Текст книги "Ричард Львиное Сердце"

Автор книги: Ирина Измайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 50 страниц)

Глава четвёртая
Турнир

Граф Анри Шампанский был в бешенстве. С одной стороны, подвиги, совершённые им во время штурма Мушиной башни, доставили ему заслуженную славу, восхищение других рыцарей и почитание простых воинов. Филипп-Август щедро наградил верного вассала, выдав ему немалую долю добычи. А с другой стороны, досадная случайность сорвала намерения отважного графа принять участие в предстоящем турнире, и это совершенно испортило ему настроение.

Как и многие рыцари, Анри въехал в побеждённую Акру верхом. Возбуждённый и ликующий, он захотел для чего-то уподобиться Ричарду Львиное Сердце и показать своё искусство всадника, погарцевав на ступенях одной из лестниц во дворце эмира Фарруха. Конь оступился, сделал резкий скачок, и всадник, не сохранив равновесия, поспешно соскочил с седла на одну ногу. Нога хрустнула в суставе, Анри выругался, ощутив боль, но не придал этому значения. А между тем, к вечеру обнаружилась опухоль и, хотя лекарь вправил сустав, франкскому храбрецу было объявлено, что участвовать в турнире не стоит: если ему придётся вновь спрыгнуть на повреждённую ногу, он может остаться калекой...

– Как обидно! – повторял он. – И обиднее всего, что это даст преимущество чванливым англичанам: у нас много славных рыцарей, но как наездники, англичанишки лучше. Я бы их поставил на место, но вот Бог наказал меня за глупость. Одна надежда, что не оплошают граф Луи и его молочный братец. Оба, что ни говори, ездят не хуже, чем дерутся.

– Таким образом, твоё участие в турнире решено! – сообщил Луи Эдгару, когда тот, проспав чуть не сутки после пира у короля Ричарда, проснулся в шатре своего друга. (Как и когда он туда забрёл, кузнец при всём желании вспомнить не мог!) – Не захотим же мы оказаться слабее англичан! У нас есть сегодняшний день – я покажу тебе все приёмы, которых ты не знаешь, и расскажу правила турнира.

– Ладно! – сдался Эдгар, испытывая после всего пережитого накануне какое-то подавленное безразличие. – Схожу только в свой шатёр за кольчугой да велю Ксавье оседлать коня.

Но Ксавье в шатре не оказалось, зато молодого рыцаря поджидала, к его удивлению, Клотильда Ремо.

– Её величество леди Элеонора прислала меня, – сообщила придворная дама, улыбаясь своей сдержанной суховатой улыбкой. – Она хотела поговорить с вами, но вы проспали вчера весь день, как и многие рыцари... Дело в том, что королева дала поручение вашему оруженосцу и просит у вас за это извинения.

– Поручение? Леди Элеонора дала поручение Ксавье? – опешил Эдгар. – И какое же поручение?

Клотильда снова улыбнулась:

– О, это слабость её величества! Короли Ричард и Филипп-Август договорились и получили согласие всех прочих предводителей войска, что останутся здесь месяца на два: нужно дождаться ответа султана Саладина, к которому отправились эмиры и шейхи из Акры, нужно залечить раны и поправить снаряжение. А в это время предполагается устроить несколько охот – к здешней пище не мешает добавить дичь. И леди Элеонора, которая любит охоту более всех прочих развлечений, пожелала иметь нескольких соколов. Однако здесь обученных птиц не достать. А так как вчера в полдень один из наших кораблей отправился к Кипру, чтобы доставить сюда вина и масла, миледи приказала привезти ей с Кипра и несколько охотничьих соколов. Ну, а ваш оруженосец ещё прежде говорил её величеству, что лучше многих опытных охотников в них разбирается. И она уговорила его поехать на Кипр. Ксавье был очень расстроен: вы спали, будить вас он не решился, а уплыть без вашего соизволения мальчик ни в какую не хотел. Но и отказать королеве... Вы же понимаете! Через пару недель он возвратится, а за это время ведь не ожидается сражений – вам не слишком будет нужен оруженосец. Её величество сказала, что вы можете взять себе в помощники любого воина из отрядов её сына, он согласен!

