Текст книги "Сошествие в Аид (ЛП)"

Автор книги: Хейзел Райли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 32 страниц)

Он поднимает обе брови.

– Вижу, ты научилась понимать, как я мыслю. Браво. – Он отпускает мой локоть, но давит руку вниз. – У тебя два варианта, Хейвен Коэн. Первый: ты бьёшь Хайдеса, пока он не встанет – пока он не перестанет подниматься, а он не защищается и не отвечает. Я хочу увидеть кровь моего сына на белом настиле этого ринга. И ты уносишь тринадцать миллионов, что залатают финансовые дыры, оставленные твоей матерью. Второй: ты отказываешься от боя. Снимаешься вместе с Хайдесом и уходишь без приза. Имей в виду: шанса выиграть эту сумму у тебя больше не будет. Ты больше не сыграешь с нами. Ни здесь, ни в Йеле. Я сам прослежу, чтобы тебе не дали такой возможности.

Перед глазами проходит вся моя жизнь. Каждый наш с отцом и Ньютом шаг, каждая жертва. Каждая разбитая и заклеенная обувь, каждый раз, когда еды в холодильнике не хватало на всех, и кто-то делал вид, что не голоден. Каждая ночь на узкой кровати, прижавшись к Ньюту, с мечтой когда-нибудь иметь свою собственную. Каждый день за учебниками – с надеждой на стипендию и карьеру. Каждое желание, загадочное шёпотом где-то на задворках сознания – потому что мне было стыдно хотеть большего.

И всё это я вижу, не отрывая взгляда от Хайдеса. Вспоминаю каждую прошедшую минуту – и смотрю на того, с кем хочу прожить все будущие. Тщеславного парня с идеальной укладкой, который стоит передо мной на коленях и смотрит глазами, полными любви. Парня, которого никогда не любили и не выбирали, – и который всё ещё ждёт, что это сделает кто-нибудь один.

И я его люблю.

Я выбираю его. Сегодня. Вчера – когда он делал мне больно. В самый первый день, когда мы познакомились, – когда он оставил мне в руку надкусанное яблоко. И завтра. Я уже знаю, что выберу завтра.

– Я отказываюсь от денег, – говорю громко, чтобы слышали все. – Я снимаюсь. И ухожу без приза.

Кронос молчит. Может, ждёт, что я передумаю; а может, решил, что я слабая и не умею идти до конца. И вдруг – с ужасом – я вижу, как он запрокидывает голову и разражается смехом. Грохочущая, оглушительная, слезящаяся истерика прокатывается по залу, оставляя на лицах изумление.

Он смеётся до слёз и не утруждает себя вытирать их. Самое мерзкое – у Кроноса нет суровых черт. Лицо располагающее, создано для приветливых выражений. В этом и беда: именно они делают его пугающим.

– В который раз, Хейвен Коэн, ты доказываешь, что у тебя неверная фамилия, – говорит он. – В который раз ты доказываешь, что должна быть Лайвли.

У Хайдеса округляются глаза. Мне чудится, что я ослышалась.

– Ох, не делай это лицо, – издевается Кронос. – Ты всегда была наша. Всегда – моя. С первого момента.

Я отшагиваю. Становится страшно. Тем более что страшно и Хайдесу – а значит, всё катится в тартарары.

– Ты несёшь чушь.

Кронос суёт руку во внутренний карман и вытаскивает то, что похоже на фотографию. Держит к себе.

– Всё предельно логично, просто ты этого пока не понимаешь. Дай объясню. Ты не против?

– Нет, – рычит Хайдес. Пытается встать, но Кронос одной ладонью вжимает его обратно на колени. – Ты же говорил… – он захлёбывается воздухом. – Говорил, что, если я оттолкну её и мы повторим этот тупой бой, вы оставите её в покое! Таков был уговор!

Кронос глядит сверху вниз, как на надоевшее насекомое. Скучающе, раздражённо.

– А я-то думал, что выбрал умных. Я солгал – очевидно. Я знал, что ты согласишься и выжмешь из Хейвен всё до ненависти. Свободной от чувств, ей будет легче уговорить себя стать одной из нас.

Моя челюсть готова стукнуться о настил.

– Ты – моя Артемида, – шепчет Кронос, хрипло и низко, как липкой ладонью по щеке. Его взгляд пронзают насквозь. – Богиня охоты, луны и дикости. Сестра Аполлона, бога Солнца. Две стороны одной медали. Сильная женщина с серебряным луком, любимица ночи и её светила. Диво.

