Текст книги "Ричард Львиное Сердце"

Автор книги: Ирина Измайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 50 страниц)

Глава десятая
Пророчество

В то время, как отряды англичан штурмовали Проклятую башню, а девять землекопов прорывали тоннели, чтобы её разрушить, со стороны порта более суток продолжался упорный бой, который вели французы во главе с графом Анри Шампанским. Мушиная башня была в полтора раза ниже Проклятой и не столь хорошо защищена: в ней было меньше бойниц, а ограждение её верхней площадки, достаточно низкое, позволяло стрелять по этой площадке из больших луков. Однако ров в этом месте был шире, чем с восточной стороны. Он подходил вплотную к башне и окружающим её стенам, а на стенах, мощных и широких, были установлены камнемётные машины. Но всё это не только не остановило французов, но лишь ещё больше подняло их боевой дух. Они совершали атаку за атакой, при каждом наступлении успевая сбрасывать в ров мешки с песком, камни и обгорелые доски – останки своих осадных башен, сожжённых ещё прошлой весною. В конце концов в нескольких местах ров стал достаточно проходимым, и вперёд бросились таранщики. Они, конечно, не рассчитывали пробить стену: при её толщине и мощи это едва ли представлялось возможным, но отвлекли на себя внимание защитников Мушиной башни, в то время, как несколько десятков воинов установили осадные лестницы по обе стороны башни. Эти лестницы примерно на туаз не доставали до верха стены, и благодаря этому сарацины не могли отталкивать и опрокидывать их сверху. Французы взбирались по ним вереницей, верхние хватались за край стены, подтягивались и оказывались наверху. Со стены было довольно легко перебраться на башню, а потому Али аль-Фазир поспешно приказал своим воинам разрушить перекидные мосты, соединяющие эту часть крепостных стен и весь портовый бастион с остальными башнями. Падение Мушиной башни ещё не означало падения крепости, однако если французы закрепятся на ней, порт будут контролировать они, да и овладение крепостью станет уже вопросом времени...

Но вскоре шейх аль-Фазир получил известие, которое заставило его забыть о том, что происходило прямо под его ногами. Он стоял на верхней площадке Мушиной башни под защитой одного из её зубцов и наблюдал за очередной волной штурма, когда примчался его вестовой Рамиз-Гаджи и, задыхаясь, крикнул:

– Неверные псы сумели разрушить основание восточной башни! Стены дали трещины и разрушаются! Рухнула и часть восточной стены! Ещё немного, и они с востока войдут в город!..

У командующего вырвался целый залп проклятий, он воздел руки к небу и тут же уронил их, словно понимая, что чуда, о котором он хотел просить, уже не произойдёт... Впервые этот опытный и непреклонный воин оказался перед обстоятельствами, которые обрекали его на поражение. Он знал, что его гарнизон и весь город уже два месяца голодают, и им неоткуда ждать подмоги. Подвоз продовольствия с моря прервался давно: корабли христиан захватывают или топят большинство судов, и теперь никто из магометанских мореходов не рискуют подходить к берегам Акры. Армия султана Салах-ад-Дина ещё в прошлом году подступила почти вплотную к лагерю крестоносцев, однако те сделали несколько удачных вылазок и доказали, что нападение на них приведёт к страшным жертвам. Мамелюки султана возроптали и стали требовать, чтобы он отвёл войска от Птолемиады. А тут ещё стало известно, что в Палестину вступили отряды германцев, и они вот-вот тоже будут под стенами Акры. И неустрашимый Саладин устрашился! Он словно позабыл, что Фридрих Барбаросса погиб, а его сын Генрих довёл до арабских земель всего около пяти тысяч крестоносцев. Стотысячная армия султана отступила и укрылась в горах Каруба, не собираясь возвращаться. А теперь ещё прибыли армии франков и англичан, и этот сумасшедший король, который верхом гарцевал под стенами самой неприступной акрской твердыни, будто призывая на себя стрелы... Он казался и впрямь безумцем, но нет, то было, выходит, не безумие, а хитрость: отчаянные и на вид совершенно бесполезные атаки англичан лишь отвлекали защитников гарнизона, в то время как наступающие каким-то невероятным образом сумели разрушить фундамент Проклятой башни!