– Да я и без помощника обойдусь! – в полной растерянности проговорил Эдгар. («Ну! – мелькнула у него мысль. – Чего ещё ждать от Элеоноры?»). – Я буду только рад, если Ксавье угодит королеве. Да и он пускай развлечётся – мальчишка вёл себя на войне как взрослый мужчина! Вот только завтра турнир, и Луи убедил меня принять в нём участие. А на турнире как раз оруженосец будет нужен.

– Если христианский рыцарь позволит, я могу быть завтра его оруженосцем! – послышался в это время голос, говоривший с заметным акцентом, но на достаточно правильном французском языке.

В проёме шатра стоял, приветливо улыбаясь, Рамиз-Гаджи.

– Вот это да! – воскликнул кузнец. – Ты что, уже встал на ноги? А лекарь Антуан говорил, что тебе дней пять лежать...

– У меня ещё болят ноги, господин, но я могу ходить и хотел бы тебе пригодиться! – проговорил юноша, кланяясь с почтением, но без той льстивой угодливости, которая так часто раздражала христианских рыцарей в восточных людях – от купцов до эмиров. – Мой отец был богат, но он умер, и другие эмиры отдали все его имущество христианам, чтобы увезти хотя бы часть своего... У меня нет ничего, чем я мог бы отблагодарить тебя и твоего брата за мою жизнь и за свободу, которую ты мне вернул. Если можно, разреши хотя бы послужить тебе!

– Служи! – махнул рукой Эдгар. – Моя покойная матушка не раз говаривала: «Никогда не отказывайся от добра, которое тебе хотят сделать!» Поэтому для начала займись оружием. Коня приготовишь завтра с утра. Посмотри, в порядке ли седло. А я пока провожу леди Клотильду к её шатру.

Начало турнира было назначено на полдень следующего дня, и к условленному времени всё было готово.

Площадь посреди лагеря, обычно наполовину уставленную лавками торговцев, совершенно освободили и обнесли барьером. Сооружённые больше года назад, а за последние месяцы засыпанные отчасти песком и мусором возвышения и скамьи для почётных зрителей и распорядителей почистили, привели в порядок, даже устроили заново матерчатый навес, не так давно сорванный во время сильного урагана, дня два бушевавшего над равниной.

Прочертили и посыпали подкрашенными опилками полосу посреди ристалища – вдоль неё, по обе её стороны, предстояло скакать выезжающим на поединок рыцарям.

Ровно в двенадцать часов дня (время сверили по сооружённым вблизи площади солнечным часам), заняли свои места герольды и их помощники. Площадь была уже битком набита людьми, и те, кому не хватило места вблизи барьера, что есть силы напирали на передние ряды, а молодые воины по очереди взбирались друг на друга, хотя смотреть было пока совершенно не на что.

Наконец под общий громовой рёв на возвышении появились и стали занимать свои места предводители крестоносцев, точнее, те из них, кто по тем или иным причинам не собирались участвовать в поединках либо собирались отложить своё участие на самое окончание празднества. Для Филиппа-Августа, его сестры Алисы и для обеих королев были специально поставлены кресла. Принесли и ещё одно, которое предназначалось Ричарду Львиное Сердце, однако он появился в боевом облачении, только без шлема, и уселся на барьер, как это сделали многие рыцари, тем самым показывая, что лишь ждёт своей очереди вскочить в седло.

Эдгар и Луи тоже оказались на барьере, как раз против королевского возвышения. Алиса, впервые показавшаяся публично вместе с Филиппом-Августом, увидела издали графа Шато-Крайона и дерзко помахала ему платком. Это, впрочем, допускалось правилами куртуазных отношений, и Луи, не раздумывая, ответил даме своего сердца приветственным взмахом руки, на которой ещё не было кольчужной перчатки.

В этот момент оба молочных брата заметили, что дам на возвышении больше, чем должно было быть – не шестеро, а семеро.

– Посмотри-ка! – воскликнул Луи. – Вот интересно. Кто это такая?