– Очень надеюсь, что нет. Потому что Аполлона я целовала.

Как только я это говорю, Хайдес испепеляет меня взглядом. Возможно, не лучшая реплика.

Кронос ходит кругами, всё ещё с этой бумагой в руке. Машет ею, будто пустяком, но нутром чувствую – там главное.

– Ты станешь одной из нас, Хейвен, – и прежде, чем мой сын успеет возразить или ты сказать «нет», я объясню зачем. – Он подносит палец к губам: тишина. – Долг твоей матери – передо мной. А твой отец отдаёт его слишком медленно. Я мог бы сказать, что в деньгах не нуждаюсь, что мне всё равно, но правда в том, что мне хочется побыть подонком. И я их потребую. С силой. А ты не хочешь остаться ещё и без отца, верно, Артемида?

Ненавижу, когда он называет меня так, но сильнее пугает скрытая угроза.

– Нет.

Кронос улыбается и останавливается рядом с Хайдесом. Проводит рукой по его волосам с нежностью, которой на нём быть не должно.

– Прекрасно. Ты войдёшь в лабиринт – докажешь, что я не ошибся с инвестицией, – и, если выйдешь, станешь одной из нас. Будешь работать на меня. У тебя будут свои игры и собственный зал здесь. И…

Хайдес яростно мотает головой.

А я медленно сдаюсь своему приговору. Я даже осознать не успеваю. Всё слишком быстро. И толпа не помогает.

Кронос протягивает мне руку, улыбаясь обольстительно. На секунду он выглядит красивым мужчиной с редкой харизмой. Совсем не тем безумцем, который собирается швырнуть меня в лабиринт и вписать в свою семью под именем Артемиды.

Но створки слева распахиваются с грохотом, эхо катится по залу, перекрывая всё. Порыв холодного воздуха подсушивает пот на моей спине; меня пробирает.

– Эй, Кронос, старый кусок дерьма.

Я знаю этот голос.

Это Перси. Стоит в проёме – чёрный костюм, ухмылка наглая, почти злая. Синяки под глазами – ещё хуже, чем в прошлые дни.

Когда я смотрю на Кроноса, пазл складывается в одну страшную картинку. Он его знает. Кронос знает Перси – и по его лицу видно: дружбой там и не пахнет. Почему? Откуда?

– Кто тебя впустил? – спрашивает Титан.

Перси фыркает, скрещивая руки.

– Глупый вопрос. Думаешь, есть что-то, чего я не могу? Ну же, Кронос, ты меня давно знаешь.

Мы с Хайдесом переглядываемся. Он тоже не понимает. Среди Лайвли только Рея стоит – она всё прекрасно понимает. У Гермеса куриная ножка зависла в воздухе и рот открыт. Аполлон рядом вынимает ножку из его пальцев и кладёт обратно на тарелку.

– Хейвен, – зовёт Перси. Машет ладонью. – Как ты? Всё в порядке? Он уже успел тебя шантажировать, чтобы сделать одной из них?

– Выбирай, – рычит Кронос. – Мне к тебе подойти и сломать каждую кость, или позвать охрану – и они сделают это за меня?

Перси закатывает глаза, усмехаясь.

– Да ладно, дядюшка, так с семьёй не поступают.

– Ты мне не семья.

Я хмурюсь.

– Семья? – повторяю. – Дядюшка?

Перси распахивает рот:

– О. Точно. – Делает несколько шагов ко мне. Взоры – только на нём. – Ты была права. В конце концов, ты не дура, Хейвен Коэн. Контактные линзы – лишь верхушка моей маскировки. Меня зовут не Перси.

Сердце колотит, как сумасшедшее. Я даже не спрашиваю, как зовут на самом деле – он всё равно скажет.

Он пожимает плечами:

– Меня зовут Арес. Приятно познакомиться.

Мне всплывает в памяти фраза незнакомца: «Есть глаза, что смотрят неискренне, и рты, произносящие чужие имена». Карие глаза Перси – которые на самом деле чёрные. Его имя. Арес. Перси. Арес.

Арес. Бог войны. Кровавой войны. Любимец хаоса и насилия. Арес.

И будто этого мало, Арес указывает большим пальцем за спину.

