесь, что, услыхав имя своего друга, Лоэнгрин не пойдёт против него.

– Они давно уже не дружны с Фридрихом Тельрамундом! – ровный голос колдуна задрожал, выдавая бешеную ярость. – Да, тот оказал ему огромную услугу. Но именно за это Лоэнгрин его ненавидит. Разве можно любить человека, который унизил тебя таким идиотским великодушием?

Бен-Рувим вздохнул ещё тяжелее:

– Право, господин магистр, я начинаю сомневаться: кто из нас двоих еврей? Все считают (и отчасти так оно и есть), что евреи не всегда добиваются своего, потому что обо всех судят по себе. Вы уверены, что ваш сын ненавидит бывшего друга за то, за что его ненавидели бы вы сами. Но разве вы, к примеру, любили бы одну и ту же женщину целых десять лет? Это же только представить – одна и та же женщина около вас так долго! тут полезешь на стенку!

– Да ну! – фыркнул Парсифаль. – То-то евреи живут с одной женой всю жизнь, равно, как и христиане. А если поглядеть, какие красавицы ваши жёны, так и подавно позавидуешь такой терпеливости...

– Опять же, бывают всякие! – вкрадчиво возразил шпион. – Встречаются и очень даже красивые. Но дело ведь не в том, что живёшь в одном доме. Можно жить и каждый день пользоваться, но не придавать этому значения. Вы же не думаете о том, что много лет спускаетесь по одной и той же лестнице, открываете одну и ту же дверь. Но любить десять лет одну женщину – это не у каждого получится. Поэтому Лоэнгрин может и к тому самому Тельрамунду относиться иначе. Вы так не думаете?

– Думаю, – магистр пожал плечами. – Я никогда не забываю просчитать все возможные ходы. Но для чего же я тебя-то здесь оставляю?

– Ну, это уж понятно! Раз понадобился старый Муталиб, то есть, простите, старый Шмуль... Видите, ведь и сам путаюсь! Словом, раз я понадобился, значит, нужен глаз да глаз!

– Вот-вот, – кивнул магистр. – И не только за герцогом. За герцогиней – прежде всего. Я назвал её дурой, и она действительно дура, раз таскается в церковь, да ещё в Гент, когда тут поблизости есть церквуха, поменьше только, в которой нагородят точно такой же ерунды. Но при этом Эльза может оказаться наблюдательной, вдруг да заметит перемены в муже. Да и замок она знает неплохо, и это может оказаться опасным. С неё ты должен глаз не спускать в первую очередь!

– И если что, то у неё тоже должна заболеть лошадка? – блестящая физиономия шпиона расползлась в улыбке. – Ну да, ну да! Лошадка понесёт, слуг рядом не окажется...

– Э, нет! – сердито одёрнул бен-Рувима Парсифаль. – Такие фокусы Лоэнгрин тоже знает. Во всяком случае, о них слышал. Нет, тут лучше будут твои травки или что-нибудь в этом роде. Ну, за остальными, кто здесь живёт, – за слугами, охранниками – ты тоже станешь приглядывать. В этом случае я пожалуй что буду спокоен.

– Я сумею угодить вашей милости! Но что делать, если опасен станет сам герцог?

Магистр бросил через плечо короткий жёсткий взгляд.

– В этом случае решать буду я.

И, отвернувшись, он зашагал по стене к лестнице.

Глава 3
Помыслы и поступки

– С ума она сошла, что хочет видеть меня в такую рань? Конечно, ей и пора бы уже выжить из ума, но вроде раньше заметно не было! А вы всё что же – не могли сказать, что я ещё сплю?

Его величество Филипп-Август, король Франции, в гневе едва не позабыл, что сидит в своей ванне нагишом, и хотел уже вскочить во весь рост, но заметил смятение, появившееся на лицах двух молодых придворных дам. Они только что внесли в комнату одна – королевское платье, другая – поднос с кувшином вина и кубком: его величество любил, принимая ванну, выпить несколько глотков, это его освежало. Уйти дамы не успели, а теперь уже побоялись – вдруг Филипп сочтёт это оскорблением? Надо же было королевскому пажу войти с неожиданным сообщением как раз сейчас!

Остальные пажи и слуги тоже растерялись: а ну как под горячую руку попадёт и остальным?

– Ступайте, ступайте! И отведите её в какую-нибудь приличную комнату, вина подайте, что ли... И скажите, что часа через два я её с удовольствием приму.

