Текст книги "Ричард Львиное Сердце"

Автор книги: Ирина Измайлова

Часть четвёртая
СУД ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ

О том, что наступило утро, можно было догадаться по тусклой полоске света, появлявшейся на противоположной стене. Влажные камни ловили этот слабый отблеск, и те недолгие два часа, когда солнце стояло низко и посылало свои лучи прямо в узенькую бойницу, на сером фоне даже вспыхивали одинокие искры. Потом блеск тускнел, но на протяжении всего дня светлая полоска оставалась напоминанием, что за пределами четырёх каменных стен, влажного пола и низкого свода существует другой мир – полный шелеста листьев, птичьих голосов, порывов ветра и тяжёлых облаков в тёплом летнем небе. Через щель бойницы, чья ширина была куда меньше, чем толщина стены, невозможно было увидеть небо. Ветер сюда не проникал и вовсе – бойница выходила в простенок, и даже сильная буря едва ли могла потревожить мёртвый покой каменного склепа. Птиц порой было слышно, но только не жаворонка и не синиц – тем не нравилось угрюмое серое ущелье. Иногда ранним утром очень слабо доносился свист ласточек, а потом весь день – истеричное карканье ворон. Они гнездились в одной из бывших сторожевых башенок внутренней стены, выстроенных, когда внешней стены ещё не было, и теперь пустовавших.

В пасмурную погоду можно было и вовсе не заметить прихода дня. Полоска света на стене тогда была совсем тусклой. К тому же в разное время суток жара и прохлада не сменяли друг друга: в склепе всегда было сыро и душно. Это летом. Зимой, наверное, холодно до ломоты в костях.

В это утро вопли ворон раздались почти возле самой бойницы. Должно быть, в простенок свалился кусок добычи, и птицы из-за него дрались, бранясь и взвизгивая, будто рыночные торговки.

Ричард открыл глаза и, зевнув, потянулся. Болью отозвалась не только всё ещё не до конца поправившаяся левая нога, но и спина. Всё оттого, что он спал слишком крепко и не менял позу. Каменная лежанка наказывала за неподвижность – тюфяка не было, тело затекало и начинало ныть уже через пару часов.

Король привстал, глянул на светлый узкий прямоугольник, извещавший о наступлении дня, перекрестился и одними губами прошептал утреннюю молитву. Потом заставил себя размять затёкшие мышцы и встать.

Жёсткая тяжесть железа и новая резкая боль, на этот раз в щиколотках и запястьях, заставили его пошатнуться, но Ричард выбранил себя за малодушие. В конце концов, сам виноват. Во-первых – приняв год с лишним назад глупое решение ехать после кораблекрушения через Германию, а не через Францию. Сам пошёл навстречу опасности, а Филипп-Август не тронул бы его. Но уж очень не хотелось оказаться в роли просителя и быть потом обязанным чванливому родственнику. Гордость! Хуже: гордыня. А за гордыню Бог наказывает всегда. И хорошо, если так, а не хуже. Ну а во-вторых – кто же перед спуском со стены по тонкой верёвке влезает в железную кольчугу? Да ещё – немецкую, которая в полтора раза тяжелее английской или французской (любят германцы таскать на себе вериги!). Не будь кольчуги, они с Марией могли бы спуститься и вдвоём. Хорошо ещё, что он вовремя заметил опасность – не хватало только, чтобы из-за него погибла эта чудесная девчонка! Да нет, уже не девчонка. И не «малыш Ксавье». Теперь она – жена рыцаря, и у неё растёт ребёнок. О том, что супруга Эдгара Лионского беременна, Ричард успел узнать перед самым отъездом из Птолемиады. Тем более надо благодарить Бога, что Мария осталась жива и, судя по всему, сумела бежать. Если б стража тогда её захватила, болтливый Леопольд уж не вытерпел бы – похвалился!