К нам идут три фигуры, разного роста, шагают синхронно и плавно. Двое парней и девушка. Парней я не видела никогда. А её – да. Это Лиззи. Это Лиззи? Та самая, что встречала меня в первый день в Йеле и играла у Афродиты?

– А это Зевс, Посейдон и Гера, – сообщает он только мне, с убийственной невозмутимостью. – Мы – «здоровая» часть семьи.

Эпилог

Трое

Пятнадцать лет назад

Округ Колумбия, Вашингтон

Все узнавали приход супругов Лайвли по двум характерным звукам.

Сначала – стук шпилек Реи по полу. Потом – шелест кожаной куртки Кроноса. Взявшись за руки, как двое влюблённых подростков, они шагали по коридорам приюта Saint Lucifer. Расположенный на западной стороне Constitution Avenue, это был один из самых престижных приютов США. Остаться без родителей – не удача, но попасть в вашингтонский Saint Lucifer – лучшее из возможного.

– Как идут тесты? – спросил Кронос у директрисы, высокой женщины с выбритой головой и янтарными глазами.

– Тесты идут хорошо, – ответила та, явно желая порадовать такого человека, как Кронос Лайвли. – Мы отобрали восьмерых очень перспективных детей.

Рея крепче сжала ладонь мужа – от возбуждения. Возможно, их ждало новое усыновление. Но Кронос всегда был дотошен, придирчив к деталям и не терпел обобщений.

– Александриа, что значит «идут хорошо»? Вы проводите именно те пробы, что мы указали? В точности по нашим инструкциям?

– Разумеется, да, – поспешила заверить она. – Я уже переслала тебе все файлы с результатами и видео.

Кронос едва заметно улыбнулся – и одной этой улыбки хватило Александриа, чтобы выдохнуть.

Это были простые проверки, чтобы отсечь детей и выделить самых способных и остроумных. Кронос и Рея хотели тех, чьи способности выбиваются из нормы. Настоящих вундеркиндов. Для каких целей – никто не знал.

Директриса распахнула двери в огромный сад – вечнозелёная трава, густые кроны. Был час игр – игр как «отдыха для всех», не тех, что шли в подземных комнатах с девяти до одиннадцати вечера. Дети были повсюду: кто-то сидел на траве, кто-то бегал и визжал. Взрослее – те, кто уже понимал, что ждать усыновления им до совершеннолетия – кучковались за столиками.

Александриа искала одного конкретного мальчика – и, заметив его, жестом позвала супругов Лайвли. Это был мальчик с длинными каштановыми волосами и глазами зелёными, как трава под ним. Перед ним валялись детали Lego, и он без особого интереса перекатывал их в пальцах.

– Он очень молчаливый и замкнутый, – сказала она, не заботясь, что он услышит. – Но пугающе умён. Лучшие результаты по тестам – у него.

Кронос пару секунд изучал мальчика, потом поморщился:

– Замкнутый? Насколько?

– Ни с кем не разговаривает. Не любит компанию. В заданиях на командную работу всегда отстраняется – даёт решение, пропуская собственно «командную» часть.

Рея, обычно бесстрастная и сдержанная, позволила себе крошечную мимику – и Кронос, разумеется, её считал. Неодобрение. Он озвучил:

– Ты знаешь, что умение работать в группе – базовое требование. Асоциальный молчун – не то, что нам нужно.

Александриа боялась Кроноса – и ещё больше боялась его разочаровать. Поспешила поправиться:

– Ну… с кем-то он всё-таки общается. Есть девочка, которая постоянно пытается его включить в игру, разговорить.

Эта новость мгновенно их заинтересовала.

– Поясни. Кто? – спросил Кронос.

Александриа указала. Как назло, девочка как раз шла к мальчику с зелёными глазами. Длинные медные волосы и разный цвет глаз делали её самой приметной фигурой во всём саду. Она подбежала прямо к нему.

– Привет! Сегодня тоже один?

Он посмотрел на неё и, смутившись, пожал плечами.

Её огорчило, что он не поздоровался и не обрадовался.

– Хочешь, я уйду?

Мальчик протянул ей жёлтый кирпичик. Девочка взяла его с улыбкой и села рядом. И вдруг они оба принялись раскладывать детали, споря, чтобы построить.

Кронос наблюдал, очарованный.

– Это Уильям и Хейвен, – представила Александриа.

– Как Хейвен показывает себя на тестах? – впервые за всё время заговорила Рея.