– Через два часа? Вы два часа собираетесь сидеть в своей бочке[102]102
  Ванна в Средние века была обычной дубовой бочкой.


[Закрыть], Филипп? За это время вы размокнете и расползётесь, как хлебный мякиш!

Голос, произнёсший эти слова, прозвучал так спокойно и уверенно, словно женщина, без раздумий переступившая порог королевской спальни, имела на то полное право и была тут хозяйкой.

– Господи помилуй! Ваше вели... Элеонора!

За полтора года, прошедшие со дня взятия Птолемиады, французский король успел немного подзабыть об отчаянном нраве и вольных замашках английской королевы. Вот так вот, без позволения, взять и войти в его покои, будто он – пятилетний малыш, а она – его кормилица! Увидеть, что он принимает ванну и не только не исчезнуть за дверью, но ещё и подойти чуть не вплотную!.. Да она и вправду выжила из ума! Хотя на вид не скажешь...

Облик Элеоноры Аквитанской, до сих пор поражавший воображение её любимых трубадуров и менестрелей, вновь удивил французского короля. Как и все, кто давно её знал, он привык, что королева выглядит много моложе своих лет. Но сейчас ожидал всё же другого: у этой женщины, которой было теперь под семьдесят, год назад пропал любимый сын. Год неизвестности, непрерывной тревоги, а иногда и отчаяния – такие испытания состарят даже молодую женщину!

Но Элеонора совсем не выглядела убитой горем старушкой. Та же гибкая, статная фигура и лёгкая походка. Та же гордо вскинутая голова под венцом бронзовых волос, украшенных прозрачным, как дымка, покрывалом. Высокий чистый лоб, тонкие стрелы бровей, огромные зелёные глаза в густом рисунке морщин, твёрдый маленький рот и чёткий мужской подбородок. И удивительное выражение – воля, властность, уверенность... Впрочем, нет, не уверенность. Вера.

Молодой она не казалась и не пыталась казаться, она вообще никогда не скрывала своего возраста. Но старость не приставала к ней, как не пристаёт сухая листва к первому, ещё не присыпанному снегом льду – ветер сносит её, и поверхность замёрзшего озера остаётся чистой и гладкой, будто зеркало. Замороженная красота. Красота, которой никто так и не сумел овладеть.

Под стать была и одежда королевы. Тёмно-голубое платье тонкого сукна, смело обрисовавшее высокую грудь, синий с серебряным шитьём пояс, небрежно накинутый на одно плечо синий шёлковый плащ. Под дымкой покрывала – золотой тонкий обруч, тонущий в массе роскошных волос. И никакой седины. Но не красит же она их?

Все эти мысли суетливо теснились в голове французского короля, пока он, испуганно вытаращив глаза, по самый подбородок окунулся в бочку, радуясь, что слуги так густо накидали в воду лепестков жасмина и листьев мяты. Его бы ничуть не смутило в такой ситуации присутствие любой знатной дамы, – даже, пожалуй, наоборот... Но Элеоноры он отчего-то стеснялся и сам не мог понять, что с ним происходит.

Между тем она слегка улыбнулась, остановившись в нескольких шагах от ванны и будто бы не замечая застывших у себя за спиной пажей, которые не знали, на что решиться: потребовать ли, чтобы она удалилась, или же поскорее убраться восвояси самим.

– Я рада видеть вас, ваше величество, великий король! От имени вашего вассала[103]103
  Ричард Львиное Сердце, будучи королём Англии, был тем не менее связан вассальной зависимостью с королём Франции.


[Закрыть], моего сына короля Англии Ричарда, оставившего меня править страной в его отсутствие, выражаю почтение к блистательной французской короне! Не хотела отрывать вас от государственных дел и мешать вам, но обстоятельства сложились так, что приходится просить вашего внимания и вашей могущественной помощи.

Филипп-Август понимал: лучше всего было бы рассмеяться в ответ на эти слова, произнесённые так серьёзно, что при всей нелепости положения они никак не могли быть шуткой. Смех отнял бы у этой дьяволицы её превосходство. А ещё лучше – и впрямь подняться и вылезти из проклятой бочки, чтоб отучить отчаянную аквитанку от таких вот вольностей. Хотя её этим, пожалуй, не смутишь...