– Ступай назад, Рамиз! – приказал шейх Али. – Если стена рухнет, и враги Аллаха пойдут на приступ, постарайтесь хотя бы задержать их.

Он проводил глазами юношу, которого, как он сам прекрасно понимал, только что послал на верную смерть, и с высоты Мушиной башни ещё раз окинул взором крепостные стены и город. Надежды нет! Воины в страхе и унынии. Он не раз и не два уже слышал их речи о том, что Аллах отвернулся от своих верных сынов...

Али-аль-Фазир вновь посмотрел на восток и содрогнулся: на его глазах от верхней части Проклятой башни отломился громадный кусок, будто невидимый чудовищный топор рубанул по ней сверху и наискосок... Часть площадки и стены со страшным грохотом, который был слышен даже на большом расстоянии, рухнул на прилегающую к башне стену, сметя с неё десятка два воинов, и оставив в стене огромную выщерблину.

– Аласар! – подозвал шейх одного из воинов, который вместе с другими пытался достать стрелами франков, вновь тащивших к Мушиной башне свои приставные лестницы. – Сними свой пояс, он у тебя белого цвета... Привяжи его к копью и спустись к франкам[39]39
  Франками мусульмане называли вообще всех христиан.


[Закрыть]. Ты ведь знаешь их язык. Рамиз знает лучше, но я отослал его... Скажи тому, кто ими командует, что мы просим прекратить штурм. Мы сдаёмся. Эмиру я тоже пошлю сообщить об этом. Я знаю – он не станет возражать. Скажи франкским вождям, что я прошу принять меня в их лагере, чтобы обсудить условия сдачи города.

– Слушаюсь, повелитель! – ответил Аласар и, бросив свой лук, принялся поспешно разматывать пояс. В его чёрных глазах сверкала сумасшедшая радость, которой он и не пытался скрыть. Он тоже не хотел умирать!

Не прошло и получаса, как над стенами крепости и над равниной протрубили рога, и задолго до полудня шум сражения повсеместно стих. Граф Анри Шампанский, успевший прочно занять часть западной стены со стороны порта, не стал отводить своих рыцарей, но велел закрепиться на новых позициях: чем закончатся переговоры, сказать трудно, а отказываться от достигнутого успеха было бы просто смешно!

Не отступили от полуразрушенной восточной башни и англичане. Они лишь отошли на безопасное расстояние, потому что оседание Проклятой башни могло продолжиться. Часть воинов и рыцарей, однако, вернулись в лагерь, и с ними вместе – король Ричард. Едва стало известно о том, что комендант Акры предлагает переговоры о сдаче города, Ричарда охватил порыв ликования – он верил в успех своего дерзкого плана, но не ожидал таких скорых результатов. Однако спустя короткое время силы покинули короля – приступ лихорадки, самый жестокий за всё время болезни, свалил его с ног, и он не сумел даже сесть в седло – рыцари, испуганные этой внезапной, столь необычной слабостью могучего монарха, соорудили носилки из копий и плаща и отнесли своего предводителя в его шатёр.

– До чего же ты довёл себя, сумасшедший мальчишка! – воскликнула, не войдя, а попросту вбежав в шатёр, королева Элеонора и склонилась над сыном.

По лицу, шее, плечам и рукам Ричарда струями стекал пот.

– Не воображайте, матушка, что я умру, и вы станете править Англией в одиночку! – проговорил король, стараясь не стучать зубами и пытаясь улыбнуться.