Александриа скрестила руки, приглядываясь к паре:

– Одна из лучших. Настоящая жемчужина. И обожает игры. – Подойдя ближе, она понизила голос: – Уильям и Хейвен – отличная команда. У них диаметрально разные способы думать и решать задачи. Их мозговая активность – как противоположности. Как и характеры. Они как…

– Солнце и Луна, – прошептал Кронос. – Аполлон и Артемида.

Александриа уставилась, не понимая. Но Кронос не был обязан объяснять. Для чего ему тесты и ежемесячные отчёты – не её дело. Она выполняла указания и получала за это деньги. Даже слишком.

– Есть ещё кто-то интересный? – прервала тишину Рея. Внешне ровная, но глаза её блеснули: её тоже заворожили Хейвен и Уильям.

Александриа вздохнула и механически взглянула к самому большому дереву. Знала, что найдёт его там.

– Есть мальчик многообещающий. Пугающе умён. Единственная проблема – характер. Мы зовём его «Люцифер приюта». Демон. Гиперактивный: носится туда-сюда, ночами почти не спит, нередко отказывается проходить тесты просто назло, с детьми не ладит – они его сторонятся.

Кронос посмотрел в указанную сторону. На ветке висел мальчишка. Волосы – чёрное пятно, ростом уже немал для своих, может быть, шести лет. Лицо мрачное – словно он злится на весь мир.

– Люцифер, – повторил Кронос, заворожённый, как коллекционер древностью. – Ангел, падший из Божьей благодати.

– Его оставили у мусорного контейнера, младенцем, – сказала Александриа. – Ему не было и суток. Мы назвали его Кай.

– Кай… – Кронос покатал три буквы на языке. Не нравилось. Для него у мальчика было другое имя – потому что, как бы ни жаловалась Александриа, в этих серых радужках он видел пламя Ада. Видел душу, которую мир уже успел испортить. Душу, не знавшую материнской ласки: а это – самое опасное из возможных «оружий».

– Присматривай за ним, – велел он, в тот миг как Кай отломил прутик и прицелился. – И давай ему задания с Уильямом и Хейвен.

Александриа недовольно хмыкнула – это было последнее, чего ей хотелось.

– Вообще-то…

Кай метнул прутик – прямо в сторону Хейвен. Он пролетел над её медной макушкой, лишь чиркнув – но достаточно, чтобы девочка ощутила. Она мгновенно обернулась к дереву, лицо сморщилось в детской ярости.

Кай расхохотался. Хейвен вскочила, сорвалась к дереву и начала карабкаться – добраться до задиры.

– Эти двое не ладят, – пробурчала Александриа. – Их постоянно приходится разводить. Похоже, им доставляет удовольствие устраивать друг другу Ад.

В подтверждение к детям тут же рванул мужчина лет сорока и снял Хейвен, пока не случилась беда. Кай тем временем корчил рожи и дразнил её за неудавшуюся месть.

– Впрочем… – Александриа снова натянула приветливый тон, – Уильям и Хейвен – бесценная пара. Смотрите. – Она вынула из кармана цветную фотографию. – Это наши традиционные снимки: дети за занятием, для ежегодников.

Кронос взял снимок. Ещё до того, как он толком рассмотрел, что на нём, его странно потянуло к этой бесполезной бумажке. Первая настоящая улыбка тронула его губы.

На фото было трое. Хейвен, Уильям и Кай. Кай дёргал Хейвен за тонкую косичку, а она была поймана в миг, когда уже заносила кулак. Уильям, стоя чуть в стороне, мрачно хватал Кая за плечо – слишком серьёзный для ребёнка. Вероятно, защищал Хейвен. Забавная сценка.

Александриа извинилась и поспешила к Хейвен, Каю и мужчине, который пытался разрулить ситуацию.

– Мальчик, который ни с кем не говорит. Мальчик, к которому никто не подходит, – пробормотала Рея, не сводя глаз со снимка. Она взяла фото у Кроноса и поднесла ближе, чтобы рассмотреть детали.

Кронос подхватил мысль жены – как они делали всегда. Их умы работали на одной частоте, не давая осечек.

– И девочка, которая заставляет говорить того, кто ни с кем не говорит, и тянется к тому, кого все обходят.

Рея вернула снимок – Кронос молча просил его, подняв ладонь кверху. Потом выпрямилась и вскинула подбородок:

– Приют из Сиэтла прислал интересные сведения о двух детях, – сказала она. – Близнецы, светловолосые: мальчик и девочка.