Мысль о ребёнке Эдгара и Марии мучительно напомнила про Беренгарию, про её округлившийся упругий живот, который король поцеловал, прощаясь с женой, когда та отправилась наконец из Палестины в Англию. Она уж год как родила! Кто у него? Сын? Ричард верил: да, сын. Ему страстно этого хотелось. Каждый раз, опускаясь на колени, чтобы помолиться, он дольше всего молился именно о сыне. Уже потом о матери и о жене. И совсем потом о себе. Для себя он просил одного – сил душевных.

Правда, силы его не оставляли. И душевные, и телесные. Ни жестокая боль от перелома, которая стала притупляться лишь теперь, спустя три с лишним месяца, ни раны, появившиеся на щиколотках и запястьях, там, где их стиснули тяжеленные кольца кандалов, ни душная сырость каменного склепа, ни скудная и грубая пища – ничто не сломало пока ещё крепкого здоровья Ричарда Львиное Сердце. Нога срослась быстро и не искривилась, хотя герцогский лекарь не слишком заботился, чтобы правильно сложить кость. Почти не ослабли и могучие мышцы короля. Непомерно толстые цепи на него надели, едва привезя в новую темницу, хотя тогда он ещё почти не наступал на повреждённую ногу. Тем не менее Ричард не раз и не два в день заставлял себя становиться в позицию и, воображая в руке то меч, то копьё, упражнялся, используя всё пространство склепа, который был в длину и в ширину по четыре шага. Этому занятию он уделял по нескольку часов, хотя порой от усилий у него начинала кружиться голова: два куска хлеба и миска кислой похлёбки не утоляли голода, а голод – плохой помощник в военных упражнениях. Но пленник не сдавался, и его руки, привыкая к тяжести оков, стали за эти месяцы ещё твёрже, чем были прежде.

Но главное, за что он постоянно благодарил Бога, – это отсутствие уныния и отчаяния в душе. Ему было тяжко думать, что унизительный плен может продлиться долгие годы, что за это время может умереть его несокрушимая мать, и тогда младший брат растеряет все его завоевания, обескровит Англию, осчастливит её землями сильных соседей. Он тревожился о молодой жене и ребёнке, которого мог пока только представлять. Наконец, короля терзал настоящий страх за своих безумно храбрых друзей, что рисковали жизнью ради его освобождения и наверняка продолжали попытки до него добраться. И всё-таки Ричард не испытывал больше отчаяния, которое временами посещало его в первые месяцы плена в Дюренштейне. Тот плен был неизмеримо легче: там узника, хотя и содержали строго, но прилично кормили, не унижали ни тяжкими цепями, ни лишением света. Но именно нынешние тяготы укрепили Ричарда. Он был воин до кончиков пальцев, воин до самой глубины души, поэтому когда становилось тяжко, будто в бою, его сердце загоралось, дух твердел, и он уже ни перед чем не мог дрогнуть.

Кроме того, король унаследовал от своей матери настоящую, ненапускную веру в Бога. Он умел молиться не менее пламенно и искренне, чем это делала Элеонора, верившая в господа всеми силами своей неудержимой души. Молитвам Ричард посвящал теперь долгие часы, принося покаяние во многих угнетавших его грехах и получая неизменное утешение. Потому, несмотря на боль и пытку жёсткой и узкой каменной скамьёй, спал он неплохо. Когда же сон всё-таки не шёл, пленник начинал вспоминать уроки Элеоноры, повторяя про себя латинские или греческие корни и словосочетания. Это занятие развлекало его час или два, но затем быстро усыпляло.

Он знал, что Леопольд передал его «из рук в руки» императору Генриху. Вроде бы император имел куда меньше причин ненавидеть английского короля, чем австрийский герцог, но отнёсся к узнику куда хуже. Самого Генриха Ричард видел издали, во дворе Дюренштейна, когда его оттуда увозили. Потом не видел более ничего – с самого начала пути ему на глаза опустили капюшон, который снимали лишь в палатке, на кратких ночных остановках. Судя по времени, который занял путь, можно было предположить, что отряд не покинул Германию (да и как это могло бы случиться, раз пленником завладел германский император?). Однако, скорее всего, они уехали далеко от границ герцогства – дорога продолжалась десять дней, хотя ехали достаточно быстро и останавливались ненадолго. И, как определил Ричард, двигался отряд всё время на северо-запад: солнце пробиралось и под капюшон, подсказывая, с какой стороны оно восходит.