Рядом с королевой Элеонорой, на том самом кресле, которое должен был занять, но не занял её венценосный сын, сидела совершенно незнакомая молодым рыцарям (да и всем остальным участникам и зрителям турнира) дама. Это была, насколько они могли разглядеть на таком расстоянии, совсем юная девушка, одетая роскошно, однако несколько странно. Её изящный наряд представлял собой живописное сочетание христианской и восточной одежды. Бордовое платье с прямоугольным вырезом, богато затканное золотом, было под стать Парижу или Лиону, однако голову незнакомки украшала шёлковая розовая чалма с приколотым надо лбом золотым полумесяцем. Сзади на неё было накинуто прозрачное покрывало, край которого девушка набросила себе на лицо. Но оно закрывало лишь её подбородок и губы, оставляя всё остальное открытым, и Луи с Эдгаром, хотя и смотрели издали, сумели разглядеть большие тёмные глаза, с живостью и любопытством смотревшие на поле предстоящей битвы.

– А она прехорошенькая! – шепнул другу Шато-Крайон. – Только вот откуда королева её взяла?

– С чего ты взял, что её откуда-то взяла именно королева? – немного удивлённо спросил Эдгар. – И какую из королев ты имеешь в виду?

– А какая из королев посмела бы ещё посадить неизвестную даму в кресло Ричарда? – пожал плечами Луи. – Да и сидят они рядом и, вон посмотри, даже о чём-то шепчутся! Ничего не понимаю...

В это время раздались звуки труб, и старший из герольдов объявил о начале турнира и зачитал список рыцарей, заявивших о своём участии. Их было не так много. Во-первых, потому, что для участия в этом состязании были приглашены не все желающие, как бывало обычно, а лишь те, кто проявил особую отвагу при недавнем штурме акрских укреплений. Таковых было, впрочем, немало, однако некоторые накануне были ранены либо покалечились, как граф Шампанский, другие слишком усердно пировали и не чувствовали себя готовыми к битве, третьи потеряли в сражении коней и ещё не сумели подобрать им замену. Всего подтвердили своё намерение выехать на ристалище двадцать восемь рыцарей. По правилам жребий решал, кому с кем биться, однако у двух самых знатных участников – короля Ричарда и герцога Бургундского – было право выбора, и они собирались рано или поздно воспользоваться им, а до того жребий тянули двадцать шесть человек.

Луи выпало сражаться в четвёртой паре, его соперником оказался, к некоторому его смущению, легендарный Конрад Монферратский. У того и у другого были отличные лошади, и поединок обещал быть настолько интересным, что на скамейках и вдоль барьера даже смолкли разговоры и шум.

Труба подала сигнал, оба рыцаря дважды проехали вдоль черты навстречу друг другу – каждый таким образом приветствовал соперника. Затем снова разъехались и, дав коням шпоры, помчались вдоль черты, нацелив копья с тупыми концами друг другу в грудь. Но так как грудь того и другого надёжно укрывали мощные треугольные щиты, каждый понимал, что в последнее мгновение искусный соперник приподнимет копьё, чтобы ударить в закрытую сплошным шлемом голову. Такой удар грозил промахом, но в случае попадания соперник едва ли усидит в седле.

Уже искушённый в боях, Эдгар, однако, впервые видел турнирный бой. И понял, что хотя на турнирах смерть редкая гостья, убивают здесь только случайно, выглядит всё это в чём-то даже страшнее обычной битвы. Эти одиноко несущиеся посреди пустой площади кони, грозные фигуры покрытых железом всадников, склонённые вперёд, неотвратимо нацеленные копья, – всё это вызывало трепет и острое волнение.

– Матерь Божия, помоги ему! – прошептал кузнец.

Удар! Оба противника попали друг другу в голову, оба пошатнулись, но невероятным усилием удержались в седле. Оба копья с треском разлетелись одно пополам, другое – на три куска.

– Возвращайтесь! – скомандовал герольд, когда рыцари почти одновременно показали взмахом руки, что в силах продолжить поединок.