Кронос кивнул, наблюдая, как Кая стаскивают с дерева и ставят рядом с Хейвен.

– Поедем посмотреть лично. И заодно к девочке в Коннектикуте.

Александриа завела нотацию – ту самую, что читают детям про «ладить с другими» и «быть вежливыми». Хейвен и Кай сверлили друг друга взглядами, не собираясь и думать о её уроках.

– В нём я вижу много Ареса, – шепнула Рея.

– Ты ужасная заноза! – взвыл Кай во всё горло прямо в лицо Хейвен.

Хейвен вытаращила глаза и щёлкнула его за кончик носа, выкручивая до болезненного нытья.

Кронос хмыкнул после короткой паузы:

– А я в нём вижу куда больше Аида.

– А она? – поддела Рея. – Хейвен, – добавила, хотя это и так было ясно: речь шла о девочке с разными глазами.

Кронос обвил её за талию, притянул и коснулся губами. Из всех эпитетов, что подходили этой паре, «влюблённые» всегда шёл одним из первых.

– Хейвен может стать связующим звеном. Или Яблоком раздора, – произнёс он серьёзно, не сводя взгляда с девочки, которая быстрым шагом отходила в сторону. Кай смотрел ей вслед, уже с помятой печалью на лице. – Она может быть Артемидой. Или Персефоной.

Пока над их головами небо смыкалось, а солнце пленили тяжёлые серые тучи, Кронос с абсолютной ясностью подумал: этим троим детям суждено стать его детьми.

Так и должно быть. Надо успеть, пока никто другой не положил на них руку первым.

Но когда они вернулись через три месяца, уже с решением, что среди всех подконтрольных им приютов именно Saint Lucifer даёт то, чего они хотят сильнее всего, – всё изменилось.

Хейвен исчезла. Её забрала обычная семья.

Мальчик, который ни с кем не говорил, ещё глубже ушёл в себя. Сидел на траве, перед ним – Лего, и никакого желания что-то строить.

А мальчик, к которому никто не подходил, почти всё время проводил на дереве, вглядываясь в горизонт и спрашивая себя, не из-за него ли маленькая Хейвен ушла.

В тот день раскат грома заглушил яростные крики Кроноса. Во всём здании вырубилось электричество. Ливень хлынул стеной, но никто не посмел шелохнуться. Именно в то утро началась греческая трагедия.

Дополнение

0.5 – Девушка из западного крыла

Персефону почитали в двух ликах: как деву – Корe (что значит «девушка», безымянная), и как царицу Аида. Кора – юная и прекрасная богиня, связанная с символами плодородия: гранат, злаки, цветок нарцисса; как царица Аида – это зрелая женщина, владычица душ мёртвых, проводница живых в подземный мир, та, что требует для себя ровно то, чего хочет.

Хайдес

Пока я смотрю, как кампус Йеля наполняется новенькими, в голове крутятся только два слова: какое дерьмо.

Говорят, новизна приносит свежий воздух – по мне, так это очередная волна заразы. Студенты в этом месте – законченный вирус, и неважно, сколько идиотов выпускается каждый год: в сентябре приползут первокурсники. В своих дерьмовых шмотках, с маниакальным желанием дружить со всеми и видом людей, которых только что нанял Президент США.

Научно доказано – мной: девять студентов Йеля из десяти – совершеннейшие придурки. Отсюда вывод № 2: девяносто девять процентов населения стоило бы… сократить.

– Что, чёрт возьми, делает Хайдес?

– Не знаю. Уже минут пятнадцать торчит у окна с видом «всё меня бесит».

– Наверное, ведёт внутренний монолог о том, как ненавидит людей.

– Или думает, намазал ли он кончики волос достаточным количеством арганового масла.

В эти девяносто девять процентов входят и мои братцы – Гермес и Аполлон.

Я оборачиваюсь. Гермес тащит два чемоданищи до бёдер, жёлтые, набитые тряпьём под завязку. Чтобы закрыть их утром, понадобились он, Аполлон, Афина и стул из столовой.

Аполлон скромнее: чёрный чемодан и серый баул. Длинные волосы стянуты низким хвостом, но несколько прядей всё равно выскользнули и обрамляют его идеальное лицо.

Снова гляжу в окно и ловлю своё отражение. Чуть вздрагиваю. Годы как с этим живу, а всё равно бывают моменты, будто вижу себя впервые. Бывает, смотришь на братьев – и на их лица, такие ровные, безупречные – и накатывает зависть. Им не достался шрам, который режет весь левый бок – от виска до кончиков пальцев на ноге.