Так где же он теперь? Король размышлял об этом не ради праздного любопытства. Вдруг представится случайная возможность передать весточку матери или друзьям, и тогда нужно будет указать место, где его содержат. (Ведь рыцарь Эдгар мог потерять след пленника после той злосчастной грозовой ночи.) Судя по времени, что его сюда везли, и по направлению движения, это может быть Лотарингия, Фрисландия либо Брабант. Ричард хорошо помнил карты всех стран Европы. А ведь в своё время он спорил с матерью – на что сдались эти знания? Во время боевого похода всегда найдётся, у кого спросить, как ехать туда-то или туда-то. В ответ Элеонора насмешливо напомнила ему, как начался сто лет назад самый первый крестовый поход. Первой, воодушевившись мыслями не столько об отвоевании Гроба Господня, сколько о возможности нажить богатство, в поход двинулась французская беднота. Шли и ехали на телегах, запряжённых ослами или быками, тащили скарб, гнали коз и гусей. И в каждом встреченном на пути городе задавали жителям один и тот же вопрос: «Скажите, а это не Иерусалим?» Смешно? Было бы смешно, не завершись этот поход так плачевно: большая часть этих охотников за лёгким богатством нашли смерть, не одолев и десятой части пути, даже не представив себе, как далёк на самом деле Святой Город. Да, лучше уж знать эти проклятые карты, как ни тупо они выглядят и как ни много в них ошибок[108]108
  Карты в Средние века составлялись по словесным описаниям местности и, разумеется, содержали массу неточностей.


[Закрыть]. Элеонора была права. Как всегда!

Король вспоминал, какие старые замки находятся в Лотарингии, Брабанте и Фрисландии, кому они в последнее время принадлежат и как выглядят. Впрочем, полуподземный склеп мог оказаться в любом из них.

Как обычно, сотворив утреннюю молитву, Ричард принялся за свои воинские упражнения и с удовлетворением отметил, что уже почти безболезненно опирается на левую ногу. Завтрака ему здесь не приносили, а обед (миска капустной похлёбки или просяной болтушки с куском хлеба) будет много позже полудня, так что покуда придётся терпеть самый острый в течение дня голод. А раз так, надо занять себя как можно больше, чтобы не думать о еде. Это он умел и прежде, тем более что голодать случалось нередко. Правда, не по два месяца кряду, но в условиях боевого похода бывает всякое – опыт есть.

Упражняясь, Львиное Сердце вспомнил песню, которая в Дюренштейне позволила ему подать весть верному рыцарю-трубадуру Блонделю. И теперь, не переставая делать выпады воображаемым мечом, он запел эту песню, вовсе не надеясь, что её и здесь кто-нибудь услышит. Внешняя стена поднимается высоко над внутренней, а его склеп – под землёй, так что никакие звуки не выберутся отсюда на волю. Но пение тоже укрепляет, да и упражняться так легче.

Пропел первые два куплета. Умолк, переводя дыхание, потому что «меч» в руке показался вдруг слишком тяжёл – цепи были куда весомее самых тяжких доспехов и оружия. Поправил железное кольцо на правой руке, чтобы не съезжало с повязки и не растирало кожу (на эти повязки Ричард извёл уже рукава своей рубашки, но тряпки рвались, пропитывались кровью и сукровицей, и раны, оставленные кандалами, всё равно не заживали). Затем несколько мгновений вспоминал третий куплет. Король сочинил его именно тогда – услыхав донёсшийся издалека знакомый голос Блонделя. Сочинил, повинуясь какому-то нежданному вдохновению, и сам удивился словам и их смыслу.

 
– Рыцарь, страшись! Скоро погибнешь!
В тесных сетях неведомо сгинешь,
Если меня снова отринешь.
Лучше смирись!
– Что мне с того, бес-искуситель?
Вечно со мной Ангел-хранитель,
Силы мне даст Бог Мой Спаситель.
Враг, отступись!
 