Снова разъезд, сигнал трубы, снова бешеная скачка и копья, устремлённые одно к другому... Удар! На этот раз Луи промазал, не попал в голову маркиза, в то время как тот прицелился точно. Но Шато-Крайон и на этот раз усидел в седле. Его копьё осталось целым, копьё Конрада снова переломилось.

– Возвращайтесь!

Сжавшееся вокруг площади кольцо зрителей зашумело. Обычно двух таких ударов хватало, дольше мало кто мог драться. По правилам мирного турнира, на котором не допускалось калечить или убивать друг друга, пешая схватка не предусматривалась. На поясе рыцарей не было мечей. Хотя любой рыцарь отлично знал, что в случае сомнения в честности того или иного участника, случайно или намеренно нанесённого оскорбления, герольды могли принять требование о продолжении боя и тогда оруженосцы немедля подадут соперникам мечи или топоры, а дальше – как решат короли – либо до первой раны, либо... Но такое и в самом деле бывало нечасто.

В третий раз кони понеслись вперёд. Они храпели, возбуждённые яростью всадников, пена хлопьями летела в стороны. Возможно, один из рыцарей немного не уследил за своим конём, возможно, не уследил намеренно, так или иначе, животные сшиблись как раз в тот момент, когда копья снова одновременно ударили каждое в шлем и, будто по команде, сломались. Конь Луи осел на задние ноги, затем взвился на дыбы. Собравшиеся ахнули. Но рыцарь, уже почти упавший с седла, успел вцепиться левой рукой в конскую гриву, на несколько мгновений повис вдоль спины скакуна, потом, когда тот упал на все четыре копыта, вновь утвердился в седле. Его противник в то же время свесился с седла в другую сторону и тоже выпрямился. Конь под ним храпел, мотаясь из стороны в сторону – удар был сильным.

– Готов! – не крикнул, а простонал Луи, оборачиваясь к герольдам и поднимая руку.

Но Конрад Монферратский не повторил его жеста. Несколько мгновений он сидел в седле неподвижно, потом отпустил поводья и двумя руками взялся за свой шлем. Железное «ведро» никак не снималось с головы, и двое оруженосцев уже кинулись через всё поле к своему рыцарю, чтобы помочь ему сойти с седла. Но маркиз наконец одолел шлем, и все увидели кровь, стекающую с его лба через левую щёку, капающую с подбородка. Случилось непредвиденное: одна из щепок его же собственного сломавшегося копья угодила в прорезь шлема и едва не проткнула ему голову... К счастью, рана была неопасна – вскоре Конрад уже сидел на возвышении немного ниже королевских кресел и смеясь трогал повязку на лбу, отшучиваясь от насмешливо сочувствующих ему товарищей. Ни у кого не было сомнений в его смелости и воинском искусстве, он не слишком опечалился, но всё же ему было досадно, и он этого не скрывал.

Луи ехал к почётным местам под грохот приветственных криков (французов вокруг ристалища было, разумеется, больше всего, потому что их армия была самой многочисленной). Филипп-Август, взявший на себя обязанность (а вернее, присвоивший себе право) вручать призы, протянул молодому графу сверкнувшую на солнце длинную золотую цепь. Это было одно из сокровищ, добытых в Акре – в этот день все награды победителям были из всё тех же эмирских заветных сундуков.

Рыцарь с почтением принял награду, но то, что он сделал затем, заставило ахнуть почти каждого из тех, кто во все глаза смотрел на победителя поединка. Многие рыцари вручали свои турнирные призы даме сердца, и обычно никого это не возмущало, если только сия дерзость не совершалась в присутствии мужа или жениха дамы. Но Луи не просто сделал подарок! Он преспокойно разорвал драгоценную цепь пополам, соединил звенья той и другой половины и, надев одну половину себе на шею, другую протянул на конце своего меча принцессе Алисе.

Девушка тоже тихо ахнула, вытянула было руку к подарку, потом отдёрнула и с ужасом поглядела на брата.