Я тяну ладонь к стеклу и подушечками пальцев скольжу по холодной поверхности, словно по коже. Этот шрам – напоминание, что доверять нельзя никому. Наказание Лабиринта за то, что я вообще доверился. Что положил крупицу веры в людей.

– Скоро собрание для первокурсников в актовом зале, – хлопает в ладоши Гермес. Начинает подпрыгивать по комнате, кудри взлетают.

Аполлон, прислонясь к стойке мини-кухни, безэмоционально наблюдает, отпивая воду.

– Пошли играть в мою игру: «Трахнул бы или дал себя трахнуть?» – продолжает Гермес.

Мы с Аполлоном одновременно закатываем глаза.

– Это твоя игра. На минуточку: мы с тобой в неё никогда не играли, – уточняю я.

Гермес замирает у двери, хмурит лоб и, кажется, задействует в раздумьях все нейроны, какие у него есть.

– Теперь, когда ты это сказал… – мрачнеет. – Почему мне никогда не подыгрывают? Как с той кофеваркой!

– Герм, – ровно одёргивает Аполлон, как терпеливый отец – непослушного сына. – Пить кофе прямо из кофеварки, как из фонтанчика, – не повод так делать. Нам неинтересно «попробовать, потому что это изменит жизнь», как ты говоришь. И твои игрушки нас не интересуют.

Гермес даже не спорит. У него свой способ видеть мир и жить. Никто не осуждает, но, когда он пытается затащить и нас в свои странности и злится, что мы не ведёмся, ему стоит напоминать почему.

Он просто пожимает плечами, будто ничего и не было:

– Так мы идём или как? – наседает. Аполлон ставит стакан и бросает на меня взгляд.

Телепатия между братьями – чудо. Я считываю: «Скажем «да», а в последний момент свернём и утащим его в сад».

Я отлипаю от окна, бросаю последний взгляд – и выхожу следом. Аполлон запирает дверь, потому что Гермес уже скачет по коридору – на радость зевакам.

Если я ненавижу студентов Йеля, то студенты Йеля ненавидят меня. Нас. Братьев Лайвли, организаторов Игр Богов. И если они ненавидят нас всех, то меня и Афину – больше других.

Знаю, потому что однажды Гермес устроил опрос в Google и разослал по всему кампусу: «Кого из Лайвли вы ненавидите сильнее всего?» Пять вариантов. Афина и я – в лидерах. Потом Аполлон, Афродита, и замыкал список Гермес. К нему на игры почти никто не приходит – боятся высоты, – но его общительность и меньшая ворчливость делают его любимчиком.

Больно било по самолюбию. Особенно потому, что я не заслужил стоять в одной строке с той стервой Афиной.

– Забегу в кофейню, – бросаю в последний момент. – Встретимся через пару минут у второго входа в актовый зал.

Гермес раскрывает рот, но я не даю ему времени. Резко беру влево, распихиваю кучку студентов, которые косо зыркают, и вваливаюсь в кафетерий. К счастью, не слишком людно. Протискиваюсь к стойке, шлёпаю купюру на металл и ловлю взгляд парня-баристы. Он узнаёт меня, берёт красное яблоко салфеткой и подаёт.

С той стороны вход перегорожен. Первокурсники с бейджами столпились у дверей – мозгов не хватает додуматься, что проходы должны быть свободными.

Я ухожу через второй выход – придётся сделать крюк до зала. Коридоры кишат парнями и девушками; на каждом шагу я чувствую косые взгляды. Они смотрят с ненавистью – потому что мы Лайвли, потому что у нас свои игры и потому что я всё равно учусь лучше их. Ненавидят и за то, что в Йель нас привела не семейная денежная гора, а мозги.

А ещё – другие взгляды. Те, из-за которых иногда хочется опустить голову и уставиться на носки ботинок. На мой шрам. По крайней мере – на видимую часть. Кто-то глядит с сочувствием: «какой красавец, жаль, шрам всё испортил». Кто-то – с ужасом. Кто-то делает вид, что не видит – думает, мне так легче. И наконец самые сообразительные: таращатся настырно, надеясь, будто от этого я почувствую себя «обычным».

Я поднимаю подбородок. Ловлю взгляд девушки, которая не сводит с меня глаз. Жалость. Сожаление. Такое красивое лицо… и этот шрам.