Почему тогда ему пришла мысль о гибели? Ричард знал, что находится в опасности, что герцог Леопольд мстит ему и просто так не отпустит из плена. Знал, что у него немало и других врагов. Леопольд, при всей своей злопамятности, вряд ли совершит откровенную гнусность – убьёт пленника, оказавшегося в полной его власти. Но мало ли, что изобретут друзья и вассалы герцога, проведай они о пленении короля? Но Ричард не думал тогда о скорой гибели. И вдруг – эти странные, так внезапно родившиеся в сознании слова... Теперь он пропел последний куплет и подумал: «Ну а если и в самом деле со мной собираются поступить так подло? Тем более нужно, чтобы до конца были силы. Только не сломаться, не дрогнуть. Устоять!»

В глубокой чёрной нише, где пряталась низкая, вся покрытая плесенью дверь, послышался скрежет и лязг засова. Ричард не перестал упражняться со своим воображаемым мечом, однако покосился в сторону двери с удивлением. Что бы это означало? Утро едва наступило, а в его темницу кто-то собирается войти? Или ему решили сделать подарок и накормить пораньше? Не похоже на строгих тюремщиков. Тогда в чём дело?

Дверь заскрипела и стала отворяться. Пригнувшись, вошли двое стражников, как обычно – в кольчугах и при полном вооружении. Они, как видно, боялись его и закованного в цепи. Но на этот раз позади виднелось ещё несколько фигур – их освещал факел.

Король опустил свой «меч» и спокойно повернулся к вошедшим, однако ничего не спросил. Он говорил только тогда, когда заговаривали с ним, а это случалось редко. Вероятно, безмолвие тоже было частью задуманной Генрихом пытки: скорее всего, он хотел, чтобы у пленника сдали нервы. Вопрос – для чего ему это нужно?

Несколько мгновений длилось молчание, потом один из стражников произнёс:

– Выходите и ступайте за мной.

Второй занял место за спиной Ричарда, умудрившись протиснуться в оставшееся позади узкое пространство.

Не проронив ни слова, Львиное Сердце шагнул к двери, в которую уже вышел первый стражник. За дверью был небольшой коридор, дальше начиналась лестница – короткая, но узкая и крутая. Когда его сюда привезли, Ричард ещё не мог как следует наступать на левую ногу и едва не скатился с этой лестницы вниз. На сей раз он её одолеет. Но до чего тяжёлое железо! Такое ощущение, что тащишь по ступеням самого себя. Ладно, бывало и хуже...

Впереди, перед стражником, двигались ещё четверо воинов – тот, что с факелом, и трое с обнажёнными мечами. О, Господи! Даже лестно.

Ричард шёл, подхватив рукой ножную цепь, чтобы не запутаться в ней, и ему приходилось делать очень небольшие шаги. Поэтому он не спешил, заставляя идти медленно и свою стражу.

Они миновали ещё один, уже верхний, коридор. Здесь к конвою примкнуло шесть каких-то фигур, без доспехов, но тоже с обнажёнными мечами. И вдруг распахнувшаяся дверь вывела их во двор замка.

Ричард пошатнулся, едва не лишившись сознания. Так подействовала волна ослепительного солнечного света, хлынувшего, как ему показалось, со всех сторон. Король зажмурился и подумал, что если не ослепнет, то уж наверняка задохнётся. Вдохнув полной грудью свежий, не настоянный на плесени воздух, он ощутил, что этот глоток до отказа переполнил лёгкие. На мгновение у него так закружилась голова, что понадобились все силы и вся воля, дабы не грохнуться навзничь.

– Дурно? – спросил рядом чей-то голос, не участливый и не насмешливый – ничего, кроме любопытства, в нём не слышалось.

Ричард открыл глаза, которые постепенно привыкали к яркому свету, и повернул голову к говорившему. То был тощий мужчина, одетый в чёрное, со странным, прожигающим насквозь взглядом. Король Англии ещё ни разу не видел колдуна Парсифаля, только много слышал о нём. Но Ричарда поразило ощущение неведомой, глухой угрозы, которое исходило от этого человека.