– Очень мне нужно на старости лет возиться со страной, в которой ты, а ещё раньше твой отец натворили столько глупостей! – в тон ему вскричала Элеонора. – А потом, неужто ты позабыл, что за тобой, если ты вздумаешь умереть, трон наследует твой младший братец, заносчивый дурак, гордец и трус? Если уж я так говорю о собственном чаде, то оно того и стоит... Ты не самый лучший король, какой может быть, но ты всё же куда лучше старухи, которой пора подумать о спасении души, и молодого надутого глупца! На-ка вот, выпей: эту настойку мне дали в монастыре Святой Троицы в Кентербери. Монахи уверены, что от лихорадки она помогает лучше других лекарств.

С этими словами женщина опустилась на колени возле постели сына, приподняла ему голову и поднесла чашку, куда налила из пузатой глиняной бутыли густой ароматной жидкости.

Ричард глотнул раз, другой, допил всё до конца, и дрожь в его теле и впрямь почти сразу унялась.

– Хорошая штука! – теперь он уже улыбнулся по-настоящему. – Крепкая, как вино. Можно ещё, а, мама?

– Я бы не советовала. Те же монахи сказали, что, если выпить этой штуки слишком много, можно впасть в буйство. А ты и так бываешь буен, Ричард! Утром выпьешь ещё чашку. А сейчас лежи спокойно и гони вон всех своих рыцарей. Условия сдачи города отлично обсудит и Филипп-Август. Воевать он не мастак, зато очень хорош, когда ему сдаются... Сейчас придёт Беренгария – я попросила её подогреть для тебя вина.

Львиное Сердце нахмурился:

– Вот это зря! Не очень бы я хотел, чтобы молодая жена видела меня в таком состоянии... Ещё подумает, что вышла замуж за хилую развалину!

Элеонора искренне рассмеялась:

– Правду говорят, что чем сильнее и отважнее мужчина, тем дольше он остаётся ребёнком. У тебя было столько женщин, а ты их вовсе не знаешь! Женщины любят восхищаться подвигами. Но не меньше того любят жалеть, сострадать, перевязывать раны и прикладывать к горячему лбу возлюбленного влажный платок. Важно только давать им возможность чередовать одно с другим. Успокойся: увидев тебя таким, эта девочка влюбится ещё сильнее!

Решительная королева не только посоветовала сыну «гнать вон всех рыцарей», но и отдала приказание охранявшим шатёр воинам, чтобы к королю никого не впускали. Однако едва ли нашёлся бы такой караульный или даже дюжина караульных, которым удалось бы не пропустить куда-то Седрика Сеймура. Он попросту отшвырнул от входа в шатёр троих или четверых воинов и вошёл.

Ричард в это время только что задремал. Рядом с ним находились лишь две женщины. Юная королева Беренгария пристроилась возле его постели прямо на ковре и нежно положила голову на плечо мужа. Её чёрные, как уголь, волосы широким плащом укрывали могучую грудь короля. Элеонора сидела в кресле, возле небольшого стола и читала, доказывая тем самым, что по-прежнему обладает хорошим зрением: на столе горела лишь одна свеча в маленьком бронзовом подсвечнике.

Когда из-за полога послышались возмущённые вопли стражи, и в шатёр вошёл старый рыцарь, Беренгария тихо ахнула, а Элеонора быстро обернулась к вошедшему и даже едва не вскочила с кресла, но удержалась.

– Что это такое?! Что это значит, сир Седрик? Как вы посмели?..

Седой Волк, увидев бледное, влажное от пота лицо Ричарда и испуганно расширенные глаза Беренгарии, слегка смутился и заговорил почти шёпотом:

– Право, я не хотел бы быть грубым, ваши величества! Однако есть одно важное дело, которое нужно довести до ушей короля... Мне сказали, что он сильно захворал, да я и сам это уже вижу. Вот и думаю теперь, возможно ли его разбудить ради того, чтобы он услыхал нечто важное, чего завтра может уже не услышать?

– О чем вы, мессир? – так же тихо спросила Элеонора.