Если б знали, насколько он огромен. Интересно, что бы подумали.

Задумавшись, слишком поздно замечаю, что свернул не туда. Оказался в западном крыле, у лестницы к астрономическим аудиториям. На секунду представляю, как запираюсь в планетарии и выхожу только к ужину.

Откидываюсь на стену, откусываю ещё. Яблоко сочное и сладкое. Капля тянется по уголку губ – ловлю её кончиком языка.

И тут я её замечаю.

Медная копна, идущая к лестнице; она оглядывается по сторонам – похоже, заблудилась. Опускаю взгляд на грудь – бейдж первокурсника. Имя не прочитать. Она поворачивается ко мне спиной и начинает подниматься.

– Ты идёшь не туда, – говорю.

Девушка резко оборачивается, ладонь у сердца, глаза на пол-лица. Кажется, я её напугал.

– Прости, что?

Я играю яблоком, подбрасывая и ловя, как мячик. Прядь падает мне на глаза и помогает с почётной миссией – не рассматривать эту девчонку слишком внимательно.

– Ты идёшь не туда. Актовый зал в другой стороне.

Она спускается по ступенькам. Подходит слишком близко – и я, рефлекторно, напрягаюсь. Она это замечает, замирает в паре метров и делает шаг назад.

– Не мог бы ты показать, куда идти?

– Нет. – Последнее, чем я хочу сегодня заниматься, – быть проводником первокурсницы, которая не в состоянии найти самый большой зал Йеля.

Я поднимаю голову. Разрешаю себе только один взгляд. Один. Смотрю секунду – и всё. Но когда наши глаза встречаются, меня переклинивает. У неё один глаз голубой, другой карий. Гетерохромия. Я никогда не встречал человека с разными глазами. Они прекрасные. Настолько, что я не могу перестать на них смотреть – и чувствую себя идиотом. Незаметно делаю шаг к ней, чтобы разглядеть лучше. В этих глазах есть что-то, что…

– Что у тебя на лице? – спрашивает незнакомка.

Я теряюсь. Но виду не подаю. Прищуриваюсь, стараясь не залипать на её радужках. Лицо чистое. И вид у неё такой, будто она из тех, кто выносит мозг.

– Два глаза, нос и рот. Как у тебя, – отвечаю в итоге, хотя ясно, что она про шрам.

Молчит. Возможно, я был резковат. По-моему, даже слишком любезен.

Когда снова поднимаю на неё глаза, едва не давлюсь слюной. Она смотрит на шрам – без капли жалости. Ни ужаса, ни отвращения. Интерес. Который понемногу гаснет: она переводит взгляд на мои губы, затем поднимается к глазам и пробегает по всей фигуре – от макушки до ботинок. Вот так просто. Увидела шрам – и пошла дальше, как ни в чём не бывало.

Меня так ещё никто не разглядывал.

Вдруг делается жарко. Откусываю яблоко слишком жадно – сок ползёт по подбородку. Подцепляю каплю подушечкой пальца и слизываю.

Она всё видела. Всё ещё смотрит, хотя я уже вытерся.

Выправляет голубую блузку и сухо покашливает. Рюкзачок сползает с плеча, но она оставляет его висеть на локте, покачиваясь.

– Ну, тогда спасибо. Увидимся.

– Нет. Не думаю, – отрезаю.

Не хочу её видеть. Не хочу видеть эти невозможные глаза. Хочу, чтобы держалась подальше, как и остальные тут. Хочу, чтобы смотрела на мой шрам с жалостью. Хочу, чтобы раздражала. Хотя насчёт последнего, кажется, мне повезёт.

Она выглядит уязвлённой. Не важно. Я отталкиваюсь от стены и иду к ней, тщательно избегая зрительного контакта. Беру яблоко за хвостик двумя пальцами и поднимаю, раскачивая. Есть ещё что откусить, но аппетит пропал. Отпускаю – и, как и ожидал, она бросается ловить обеими руками.

Округляет глаза и некоторое время просто смотрит на обглоданный плод, едва пойманный. А я этим пользуюсь – разворачиваюсь и ухожу так быстро и тихо, как могу.

Сердце спотыкается – я делаю вид, что не заметил.

Протискиваюсь сквозь толпу первокурсников к актовому залу, не проверяя, кто там на меня таращится. Пофиг, как они реагируют на парня со шрамом на лице.