– Кто вы такой? – ответил Львиное Сердце вопросом на вопрос.

– Рыцарь Храма и слуга императора, – проговорил тёмный человек тем же вкрадчиво-ровным голосом.

– Тамплиер! Ну так я и думал! – воскликнул Ричард почти весело. – По-моему, более преданных врагов у меня не было и нет.

– Приятно, когда твою преданность ценят.

В это время пленник увидел, что на другом конце крепостного двора, возле опущенной решётки ворот, стоят несколько осёдланных лошадей и рядом – восемь всадников в боевых доспехах, при оружии.

– Прошу вас, король! Прошу! – теперь Парсифаль говорил куда твёрже и жёстче. – Нам пора ехать.

– Вот как? – ни в лице, ни в голосе Ричарда не было и тени тревоги, что, кажется, злило колдуна. – Пора так пора. Куда вы меня повезёте?

– Пока вам предстоит недалёкий путь, ваше величество. Но затем, – жгучие глаза Парсифаля вспыхнули ещё ярче, – затем вы отправитесь гораздо дальше.

В выражении этих глаз, в голосе, в смысле гримасы, исказившей сухое лицо хранителя Грааля, невозможно было ошибиться. Он и говорил с одним лишь желанием – устрашить, привести в смятение, заставить ощутить жуткую власть неведомого, перед которой содрогаются даже самые сильные сердца.

Отчасти он достиг цели. Сердце Ричарда, доселе бившееся лишь чуть сильнее обычного, теперь вдруг замерло, затем сильно заколотилось. Он очень хорошо понял Парсифаля. Но у него и на этот раз хватило воли ничем не выдать себя.

– Мне кажется, – сказал король с улыбкой, – что в своё время вы, мессир тамплиер, отправитесь куда дальше меня. И у меня не будет возможности встретить вас в конце долгого пути. Мы говорим об одном и том же, не так ли?

Парсифаль тоже не изменился в лице. Лишь вытолкнул коротко и зло:

– Если даже и так, мы всё равно не можем друг друга понять. Прошу в седло.

– Вот в этом? – король снова засмеялся и тряхнул в воздухе ножной цепью, которую по-прежнему придерживал рукой. – Вы что же, полагаете, что в этом возможно сесть верхом?

– Это сейчас снимут, – спохватился колдун и махнул рукой стоявшему в стороне человеку. – Но цепь на руках, не обижайтесь, придётся оставить. Вас очень трудно удержать в неволе, ваше величество. Очень трудно!

Когда пленник и двенадцать человек охраны оказались в сёдлах, сел на коня и сам колдун. По его знаку тотчас поднялась решётка, открывая проём ворот, и почти сразу же опустился подъёмный мост. Ричард в первый момент удивился, что ему не попытались, как в прошлый раз, закрыть лицо капюшоном, но потом подумал: «Лишнее доказательство! Скорее всего, меня увозят туда, где всё должно окончиться».

Эта мысль почему-то принесла спокойствие. Он ещё не понимал, да и вряд ли мог понять, что именно ему угрожает. В любом случае это была угроза смерти, а со смертью Львиное Сердце встречался так часто, что отвык придавать ей слишком большое значение. Страшило только одно: опасность умереть, не исповедовавшись и не причастившись Христовых Тайн. Тамплиеры – не сарацины, но мало кто, хорошо зная храмовников, считал их добрыми христианами. Значит, вполне могут его лишить права на исповедь и причастие. Однако на всё Божья Воля!

Конный отряд неторопливой рысью миновал мост. Проезжая под аркой, Ричард поднял голову и понял, где же он был заточён. Под полукруглым сводом арки, на вделанном в камень железном кольце висел старый проржавевший меч. По преданию – меч первого владельца замка, отвоевавшего окрестные земли у врагов и этим же мечом убитого здесь, под этой самой аркой. Кажется, его предала жена в угоду любовнику, но сыновья отомстили за отца. Гогенау! Замок Гогенау... Впрочем, какое это теперь может иметь значение?.. Вряд ли он сюда вернётся!