Седрик коротко рассказал об узнике-монахе, которого он и молодые французские рыцари нашли в темнице под Проклятой башней и о его желании увидеть английского короля и рассказать нечто важное.

– Может, это его бредовое видение, но очень может быть, что и нет! Ведь он единственный выжил в этом страшном склепе, да ещё в последнее время жил без пищи и почти без воды. Не зря же Господь дал ему на это силы, и, возможно, ему действительно явилось некое откровение. А жизнь его висит на волоске, это и наш лекарь подтвердил, так что если ждать, скажем, до вечера либо до утра, пока король проснётся, то может оказаться поздно!

Элеонора Аквитанская раздумывала всего несколько мгновений. Она подошла к постели сына, слегка отстранила Беренгарию и осторожно положила руку на плечо спящего:

– Ричард! Проснись!

Король открыл глаза и обвёл шатёр стремительным взглядом.

– Ба-а-а! Наш герой явился! Сокрушитель вражеских башен и колебатель крепостных стен! Не иначе как вы пришли за заслуженной наградой, мессир, а?

– Он пришёл не за этим, – возразила Элеонора. – Ради этого ни он, ни тем более я не стали бы тебя будить. Послушай...

И Ричард Львиное Сердце услыхал только что поведанную Седриком историю, на этот раз из уст своей матери.

При всей своей кажущейся резкости и беспечности король был на самом деле человеком, вовсе не чуждым мистического настроения. И хотя он далеко не всегда был усерден в молитве, его вера была глубокой и искренней. Поэтому сообщение Седого Волка он воспринял более чем серьёзно.

– Вы говорите, монах совсем слаб и истощён? – произнёс король, нахмурив брови и привставая на постели. – Так не добьёт ли его лишнее напряжение? Может быть, ему лучше будет поспать, а уже потом говорить со мной?

– Он может не проснуться, ваше величество, – сказал Седрик.

– Ну что же... Тогда, Беренгария, подай-ка мне одежду. Я, пожалуй, сяду в кресло, не то представьте, какое будет зрелище: умирающего монаха приносят к немощному королю, и они беседуют, лёжа друг против друга! Нет уж! Ступайте, ступайте за этим бедным страдальцем, мессир, а я пока приведу себя в пристойный вид.

Вскоре носилки, на которых заботливо укутанный плащами рыцарей лежал монах Григорий, внесли в шатёр английского короля.

Ричарда поразило истощённое, высохшее лицо недавнего узника, но ещё сильнее он изумился живому блеску его тёмных глаз и неожиданной твёрдости его голоса. Луи и Эдгар, на попечении которых Седрик оставил Григория, напоили его подогретым вином, и к монаху отчасти вернулись силы. Увидев короля, он даже попробовал привстать с носилок, однако смог лишь немного приподнять голову.

– Ричард Львиное Сердце! Ведь так зовут тебя люди? – спросил он.

– Да, такое у меня прозвище, – отвечал король, не без трепета глядя в пылающие глаза монаха. – Надеюсь, до сих пор я его не опозорил.

– В подземелье, куда меня заключили вместе с рыцарями-госпитальерами, – продолжал Григорий, – у меня было много времени для молитвы. Я молился всё время, все эти бесконечные дни и месяцы. Здесь мне сказали, что я провёл в заточении четыре года. Я молился обо всех и более всего о Святой Земле, которая сейчас залита кровью... И мне было явлено откровение. Ангел Божий снизошёл в темницу и говорил со мной, недостойным. Он говорил мне о многих деяниях и о многих людях. Он сказал, что я буду освобождён из узилища, что меня освободят франки, меж которых будет один англичанин, и что мне надлежит увидеть короля Англии.