– Я тоже рад вам, благородная королева! – торчащее из бочки лицо, окружённое взлохмаченными волосами, осветилось благожелательной улыбкой. – И понимаю: если вы оставили Англию, где у вас сейчас так много хлопот, и приехали сюда, да ещё пришли к королю в столь ранний час, то дело действительно важное. Я охотно вас выслушаю. Но...

– Но? – переспросила Элеонора.

– Но хочу прежде выйти из ванны и хотя бы что-то на себя надеть! – Филипп, наконец, решился рассмеяться. – Король, принимающий своих вассалов нагишом, это уже достойно осуждения. Ну а если в роли вассала – ещё и благородная дама...

– О, мне нужно было сразу об этом подумать! – воскликнула королева Англии. – Простите глупую старуху! Но я так боялась, что у вас с утра уже полно дел и вы не сможете принять меня сразу же... Я подожду в соседней комнате.

Она вышла и не подумав затворить за собою дверь.

«А ведь я бы её действительно сегодня не принял, если б она, как положено, велела о себе доложить и стала ждать приглашения! – подумал король, знаком приказывая дамам уйти, а пажам подать себе простыню для вытирания и одежду. – Ведь догадаться, с чем она явилась, легко. Или станет жаловаться на очередное своеволие младшего сынка, или, что вернее, начнёт просить помощи в поисках сынка старшего. По мне – так если бы он не нашёлся, было б куда как спокойнее!»

Однако Филипп тут же и усомнился в своих соображениях: не похоже на Элеонору ни жаловаться, ни просить помощи у тех, кто помогать не расположен. Во всяком случае, если она на это решилась, повод должен быть очень важным.

– Итак? – спросил его величество, усаживаясь спустя полчаса в кресло, которое слуга принёс и поставил против кресла королевы Англии. – В чём же понадобилась моя, как вы изволили сказать, «могущественная помощь»?

Она подняла на него тот же спокойный взгляд изумрудных глаз, но на этот раз острые морщины вокруг них показались глубже и темнее:

– Я еду в Рим. К его святейшеству Папе. Еду с жалобой на преступление, совершаемое герцогом Леопольдом Австрийским и императором Германии Генрихом Шестым.

– Вот как! – если и не изумлённо, то озадаченно воскликнул Филипп. – И что же это за преступление?

Ответ он, пожалуй, уже знал. Удивила его уверенная решимость Элеоноры.

– Герцог Леопольд захватил в плен и более года насильно удерживал у себя в замке Дюренштейн короля Англии Ричарда, – королева говорила, играя концом своего драгоценного пояса, и это было единственное, что выдавало её волнение. – Меньше месяца назад герцога посетил император и увёз моего сына с собой. Генрих тоже не собирается возвращать ему свободу, хотя не имеет на то никакого права. С этим я и еду к его святейшеству.

– Вот так история! – ахнул король Франции. – Все гадают, куда подевался Ричард Львиное Сердце, болтают, что его давно нет в живых, а эти два германских гуся, выходит, просто-напросто держат его взаперти! Ничего себе, христианские рыцари!

Элеонора кивнула, и улыбка чуть тронула её твёрдые губы.

«Возможно, она думала, что я знаю!» – мелькнула у него невольная мысль.

Но женщина покачала головой:

– Нет, нет, Филипп! Я верю, что вы ни о чём не подозревали. Только спрашиваю себя – чему вы сейчас возмутились? Тому ли, что германцы лишили свободы вашего вассала, английского монарха, или тому, что они его не убили? А?

На этот раз он не успел возмутиться. Королева со свойственной ей непосредственностью рассмеялась и хлопнула в ладоши.

– Попался! Вы даже покраснели, дорогой сюзерен! Нет, я пошутила. А теперь спросите то, что должны спросить: как вы можете мне помочь в этом деле?

Филипп отлично знал как. И понимал, что эта дьявольски проницательная женщина, которая прочитала его мысли так легко, будто он написал их на листе бумаги, читает их и дальше. И поэтому знает, что он ей ответит.

– Вы, должно быть, пришли просить, чтобы я отправился с вами, мадам? – сказал король. – Да, это ужасное преступление, и мне до сих пор трудно понять, как мог поступить подобным образом император Генрих. Ну, с Леопольда что и взять – если бы в один прекрасный день под его шлемом не оказалось головы, это вряд ли сразу бы заметили! А Генрих казался мне и умнее, и честней. Видно, правду говорят, будто он связался с Братством Грааля, во главе которого стоит колдун Парсифаль.