За мостом, опустившимся не надо рвом, а над естественным руслом неширокой, но глубокой реки, открывался пригорок, сплошь заросший колокольчиками, так что почти не было видно травы – он был весь синий, как отражение неба. И среди этой синевы темнели фигуры ещё двадцати с лишним всадников, среди которых выделялись трое рыцарей в белых плащах с красными крестами тамплиеров. Заметен был и ещё один человек, которого Ричард узнал даже издали.

– Приветствую вас, ваше императорское величество! – крикнул он, продолжая веселиться. – Вот так встреча двух могущественных монархов! Вы что, кажется, тоже в плену у тамплиеров?

Будь в руках у Львиного Сердца заряженный арбалет, он и то не смог бы выстрелить точнее. Генрих Шестой, германский император, подскочил в своём седле, от ярости став белее, чем плащи его спутников. Да, Ричард не просто попал, он попал в самое уязвимое место.

– И я приветствую вас, король Англии! – хрипло прорычал Генрих. – Вижу, вы не отвыкли от своих походных шуточек, которые, может, уместны среди напившихся воинов, но не меж рыцарями.

– А я думал, что рыцари – как раз и есть воины, да притом самые лучшие! – отозвался Ричард.

– Рыцарь должен обладать не только умением рубить направо и налево, – произнёс Генрих. – И разговор не о тамплиерах. Это я забрал вас у герцога Леопольда, потому что герцогу не пристало держать в плену короля. Теперь вы – мой пленник. В замке Гогенау вы находились, пока я был в отъезде и не мог оказать вам достойного приёма. Теперь вы поедете в другое место, которое я сам для вас выбрал.

– Вы? – король пожал плечами. – А мне казалось – за вас выбирает тот тамплиер, у которого глаза блестят так, будто он всё время хочет есть. Вон он, позади моей охраны.

– Это Парсифаль, хранитель Святого Грааля. – по голосу Генриха было слышно, что он предпочёл бы не говорить об этом человеке, да приходится. – Но дело и не в нём.

– Парсифаль? Вот как?

Зловещее имя колдуна, о котором рассказывали столько страшных историй, окончательно открыло Ричарду всю опасность его положения. Элеонора, хорошо знавшая тамплиеров, говорила, что все они – кроткие ягнята и добрые христиане по сравнению с членами отделившегося от них таинственного братства, которое приписало себе обладание мистическим Граалем. И если император (о котором поговаривали, что он – тайный тамплиер) связался именно с этими «братьями», то от него можно ожидать чего угодно. «Как бы и в самом деле не остаться без исповеди и причастия! – не без содрогания подумал король. И тут же утешил себя: – Но если так, то это – бой. Да ещё с таким противником, гибель от лап которого сразу отправляет христианина в рай. Главное – их не бояться!»

Но он испугался и, как ни стыдился этого, с отвращением думал, какие мерзости ему, возможно, предстоит увидеть, прежде чем с ним будет покончено.

– Кажется, имя нашего магистра отбило у тебя охоту шутить, герой? – с ухмылкой спросил один из тамплиеров.

Ричард тотчас узнал его. Это был громадный и мощный детина лет тридцати, с неохватными плечами и шеей куда шире головы. При этом он обладал длинными руками и довольно гибким торсом, так что в бою казался иногда легче и проворнее двадцатилетних воинов. Звали его, это Ричард запомнил, Гансйорк Бык. Последнее, конечно, было прозвищем рыцаря, пришедшего два года назад к стенам осаждённой Птолемиады вместе с Леопольдом Австрийским, но затем очень быстро оказавшегося в стане тамплиеров.