Григорий закашлялся, по его телу прошла дрожь. Королева Беренгария, которая смотрела на бывшего узника, не в силах сдерживать слёзы, подбежала и поднесла к его губам чашку с водой. Монах взглядом поблагодарил молодую женщину, глотнул и прошептал:

– Жена достойна тебя, Ричард! Не удивляйся: я знаю сейчас всё и обо всех, но это будет недолго... Послушай: тебе угрожает опасность. Ты страшнее всех для врагов Креста Господня, и для тех, кто говорит, что верен Кресту, но готов предать его во имя власти, которую на земле может дать один Сатана! Один раз ты уже был спасён от верной смерти. Во второй раз будешь спасён совсем скоро – твою жизнь заменит своей жизнью человек, которому ты должен будешь вернуть то, что у него отняли... А в третий раз... Третий раз будет страшнее двух первых, потому что опасность придёт не извне, а изнутри. И если тебе удастся её избежать, ты совершишь ещё много великого и славного! Но спасением будешь обязан человеку, который носит одно имя с тобой. Его тоже зовут Ричард. А теперь главное: знаешь ли ты, для чего пришёл сюда, в Палестину?

– Ради освобождения Гроба Господня! – твёрдо ответил король.

– Нет! Ты, как и другие, пришёл прикоснуться к земле, по которой ступал Спаситель, в которую впитались Его кровь и слёзы. Ты пришёл обрести Царство Небесное. Но вместо этого обретаешь боль, страх, мучения и сомнения. Путь твой в крови, но другого пути тебе не дано. Это страшно – то, что сейчас здесь происходит, однако это должно было произойти – так или иначе христиане должны повторить крестный путь Господа, или они никогда не увидят Царства Небесного. Да, ты хочешь освободить Гроб Господень, но не это ведёт тебя... Запомни, Ричард Львиное Сердце: побеждает тот, кто соединяет. Тот, кто сеет раздор, обязательно будет побеждён! Тебе предстоит стать самым великим воином на этой войне. А когда будет ясно, что и христиане, и их враги поражены одним недугом и не в силах больше выдержать вражды, ты должен найти в себе мужество добиться мира.

– Мира с неверными? – прошептал Ричард. – Но это означает оставить Святую Землю на их поругание!

Глаза Григория вновь ярко сверкнули.

– Господь принёс в жертву Самого Себя! И эта земля – тоже Его жертва. Она будет поругаема много лет. И на смену одним врагам Христа придут другие, не менее страшные. Это будет не скоро... Однако Гроб Господень будет свят и нерушим всегда. Лучше мир, который сбережёт эту землю и сохранит на ней христианскую веру, чем война христиан между собой. А она готова вспыхнуть, потому что иные здесь тщатся получить славу раньше, чем Божью Благодать! Помни, король Ричард, многое зависит от тебя. Останься жив, иначе погубишь всех, кто на тебя надеется!

Григорий замолчал и откинулся на своих носилках.

– Что с ним? Он умер? – спросил король, и его голос задрожал.

– Нет, его сердце бьётся, – сказала Беренгария, так и стоявшая на коленях возле носилок. – Как ещё он смог говорить так долго? Только я почти ничего не поняла...

– Я всё понял! – чуть слышно произнёс Львиное Сердце. – Спасибо, сир Седрик. Велите отнести этого человека в один из шатров и скажите, что я приказал за ним ухаживать. Может быть, он всё же выкарабкается, хотя в это трудно верить.

Когда полог шатра опустился, король долго сидел неподвижно, остановив взгляд на колеблющемся огоньке свечи.

– Странно! – прошептал он.

– Что? – спросила Беренгария, подсаживаясь на ручку кресла и беря влажную от пота руку мужа. – Что странно? Ты не веришь в предсказания этого бедного монаха?

– Почему же, верю. Хотя иные из его слов можно толковать по-разному. Но, видимо, он повторил то, что сказали ему ТАМ. И ведь он говорил кое о чём, что уже произошло! Да, совсем недавно я был спасён от смерти: молодой француз Луи Шато-Крайон в последнее мгновение убил того ассасина... Что будет дальше?