– Правду, – подтвердила Элеонора. – Вы не спросили, каковы доказательства моих утверждений, и я не успела вам рассказать: есть люди, которые видели Ричарда в замке Леопольда. Они же оказались свидетелями, как, попытавшись бежать, он едва не погиб. Эти люди видели и императора, там же, в Дюренштейне. И тот, кого вы сейчас назвали, был с ним вместе. Парсифаль, магистр Братства Грааля.

На этот раз Филипп действительно вполне искренне поёжился и перекрестился:

– Тьфу! Христианский император якшается с чернокнижником! Слыхал я разные слухи об этом Братстве. Да, вы поведали мне о печальных событиях, ваше величество. Печальных и тревожных. И, конечно, вы правы: мне, как близкому родственнику короля Ричарда, следовало бы поехать в Рим с вами, чтобы...

– Нет, – прервала его королева. – Ехать в Рим я вас не прошу.

– Вот как?

– Да, Филипп, – снова прямой взгляд странных глаз, таких красивых, но всё равно больше мужских, нежели женских. – Не придумывайте, как лучше мне отказать! Я никогда не попрошу того, в чём мне откажут.

Невольно он сделал протестующее движение, и она вдруг жёстко взяла его за руку:

– Вы не любите Ричарда, я это прекрасно знаю. Вы его даже ненавидите. Там, в лагере под Птолемиадой, я всё отлично видела. Вас коробило, когда все рыцари и воины – англичане, французы, датчане, даже германцы – кричали «Слава Ричарду Львиное Сердце!». Вы недоумевали: отчего вас, который вложил в Крестовый поход больше всех денег и привёл самое большое войско, не славят хотя бы так же, как моего сына? Вы негодовали, узнавая, как Ричард совершает подвиг за подвигом, как он сметает на своём пути армии Саладина, как неверные бегут при одном упоминании его имени, сдавая города и крепости. Вы не понимали, как это получается, что он бросается в бой, имея за спиной всего двести рыцарей, и сокрушает несколько тысяч противников![104]104
  Этот эпизод из истории Третьего крестового похода часто вспоминают историки. По свидетельству очевидцев, несколько тысяч воинов Саладина действительно обратились в бегство перед двумя сотнями христиан во главе с королём Ричардом.


[Закрыть]

Вы привыкли верить только в то, что может сделать человек. А в то, что Бог делает руками человека, когда человек верит в Него и не боится идти против зла, вы не верили никогда. Долгие месяцы величие Ричарда мучило вас, как незаживающая рана.

– Для чего вы мне это говорите? – отстраняясь, будто под градом пощёчин, спросил король Франции. – Какое вам дело, что за чувства я испытываю? Я тоже не выглядел трусом в Крестовом походе!

– Нет, – она опять покачала головой. – Вы просто были, как все остальные: там не было трусов. Многие отважные воины и рыцари, понимая, что им не достичь славы Ричарда, не завидовали ему, а любили его. Многие, но далеко не все. Поэтому и не удалось взять Иерусалим. Поэтому пришлось заключить договор с Саладином на несколько месяцев раньше, чем следовало бы. А говорю я всё это к тому, что вы меня не обманете! Вы радовались, думая, что мой сын утонул во время шторма год назад. Вы опечалились сейчас, узнав, что он жив.

Филипп-Август опустил голову, кусая губы и в ярости размышляя, как спровадить наглую аквитанку, не выходя за пределы куртуазного обращения. А то ведь все поймут, что она вывела его из себя!

– Но вы король, – вдруг совершенно другим тоном, с незнакомым прежде пылом произнесла Элеонора. – Вы – не сумасбродный Леопольд Австрийский и не чванливый герцог Бургундский. И не водитесь с колдунами, как император Генрих, верно, умирающий от зависти к своему отцу, великому Фридриху Барбароссе. У вас хватает и мудрости, и совести вести себя достойно, даже если вас посещают недостойные мысли. Вы могли пожелать смерти Ричарда, но вы не приказали бы убить его из-за угла или захватить на вашей земле, когда он, потерпев кораблекрушение, остался с тремя воинами и вынужден был тайно добираться до Англии. Я уверена, вы не сделали бы этого!

Сам Филипп вовсе не был в этом уверен, однако слова королевы заставили его вскинуть голову и распрямить спину. Думает она так или нет, но сказала настолько убедительно, что настроение короля разом изменилось.