Когда город был сдан и на основании заключённого с эмирами договора мусульманские жители в большинстве были отпущены победителями (за исключением тех заложников, число которых было оговорено), некоторым из рыцарей и воинов взбрело в голову обобрать тех, кто поспешно уносил своё добро из Птолемиады. Этот самый Гансйорк с приятелями, среди которых было трое франков, двое германцев, два шотландца и два англичанина, захватили нескольких торговцев. И, хохоча во всё горло, стали раздевать их, потроша пояса и шальвары, в которые бедняги понасовали свёртков с монетами и побрякушками. Оголяли и мужчин, и женщин, на глазах друг у друга. Те только кричали, не в силах сопротивляться банде пьяных головорезов.

Их вопли были, однако, услышаны, и из разбитого поблизости лагеря прискакали караульные, среди которых, на беду мародёров, оказался старый Седрик Сеймур. Увидав всю картину, он даже не стал ничего спрашивать... Из девятерых бегством спаслись трое – Гансйорк и оба англичанина. Однако стража их перехватила, и Ричард, едва ему обо всём доложили, приказал тут же повесить всех троих. Вождю крестоносцев не осмелились перечить, однако когда очередь дошла до немца, явился предводитель отряда тамплиеров Ожер Рафлуа и обратился к королю с просьбой отпустить Быка восвояси.

– Если я повесил своих подданных, то отчего же не стану вешать подданного герцога Леопольда или вашего, кто он там? – гневно спросил Львиное Сердце.

– Но вы повесили простых воинов, а он – рыцарь, – напомнил Рафлуа. – К тому же он рыцарь Храма, и все наши братья готовы поклясться честью, что он никогда более не опозорит креста на своём плаще. А я от себя готов внести за него богатый выкуп. Если нужно, то заплачу и тем купцам из города, что пострадали от той пьяной выходки.

– Их уже след простыл, – возразил английский король. – А я ни за что не простил бы человека, позволившего себе так унизить христиан перед сарацинами, если бы вы, мессир Рафлуа, не ручались за него честью ордена.

На самом деле Ричардом двигало совсем не уважение к ордену, который был ему враждебен и уже не раз пытался нарушить планы короля. Просто не хотелось лишний раз затевать ссору в лагере, где и без того страсти были накалены. Он отпустил Гансйорка, посоветовав ему никогда больше не попадаться на его пути.

Теперь Ричард встретил этого человека во второй раз.

– Вижу, цепи поохладили твою отвагу! – проговорил тамплиер, разевая в улыбке рот, в котором не хватало двух передних зубов. – Значит, всё зависит от того, кто у кого оказался в руках. Э-эх, хотелось бы мне самому поглядеть, что у тебя там в груди! А ну как окажется, что сердчишко-то не львиное, а козлячье?

– Не окажется! – спокойно ответил Ричард, которому насмешка врага сразу вернула всю твёрдость. – А ты никогда не посмеешь подойти ко льву и на сотню шагов и не сможешь увидеть, какое у него сердце. Тебе дай Бог решиться козла зарезать – а то ведь и козлиного сердца не увидишь!

Широкоскулое лицо рыцаря налилось краской, и он выдохнул в бешенстве:

– Будешь подыхать, скотина, не проси, чтоб я тебя прикончил. Ноги себе лизать заставлю, английский ублюдок!

– В самом деле? А ещё чего ты хочешь? А?!

Ричард видел: оба рыцаря, державшие под уздцы его коня, следят за перепалкой, совершенно потеряв бдительность. Он повернулся в седле и с разворота ударил локтем в лицо одного из стражей, а затем, стремительным движением вырвал поводья у другого. Шпор на короле не было, да не было и сапог – когда опухоль на ноге спала, он смог натянуть старый кожаный чулок, ранее разрезанный лекарем и болтавшийся теперь как тряпка. Впрочем, второй был не в лучшем состоянии. Но Ричард и без шпор так стукнул коня пятками, что тот вихрем помчался вперёд.

Генрих Шестой ахнул и дёрнул своего дестриера[109]109
  Дестриер – специально выведенная порода строевых боевых лошадей.


[Закрыть] назад, заставив шарахнуться за спины тамплиеров. Остальные его спутники, равно как и воины, сопровождавшие пленника, ничего не успели предпринять. Ричард вихрем подлетел к оторопевшему от неожиданности Гансйорку, за полкорпуса от него осадил коня и со всего маха впечатал правый кулак в широкое лицо рыцаря храма Соломонова.