– Будет то, чего захочет Господь! – с детской наивной твёрдостью произнесла юная королева. – Не сомневайся!

– В это верим мы все! – подала голос Элеонора, всё время молчавшая в глубокой задумчивости. – И Ричард не сомневается. Но тебя что-то тревожит, сын, да?

Король чуть заметно улыбнулся матери:

– Да нет. Не тревожит. Просто разгадываю загадку... При всём желании не могу вспомнить, кого же в нашем войске зовут Ричардом?

Часть IV ОТДЫХ НА ПОЛЕ БРАНИ

Глава первая
Победа

В небольшой церкви, сложенной из плохо обтёсанных камней, с высоким деревянным крестом над почти плоской кровлей, шла торжественная служба. Эта церковь, выстроенная в первый год осады Сен-Жан д’Акры, была украшена снаружи лишь прибитыми к её стенам щитами. Теперь они опоясывали её в три ряда – щиты с гербами разных родов, разных стран. Щиты рыцарей, погибших в долгих боях за Птолемиаду.

Почти так же проста была эта церковь и внутри. Высокое распятие, аналой, две боковые ниши со скульптурами Христа и Богоматери. Нарядны были лишь серебряные подсвечники, пожертвованные храму одним из рыцарей-фламандцев, добывших эти сокровища в предыдущих боях.

В этот день в храме служили благодарственный молебен, и так как собравшиеся тысячи и тысячи рыцарей и воинов никак не поместились бы внутри, внутрь вошли лишь короли, князья, бароны, командующие отрядами, особо отличившиеся в последних боях рыцари. Остальные столпились вокруг.

Служил сам архиепископ Балдуин Кентерберийский, проведший под стенами Птолемиады почти все долгие-долгие месяцы осады. Этот седой красивый старик, воодушевлявший крестоносцев своими проповедями и своей отвагой (не раз он совершал с монахами крестный ход под стенами города, будто не замечая стрел, которые в них выпускали), был любим и почитаем всеми, его обожали так же, как без малого сто лет назад легендарного Пьера Амьенского[40]40
  Пьер Амьенский, прозванный также Пустынником (1050—1115 гг.) – французский монах, активный проповедник и участник Первого крестового похода.


[Закрыть], первого проповедника битвы за Гроб Господень.

Десятки тысяч людей преклонили колена перед храмом, а внутри его – вожди и величайшие рыцари тоже склонились перед распятием.

В этот день лагерь крестоносцев праздновал взятие Сен-Жан д’Акры.

Вечером того же дня, когда дали трещины и начали оседать и разрушаться стены Проклятой башни, шейх Али аль-Фазир, комендант крепости, пришёл в стан крестоносцев просить у них мира и милости. Он предложил, что отдаст в их владение город на условиях, сходных с теми, что выставил Саладин за четыре года до того: горожанам и воинам будет сохранена жизнь, и они смогут уйти за пределы Акры куда им вздумается.

Переговоры с шейхом вёл Филипп-Август. Изумлённый известием о тяжёлой болезни Ричарда Львиное Сердце, французский король не сразу поверил в это. Ведь только утром ему докладывали о том, какие чудеса ловкости и отваги показывает его сюзерен при штурме Проклятой башни, часами не слезая с коня... Но так или иначе, раз уж Ричард заболел, право принимать послов и обсуждать условия досталось Филиппу.

Молодой монарх был обычно достаточно сдержан и, пожалуй, мягок, но в этом случае у него не было никакого желания проявлять мягкость. Он спокойно напомнил шейху Али, что христиан четыре года назад выгнали из города с правом умирать в пустыне или просить подаяния у победителей – остальные города крестоносцев в ту пору или тоже пали, или были в осаде, или жили в напряжении, ожидая войны, экономя продовольствие и деньги, так что принять изгнанников было некому. Если же теперь будут отпущены на все четыре стороны жители и воины Акры, то им ничего не стоит соединиться с армией Салах-ад-Дина, отступившего в горы, либо достичь других захваченных мусульманами городов. Поэтому условия оказываются вовсе не равны. Филипп напомнил, сколько христиан было обращено в рабство и продано на базарах в Дамаске и Каире, сколько предано мучительной смерти за отказ принять магометанство, сколько пленников умерли в темницах.