– Вот так штука! – вскричал Филипп-Август. – Вот так история... А он умеет подкапываться не только под крепостные башни, этот парень! Ну что ты мучаешься, сестрица? Бери, бери цепочку – по обычаю рыцарь имеет право отдать свой приз любой даме, а уж незамужней тем более.

Алиса, красная, как алая кайма на рукавах её белого платья, схватила драгоценный подарок и, стыдясь своей былой нерешительности, тоже надела цепь. Со всех сторон послышались восторженные вопли. И герольдам долго не удавалось навести порядок. Наконец грянули трубы, и турнир возобновился.

Глава пятая
Два поединка

Эдгару предстояло драться в предпоследней – двенадцатой паре, и у него оказалось достаточно времени, чтобы поздравить друга с победой и обсудить возможные последствия его смелого поступка. Оба сходились на том, что король Филипп или вовсе не разгневался на дерзость рыцаря, или, по крайней мере, не счёл возможным выказать гнев.

– Я поговорю с ним! – воодушевлённый своей двойной победой воскликнул Луи. – Что бы ни случилось, Алиса приняла дар, значит, показала всем, что я ей не безразличен. Эх, если бы она не уезжала... Может, мне и впрямь обвенчаться с нею, Эдгар? А? Как ты думаешь?

– Может быть! – отозвался кузнец. – Только прости, брат, но думаю я сейчас больше всего о том, что вскоре и мне предстоит вот так же скакать, и что-то у меня начинается дрожь в коленках! Очень бы не хотелось рухнуть с седла при всём этом собрании и, тем более, при всех дамах!

Эдгар ничего не рассказывал Луи о подслушанном им разговоре в шатре – первый раз в жизни он не посвятил друга в тайну, так близко его коснувшуюся. Но ему до сих пор казалось, что всё это могло быть безумным наваждением, некстати посетившим его бредом.

Рамиз-Гаджи, слегка прихрамывавший, но безукоризненно исполнявший обязанности оруженосца, уже стоял наготове, держа в поводу гнедого коня своего рыцаря, подмышкой – тяжёлое турнирное копьё, а на левой руке – закрытый шлем. Эдгар впервые собирался надеть такой и боялся, что из-за узкого поля зрения не сможет правильно направить коня вдоль цветной черты, нарушит правила и будет лишён права поединка. Но Луи уверял, что так не бывает – хорошо выученная лошадь пойдёт так, как дашь посыл, главное потом не дёргать поводья в ту или иную сторону. А уж Брандис выучен лучше некуда!

А меж тем на поле ристалища выезжала уже пара рыцарей, за которой предстояло выезжать и Эдгару. И он всё сильнее злился на себя за то, что поддался на уговоры друга...

Кто-то сзади тронул локоть кузнеца. Он обернулся. Вплотную к барьеру, на котором он восседал, стояла Клотильда Ремо.

– Могу я передать вам просьбу королевы, мессир? – негромко спросила она.

– Разумеется. – Эдгар поймал себя на том, что уже не удивляется, – Чем ещё я могу быть полезен её величеству?

Придворная дама сделала вид, что не заметила выразительного «ещё». Она чуть заметно покосилась на Луи, отвернувшегося с самым безразличным видом, и проговорила:

– Думаю, сир Эдгар, вы заметили молодую леди в бардовом с золотом платье, что сидит справа от королевы?

– Заметил! – кузнец сразу почувствовал, что ему становится интересно. – Её прежде не было в лагере. Кто это?

– О, это странная история! Думаю, вам это можно рассказать. Мать девушки – очень знатная дама, француженка, дальняя родственница леди Элеоноры. Тоже из Аквитании. Много лет назад корабль, на котором она плыла к своему жениху в Сицилию, захватили пираты. Красавицу продали в Дамаске на невольничьем базаре, и она оказалась в гареме одного магометанского правителя. Он любил пленницу, очень любил и возвысил, хотя родила она ему только одну дочь. Вот эту самую девочку... Два года назад, перед самым началом осады, её привезли в Акру, чтобы сделать женой кого-то из эмиров. Но эмир заболел и вскоре умер. Сейчас девушке то ли пятнадцать, то ли шестнадцать, а она и не жена, и не вдова... Её захватили во дворце, но поскольку она хорошо говорит по-французски, и у неё на руке – родовой перстень, который узнала королева, бедняжка избегла участи боевой добычи. И Элеонора ни за что не позволит, чтобы её кто-то обидел. Хотя открылись обстоятельства, благодаря которым, я думаю, никто и не захочет её обидеть – это слишком ценная пленница!