Скольжу вдоль стены, беру влево и подхожу к Гермесу и Аполлону. Они торчат у боковой двери – обычно через неё входят преподаватели. Аполлон собирается спросить, чего я так долго и где яблоко, ради которого свалил. Но Гермес нетерпелив: распахивает дверь и толкает его внутрь первым.

В зале такой гул, что нас никто не замечает. Мы шмыгаем к свободным местам – их всего два. Гермес устраивается на полу у крайнего сиденья, куда сажусь я. Аполлон – между мной и парнем с почти белыми волосами.

Гермес уже нацелился на высокого в ряду впереди. Когда тот проводит рукой по длинным каштановым волосам, понимаю, что его зацепило: кольца на пальцах. Гермес обожает кольца на пальцах.

Вообще-то Гермес обожает всех. Он умеет находить красоту в чём угодно.

С Аполлоном сложнее. Он месяцами не смотрит на девушек. Но он другой. Герм – свободный дух, любит тактильность и не горит желанием цепляться душой.

Аполлон – романтик, который подчёркивает цитаты в книгах и делает тебе ванильные плейлисты. В день, когда он снова заинтересуется кем-то, я порадуюсь. И никто не смеет лезть поперёк.

– А та парочка рыжих? – пронзительно, как всегда, влезает голос Гермеса. Ему вообще плевать. Он показывает куда-то недалеко.

Я бью его по руке, заставляя опустить палец, но всё равно смотрю туда. Узнаю второкурсницу с длинными прямыми оранжевыми волосами. Она всегда на передовой всяких йельских событий и волонтёрства.

– Её вроде Лиззи зовут, – подсказывает Аполлон. Но его взгляд прикован к девушке рядом. Он словно каменеет и, похоже, сам этого не замечает.

Рядом с Лиззи – девушка из западного крыла. Та самая, которой минуту назад я сунул своё обкусанное яблоко. Какой же я идиот.

Даже отсюда видны её разного цвета глаза.

(Ты точно их никогда не видел, Хайдес?)

Гермес подаётся вперёд, щурясь, пытаясь разобрать:

– На бейдже, кажется, написано… Хейвен. – Кривится. – Странное имя. Кто вообще назовёт дочь «Хейвен»? [прим. пер.: по-англ. heaven – «рай».]

Я бы напомнил, что он сам носит имя греческого бога-курьера при Зевсе, который метал своими молниями…

Но внимание Гермеса перескакивает на Лиззи: та прощается с Хейвен и выходит из зала.

Хейвен садится через пару рядов от нас и меня не замечает. Возможно, уже выкинула нашу встречу из головы – и если мы пересечёмся в Йеле, даже не вспомнит, кто я.

Отвожу взгляд и давлю в горле занозу раздражения, которая никак не сглатывается.

Гермес уже печатает свой номер в телефоне длинноволосого с кольцами. Аполлон – смотрит на Хейвен.

Я толкаю его локтем:

– Всё норм? Что высматриваешь?

Он хлопает ртом и мямлит что-то невнятное. Всегда был стеснительным.

– Я? Ничего. А ты?

Мой взгляд возвращается к Хейвен, которая болтает с парнем рядом, и возвращается к брату. Надеюсь, он не заметил.

– Абсолютно ничего. Как и ты.

Он кивает и откидывается на спинку.

– По дороге сюда мы врезались в Лиама Бейкера. Помнишь?

Одно имя – и меня накрывает флэшбек всех стихов, что он подкладывал под дверь Афины в прошлом году.

– Как такое забудешь – идиота уровня «бог»?

Аполлон усмехается:

– Рассказал, что летом устроил спиритический сеанс с другом, каким-то Ньютом, и говорил с Шекспиром. Тот накидал советы для новых стихов Афине.

Я молчу – и озадачен, и совсем не удивлён.

– Хуже всего то, что Лиам, по-моему, реально думает, что говорил с ним.

– Ещё как думал, – бормочет Аполлон, забавляясь.

– Только такой идиот, как он…

Гермес резко оборачивается:

– Ребята, нам тоже надо замутить спиритический сеанс. Хочу поговорить с кем-нибудь знаменитым.

Мы с Аполлоном переглядываемся. Не успеваем ответить: Гермес уже тянется через проход к блондинке и начинает флиртовать. Гермес смог бы клеиться даже к киллеру, который пришёл его убить. И, чёрт побери, ещё и затащил бы в постель.