– Но мы готовы быть милостивы! – закончил он обращённую к шейху речь. – Да, мы будем милостивы, потому что это завещал нам Господь Наш. Мы готовы отпустить всех, кто остался за стенами Акры, если ты и другие шейхи и эмиры пойдёте с посольством к султану Саладину и передадите наше условие: мы должны получить назад Иерусалим и все захваченные магометанами города крестоносцев. Если Саладин примет это требование и поклянётся его выполнить, ты и все, кто с тобой вместе два года убивал наших братьев, уйдёте отсюда живыми и невредимыми. А в ином случае вас ждёт смерть!

Али аль-Фазир был хитёр и опытен и мог бы рассыпаться в обещаниях и клятвах, чтобы попытаться хоть немного смягчить гнев французского короля, но он был слишком утомлён и потрясён событиями двух предыдущих суток, и нервы его сдали.

– Да падёт проклятие Аллаха на ваши головы! – завопил он в отчаянии. – Клянусь похоронить себя под руинами города вместе со всеми, кто в нём остался, но не пасть ниц перед неверными!

– Неверными мы, христиане, зовём вас, магометан! – всё с тем же спокойствием усмехнулся Филипп-Август. – Всё зависит от того, чему и Кому быть верным. Я сказал тебе, чего мы требуем, а погибнуть под руинами – всегда твоё право. Только учти – завтра мы вновь пойдём на приступ, а ваши стены вас уже не защитят.

Шейх ушёл, но чем ближе он подходил к городу, тем больше ему хотелось возвратиться и дать крестоносцам любые обещания, лишь бы не сообщать эмирам Акры и своему несчастному гарнизону, что назавтра их ожидает неминуемая гибель. Али опасался, не разорвут ли его сразу же на части за такое сообщение...

В лучах заходящего солнца перед ним рисовалась Проклятая башня. Она не упала, но стены её дали множество трещин, часть кладки развалилась, а сверху отломилось несколько гигантских кусков, разрушив расположенные ниже крепостные укрепления. Было ясно, что с восточной стороны крепость теперь почти беззащитна...

На другой день крестоносцы вновь начали атаки на город, и уже спустя несколько часов сразу с трёх сторон на стенах взвились белые полотнища. Акра просила пощады.

На этот раз в шатёр короля Филиппа вместе с комендантом, получившим в последнем бою серьёзную рану, пришли двое эмиров и ещё несколько военачальников акрского гарнизона. Теперь они готовы были требовать от Салах-ад-Дина возвращения франкам Древа Животворящего Креста, Иерусалимского королевства и других владений крестоносцев, освобождения почти двух тысяч христианских пленников, которых султан удерживал в темницах. Кроме того, эмиры клялись, что заставят султана выплатить двести тысяч золотых червонцев. А чтобы король и другие вожди христиан не сомневались в исполнении договора, эмиры оставляли в их власти заложников – более половины гарнизона и всех жителей города. Но для самих себя магометанские вожди просили свободы – они ведь должны отправиться к Саладину и приложить усилия, чтобы вынудить его уступить христианам!

Филипп-Август принял условия мира. Мусульмане сложили оружие, и город был сдан.

Служба в храме завершилась, и победители разошлись по своим станам, чтобы поделить ту часть добычи, которую этим утром уже вывезли из Акры, а затем отпраздновать победу самым обильным за все два года пиром.