Таинственный рассказ увлёк Эдгара, он почти не следил за поединком, который в это время подошёл к концу: при втором столкновении один из всадников упал из седла.

– Так кто же она, в конце концов? – не выдержал юноша долгой паузы, во время которой Клотильда смотрела на него с самым суровым и значительным видом.

– А вот этого я уже не должна говорить вам! Однако, надеюсь, королева не разгневается – вы ведь надёжный рыцарь, вы не раз это доказали. Она... – тут дама привстала на цыпочки и перешла на шёпот: – Только не открывайте этого никому – это знают только леди Элеонора и сам король Ричард! Эта девушка – дочь Саладина!

От такого сообщения кузнец едва не кувырнулся с барьера и уже во все глаза смотрел на знатную пленницу. Теперь, всмотревшись, он различил черты, которые полуспрятала дымка её покрывала, и понял, что девушка очень красива. Ему захотелось взглянуть на неё поближе.

А Клотильда между тем продолжала:

– У короля и королевы ещё нет определённого намерения в отношении этой принцессы. Но, конечно, это надо как-то использовать... Сейчас Абриза в самом печальном настроении...

– Что? Абриза? Её зовут Абриза?

Это имя, имя его знаменитой прабабки, в крещении ставшей Марией, имя воинственной дочери эмира Мосула, покорившей суровое сердце рыцаря Эдгара Овернского, окончательно воспламенило и без того взбудораженное воображение юноши. Он даже не заметил, что совершенно перестал смотреть в сторону сидевшей слева от Элеоноры молодой королевы Беренгарии и до неприличия пристально уставился на арабскую пленницу.

– Да, её зовут Абриза и ещё как-то длинно, я не запомнила. Ей грустно – она ведь понимает, что хотя в её жилах столько же христианской крови, сколько и магометанской, в нашем лагере она – чужая, и всё зависит от того, как задумают поступить с нею победители. А это, в свою очередь, зависит от Саладина, про которого говорят, что он, когда ему выгодно, добр, а когда нет, – жесток даже с самыми близкими. Но леди Элеонора взяла девушку под своё покровительство и обещала ей уважение, достойное настоящей принцессы. И вот, зная ваше умение хранить тайну и ваше благородное сердце, сир Эдгар, миледи просит вас посвятить бой, который сейчас начнётся, принцессе Абризе.

От такой просьбы Эдгар совершенно опешил.

– К... Как посвятить? Как это сделать?

– Очень просто! – на этот раз Клотильда притворилась, что её не удивляет такое невежество рыцаря. – Вовсе не обязательно, а в данном случае даже и невозможно сказать об этом вслух. Но я принесла вам вот это.

Она протянула молодому человеку кусок тонкой дымчатой ткани того же розового цвета, что и чалма сарацинки.

– Этот конец её чалмы королева только что обрезала своим кинжалом – знаете, она всегда носит у пояса маленький кинжальчик... Её величество сказала девушке, что любой из рыцарей, даже самый отважный, самый знатный, самый прославленный, почтёт за честь выехать на поединок, украсив себя этой тканью. Надо просто повязать ею правую руку. Обычно дама даёт для этого платок, но платки у всех одинаковые, и девушка могла бы не поверить. Вас ни к чему не обяжет этот благородный поступок, а у бедняжки Абризы появится надежда, что в случае чего за неё здесь будет кому заступиться!

– Но... Но я...

– Неужели вы откажете? Леди Элеонора не сомневается в вас!

– А если я...

Он хотел сказать: «А если я проиграю?», но не успел. Прогремела труба, и герольд возвестил его имя, а также имя не кого-нибудь, а английского рыцаря Лесли Вилрода, того самого рыцаря Лесли, в замке которого так недавно (а казалось, так ужасно давно!) Эдгар впервые увидал королеву Элеонору и принцессу Беренгарию.