Тот нелепо взмахнул руками и вылетел из седла, перевернувшись так, что в воздухе мелькнули ноги в кольчужных чулках со шпорами. Затем раздался грохот, вызванный соприкосновением шлема-«шляпы» с землёй, и здоровенный рыцарь растянулся лицом вниз среди синего моря колокольчиков.

Больше ничего нельзя было сделать. Львиное Сердце понимал, что ускакать, воспользовавшись замешательством своих тюремщиков, не сможет. Окажись поблизости лес, можно было бы попытаться. Но они так и так успеют убить под ним коня – у пятерых Ричард заметил заряженные арбалеты. Пленник им явно пока нужен живой, значит, рассчитывать на смерть в бою тоже не приходится. Да и какой тут бой? Без оружия, без доспехов, в ручных кандалах... Нет, бегство невозможно. Однако какой трус Генрих! И это сын Фридриха Барбароссы, который не боялся никого, кроме Бога!

Ричард опустил поводья, и конь под ним стал смирно. Уже через несколько мгновений вокруг выстроились всадники, направив на пленника кто арбалет, кто остриё обнажённого меча. Генрих, позеленевший от злости, тоже подъехал ближе и прохрипел:

– Знаете, ваше величество... Если бы только я... если бы вы...

– Не забывайте, что его нельзя убивать, мой император! – воскликнул из-за спин воинов Парсифаль. – И прикажите последить за этим детиной: он приходит в себя.

Гансйорк в это время приподнял над примятыми стеблями физиономию, измазанную кровью и облепленную голубыми лепестками. Вид был настолько дикий и нелепый, что находившиеся возле незадачливого тамплиера воины не удержались – покатились со смеху.

Рыцарь рукой в кожаной перчатке размазал по лицу кровь и цветочки, затем привстал на колени, будто проверяя, целы ли у него кости. Кости, судя по всему, были целы. Через несколько мгновений Гансйорк вскочил и с рёвом бросился к сгрудившимся вокруг пленника воинам.

– Пустите! Пу-у-усти-те, вам говорят, чтоб мне всю жизнь не жрать мяса, а живьём глотать лягушек!!! Дайте мне этого мерзавца-а-а!

– Остынь, Ганс! – костлявые пальцы Парсифаля стиснули плечо громилы с такой неожиданной силой, что тот скривился. – Остынь, я тебе сказал. Ты забываешь о наших обетах.

Гансйорк резко обернулся к магистру. Его лицо выражало в этот момент настоящее безумие.

– Я помню об обетах! Я не зарежу этого английского негодяя, хотя ужасно этого хочу. Просто поврежу как следует его наглую рожу да, может, руки вывихну, чтоб меньше ими махал.

– Ты его пальцем не тронешь, ясно? – приказал магистр. – Сам виноват, что получил оплеуху – для чего было болтать? А наболтал ты много лишнего. Оч-чень много, и об этом я поговорю с тобой отдельно.

Последние две фразы Парсифаль произнёс совсем тихо – так, чтобы мог слышать только Гансйорк. И тот, от этих ли слов, или от колючего взгляда колдуна, вдруг сник, попятился и медленно отошёл назад, пробормотав только:

– Ладно! Только бы увидеть, как он сдохнет!

Пришёл в себя и император. Всё ещё бледный, с нижней губой, дрожащей от гнева, а ещё больше – от пережитого страха, он отдал несколько распоряжений и, отъехав, долго говорил о чём-то с Парсифалем.

Выполняя его приказ, охранники связали спереди руки короля, и без того скованные цепью, и прикрутили их к седлу. Ричард не сопротивлялся. Его потешала эта лихорадочная возня трёх десятков человек вокруг безоружного пленника. И более всего забавляло воспоминание об ужасе, исказившем лицо германского императора, когда конь короля нёсся прямо на него. Привычный, почти мистический трепет, который внушал всем на поле боя Ричард Львиное Сердце, жил не только в душах сарацин...