Правда, Ричард Львиное Сердце, которого кентерберийская настойка за два дня если и не вылечила, то отчасти поставила на ноги, условился с другими предводителями крестоносцев, что каждый выделит по два десятка воинов и по двое рыцарей для несения охраны вокруг лагеря в то время, покуда остальные будут пировать. Он же настоял и на том, чтобы праздновали именно здесь, в лагере, а не в каком-либо из городских дворцов. Многолетний опыт воина напоминал Ричарду, что сдавшийся враг может оказаться куда опаснее и уж тем более куда коварнее врага, ещё не сложившего оружия. А уж о том, что празднеством христиан может легко воспользоваться Саладин, армия которого, вполне возможно, была куда ближе, чем все думали, догадался и пребывающий в благодушном веселии Филипп-Август.

По случаю праздника был объявлен турнир, однако его предстояло провести через два дня – должны же рыцари отдохнуть после долгой битвы, да и доспехи нуждаются в починке.

И как всегда по случаю праздника, точно из-под земли в лагере появились здешние торговцы со всяческой снедью и сладостями. Казалось, их не удручает и не печалит падение Акры и гибель единоверцев – они знали, что крестоносцы взяли в павшем городе немало добычи, и что теперь им есть чем заплатить за жареную на вертеле баранину, горшочки варёных в сиропе гранатовых зёрен, за сушёные фрукты и медовые лепёшки. А иные (за отдельную плату!) сообщали и некоторые приятные вести: до султана Салах-ад-Дина дошла весть о сдаче Сен-Жан д’Акры, причём дошла в то время, когда он готовился собрать все силы своей армии, чтобы попытаться спасти эту столь важную для позиций магометан крепость. «Султан в отчаянии! – шептали рыцарям словоохотливые купцы. – И теперь он хочет повернуть свои войска и отвести назад, в горы.»

Самое удивительное, что эти сведения были правдивы, и торговцы вовсе не стремились с их помощью усыпить осторожность христиан. Те платили им деньги, так почему было не продавать им и в этом случае хороший товар?

Единственное, что поначалу омрачило торжество, так это несколько ссор, которые, как водится, вспыхнули при дележе добычи. Поскольку основная заслуга в захвате Птолемиады, да и сам план её захвата принадлежал королю Ричарду и королю Филиппу, они сочли себя вправе разделить меж собой и своими воинами основную часть добытых в городе богатств и оружия. Германцам, фламандцам, датчанам, осаждавшим город долгие месяцы, это показалось несправедливым. Вспыхнуло недовольство, едва не приведшее к схваткам между рыцарями, получившими разные по размеру доли. Масла в огонь подлил кто-то из подвыпивших английских воинов, которому не понравилось, что на одной из городских башен, как он считал взятой англичанами, укрепили знамя герцога Леопольда Австрийского. Воин, не раздумывая, поднялся на башню и сорвал оттуда чужое знамя. Германцы, решив, что такое могло быть сделано только по приказу короля, взялись за оружие и двинулись было к стану Ричарда, но осторожный Леопольд остановил их, понимая, что англичан много больше, да и рубиться после такой победы совсем уж никудышная затея...

Рыцари английского короля советовали ему сообщить герцогу, что знамя было сорвано безо всякого приказа, от простой дури пьяного рубаки. Ричард вспылил и рявкнул:

– Да почём вы знаете, что я не приказал бы это знамя сбросить, если бы сам увидел?! Никто другой ещё не водрузил над городом своих знамён, а этот выскочка уже тут как тут!

В конце концов ссора угасла. Удалось договориться и о дележе добычи – тут уже выступил в роли примирителя Филипп-Август.

И наконец окончательно исправили положение два больших судна, пришедшие с острова Кипр. Они вошли в акрскую гавань как самые добрые вестники, потому что привезли около четырёхсот бочек великолепного кипрского вина. Их встретили ликованием. Местное вино нравилось не всем, к тому же и оно в последнее время доставалось крестоносцам не так часто.

Лишнее говорить, что здесь делёж был донельзя точен и справедлив, не то уж точно не миновать бы раздора.