Почти бессознательно, плохо понимая, что он делает, юноша повязал вокруг кисти правой руки тонкую ткань, загадочно и волнующе пахнувшую ночными цветами, и взял из рук Рамиза сперва мягкую шапочку, которую нужно было надеть поверх кольчужного капюшона, а затем шлем-«ведро». Он уже почти готов был тронуть поводья, но Рамиз испуганно прошептал:

– Копьё, господин!

– Ах да!

Рыцарь Лесли выглядел внушительно. Крупный, почти как король Ричард, на таком же крупном вороном коне, он был, к тому же, как говорили о нём, одним из лучших наездников английского войска и другом короля, а Львиное Сердце не считал друзьями плохих воинов...

«Вот будет приятно этой восточной красавице с именем моей прабабки, если я, украсив себя куском её чалмы, грохнусь посреди поля, как куль соломы!» – подумал Эдгар, проезжая мимо горделивого графа Лесли, смерившего его (как ему показалось, потому что сквозь прорези «ведра» вообще не было видно ни лица ни глаз), достаточно высокомерным взглядом.

И тут кузнеца охватила злость. «Ах так! Наверное, этот громила так и думает заранее, что легко вышибет меня из седла! Пускай скажет спасибо, что в турнире не стал участвовать сир Седрик Сеймур... Просто взял и отказался, сказал, что стар. А ведь сшиб бы этого графа, как петуха с насеста! А, собственно, почему я не могу его сшибить? Что я, слабее? Слабее сира Седрика – да, пожалуй, слабее короля... А этот парень мне по силам! И, может быть, он тоже смотрел на меня и думал, какой я большой и здоровенный, а? Я ведь не мельче! Ладно, как Бог решит, так и будет!

Звук трубы показался Эдгару невероятно громким. Он сильно пришпорил коня и почувствовал, как тот полетел вдоль яркой черты, полетел навстречу мчащейся тёмной громаде вороного коня и всадника, сверкающего железом.

Луи советовал Эдгару не пытаться бить в голову: во-первых, попасть очень трудно, во-вторых, можно попасть в лицо, хотя и защищённое шлемом, но уязвимое: попала же в смотровую щель шлема Конрада Монферратского щепка собственного копья! А такой удар уже считается подлым – нельзя стремиться изувечить соперника! Лучше для начала научиться с силой бить в щит – при хорошем ударе можно выбить противника с первого захода, хоть это и нелегко. А самому надо быть начеку и беречь голову! Всё это были хорошие советы, однако сейчас молодой человек понял: они едва ли годятся... Лесли Вилрод был слишком опытным и мощным противником – ударом в грудь его не сшибёшь – удержится, а уж сам ударит так ударит!

Оскаленная морда чужого коня выросла почти над головой, и в это самое мгновение Эдгар, резко мотнувшись в сторону, как он делал, когда щипцами выхватывал из кузнечного горна раскалённую полосу металла, вскинул руку и направил копьё с толстым тупым концом прямо в лоб чужого шлема, в широкую выпуклость над смотровой щелью.

Он не видел, как прошло над его плечом копьё англичанина. Но его копьё ударило в цель, и сила удара была такова, что копьё не просто сломалось, но разлетелось в щепки. При этом граф Вилрод, ожидавший удара в грудь, вдруг потерял равновесие и завалился на бок, оказавшись почти на седле Эдгара. А Брандис, как ни в чём ни бывало, продолжал свой неистовый напор, ничуть не смущённый столкновением, и получилось, что седло поддело и дёрнуло за собой так неловко упавшего всадника. Лесли свалился со спины своего вороного и, зацепившись правой ногой за стремя, поволочился по земле.

Кто-то из дам испуганно вскрикнул. Завопили и зрители: это был один из тех злополучных случаев, когда падение могло закончиться гибелью рыцаря!

Но Эдгар в этот момент натянул поводья, обернулся и увидел, как вороной стремительно тащит его противника по земле. Он резко развернул Брандиса, тремя прыжками настиг ошалевшего коня и, перегнувшись с седла, схватил за уздечку. Вороной захрапел, взвился на дыбы, но железная рука кузнеца не разжалась, и конь подчинился.

Оруженосец Лесли Вилрода и двое младших герольдов подбежали к нему, освободили ногу из стремени и уже хотели унести с ристалища, но тут граф очнулся и осыпал помогавших ему людей самой отменной бранью. Когда с него сняли шлем, оказалось, что он не пострадал, просто удар сумасшедшей силы, который ему с перепуга нанёс Эдгар, оглушил бывалого вояку.

– Кажется, французы сегодня побеждают чаще, чем англичане! – невинно улыбнувшись, заметил Филипп-Август, которого такая убедительная победа новичка привела в самое доброе расположение духа. – Ничего не поделаешь, брат Ричард, но на турнире сегодня господствует Франция! Что скажете, мессир герцог?

Герцог Бургундский, довольно уныло вертевший в руках свой украшенный насечками шлем, усмехнулся:

– Скажу, что я хотел было вызвать на поединок именно этого рыцаря. Уж очень много о нём тут болтают... Но, пожалуй, воздержусь. Он бьёт так, что и шлем проломит!

В это время Эдгар подъехал к королевскому возвышению. Французский король, приветственно улыбаясь, протянул ему жемчужное ожерелье с подвешенным к нему золотым медальоном.

– Только не дарите это моей сестре, мессир! – голос Филиппа был мягок, но взгляд настораживал. – Ей сегодня уже выпала удача, пожалуй, хватит!

– Благодарю, ваше величество! – Эдгар умидрился низко склониться в седле, а затем, подняв голову, посмотрел на Абризу.

Девушка была и впрямь очень хороша, вблизи даже лучше, чем на расстоянии. Нежное овальное личико под розовым шёлком чалмы казалось совершенно детским, особенно благодаря пухлым наивным губам и залившему щёки абрикосовому румянцу. Карие удлинённые глаза с пушистыми ресницами смотрели восхищённо и немного растерянно. Грудь под золочёной тканью вздымалась, выдавая отчаянное волнение.

– Госпожа! Простите мне мою дерзость... Это вам!

Ожерелье, протянутое на конце меча, почти коснулось колен юной принцессы. Та ещё сильнее зарделась и в смятении посмотрела на Элеонору. Потом что-то тихо шепнула ей.

– Леди просит вас открыть ей своё лицо! – сказала королева-мать.

Эдгар не снял, а сорвал шлем, сбросил шапку и капюшон, и мокрые от пота светлые волосы облаком окружили его лицо, покрытое в этот момент почти таким же ярким румянцем, как и лицо девушки.

И тогда Абриза улыбнулась робкой, но радостной улыбкой. Эдгару вдруг показалось, что он когда-то уже видел эту улыбку, видел и это чудесное лицо, и эти пышные ресницы над задумчивыми глазами. Но это было лишь впечатление – нет, он никогда не видел её.

– Вы очень красивы, рыцарь! Благодарю вас!

Она произнесла это на совершенно правильном французском языке, но её голос дрогнул. Дрогнула и рука, которой дочь султана взяла с кончика меча драгоценный подарок.

– Пожалуй, я выбрал себе соперника! – послышался за спиной Эдгара густой сильный голос. – Вы чересчур легко победили моего друга, мессир, и чересчур легко делаете подарки совершенно незнакомой даме. Ваш конь не выглядит утомлённым, а вы и подавно. Ну как, позволите мне изменить соотношение сил и доказать, что англичане и на этом турнире лучше французов?

Прежде, чем Эдгар осознал, КТО вызвал его на поединок, он успел услыхать испуганный шёпот Элеоноры Аквитанской:

– Что ты, Ричард! Это его первый турнир... Да ты же убьёшь его!

– А Лесли его убил? – огрызнулся король Англии, соскакивая с барьера и движением руки подзывая оруженосцев. – Так что, сир Эдгар? По правилам турнира вы можете не принимать второго поединка и отклонить мой вызов...