Текст книги "Сошествие в Аид (ЛП)"

Автор книги: Хейзел Райли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 32 страниц)

– Привет, – кидает он.

Хайдес рычит и стукает затылком о стену:

– Только его тут и не хватало.

Я знаю, что момент неподходящий и надо бы молчать, но из меня вырывается смешок. Хайдес это, конечно, замечает; его взгляд снова ложится на меня, и у меня не хватает сил ответить тем же. Не знаю почему. Может, потому что он пытался меня защитить. Может, потому что я до сих пор в шоке от «поединка» с ним. Или потому, что, лежа на полу, мучаясь от боли, он умудряется бросать в мою сторону насмешливые, вызывающие улыбки.

Гермесу и Аполлону приходится убеждать брата, что им с Лиамом лучше уйти, пока Афина не вернулась и не взбесилась ещё и из-за них. Ньют гладит меня по щеке – с суровым лицом, обещающим длинную лекцию наедине. Потом сдаётся и утаскивает Лиама.

Всё возвращается на круги своя. Я и Аполлон – на диване. Гермес – на ногах. Хайдес – на полу.

Гермес первым срывается с места:

– Пожалуй, я спать, – объявляет. Выглядит так, будто это он дрался на ринге. – Старайтесь не вломить друг другу, вы трое.

Аполлон машет ему. Дверь в его комнату хлопает, и я осознаю, что стало ещё более неловко.

Я упираюсь взглядом в настенные часы и следую за неустанным тиканьем. Мне всё равно, но это единственный способ не встречаться с двумя парами глаз – серых и зелёных.

– Я провожу тебя, – шепчет Аполлон.

Хайдес слышит:

– Я сам.

– Ты не в состоянии, – спокойно парирует Аполлон. – Таблетку – и в постель.

Свободная рука Хайдеса, лежащая на полу, сжимается в кулак:

– Нормально я. Я её провожу. Мне нужно с ней поговорить.

– Поговори сейчас.

Мне кажется, Хайдес вот-вот вскочит и отвесит ответный.

– Мне нужно в частном порядке. А не когда ты торчишь рядом, как болт в заднице.

Я неловко покашливаю, и оба словно вспоминают, что я здесь, в центре их перепалки.

– Аполлон, подожди меня в той комнате, ладно? – предлагаю. – Я поговорю с Хайдесом, а потом ты проводишь меня. Всем будет хорошо.

– Говори за себя: мне совсем не «хорошо», – бурчит Хайдес. Он закрывает глаза и запрокидывает голову, каменея, как статуя.

Аполлон кончиками пальцев касается моего предплечья – так легко, что, если бы я не увидела, не заметила бы. Исчезает в комнате и закрывает дверь.

– Ну? Что ты хотел сказать?

Ответа нет. Хайдес сидит с закрытыми глазами. Через пару секунд он опускает руку со льдом и кладёт её себе на бедро.

– Хайдес?

Он поднимает руку и одними движением указательного зовёт меня ближе.

Я вздыхаю. С ним как с пятилетним – только пятилетний был бы менее инфантильным. Я делаю, как он просит: меня клонит в сон, и я мечтаю лечь и забыть этот день.

Сажусь рядом и внимательно его осматриваю. Кроме щеки, явных повреждений не видно.

– Тебе стоит приложить лёд обратно. Уже лезет синяк.

И правда: на щеке, противоположной шраму, проступает огромная тёмная клякса. Даже представить страшно, как это болит.

– Не хочу, – бормочет он, стараясь не шевелить лицом.

Я выдёргиваю у него пакет – он не возражает. Но стоит мне приложить холод к коже, как две серые радужки упираются в меня.

– Тсс, – опережаю его. – И говори уже, что за срочный разговор.

Он облизывает губы и улыбается, не отводя глаз:

– Значит, тебе приснился порно-сон со мной.

Я закатываю глаза:

– Не об этом ты хотел поговорить, верно? Пожалуйста, Хайдес. – Сжимаю губы в прямую линию, чтобы не рассмеяться над тем, какой он законченный идиот.

Он пожимает плечами:

– Почему нет? Я ещё не успел спросить, что тебе приснилось. Любопытно. Расскажи. Секс? Флирт? Или целомудренный засос?

Я вспыхиваю. Слишком поздно отворачиваться – он и так заметил.

– Ты наполовину побит, а спрашиваешь про мои сны?

Улыбка расползается так широко, что тут же сменяется гримасой и стоном боли. Он быстро собирается:

– Ничего странного не вижу.

– Ради этого ты и спорил с Аполлоном, не пуская его проводить меня?

– Неа. Хотел просто попортить ему кровь.

– Прекрасно.

Мы молчим. Я устраиваюсь боком, чтобы удобнее прижимать пакет со льдом к его лицу. Хайдес сидит в профиль, но косит на меня краем глаза – будто уверен, что я этого не замечаю.

– Я не мог рассказать тебе, в чём состоят игры, Хейвен, – шепчет он. – Не мог, правда. Я мог лишь пытаться не допустить, чтобы ты участвовала. В чём, очевидно, провалился.

Я тяжело сглатываю.

– Мог. Это всего лишь одна из ваших бесконечно нарушаемых правил.

– Нарушать правило во время игры не то же самое, что нарушать правило вне игры.

И что, чёрт возьми, это значит?

– Объясни нормально.

Он поворачивается ко мне. Кладёт ладонь на мою и берёт лёд обратно – мол, справлюсь сам. Я опускаю холодную ладонь на пол, жду его слов.

– Я не могу ничего объяснить. – И в его голосе слышно, как ему хочется.

– Ты жульничал, – шепчу, вдруг ясно понимая.

– Я жульничал ради тебя, – вслух договаривает он то, что я не решилась добавить.

– Зачем?

Мы долго смотрим друг на друга. И я пытаюсь понять: он отчаянно ищет достойную причину и не находит? Может, сделал это, не отдавая себе отчёта. Может, это банальная история «ты – девушка, я – парень». Может, он сошёл с ума – и сейчас врежет мне всё, что не врезал раньше. Я не знаю. Мне нужен чёртов ответ.

Он прикусывает губу и склоняет голову, прядь падает на лоб.

– Понятия не имею. Но надеюсь, что оно того стоило.

Я хмурюсь:

– «Надеешься, что стоило» – это как?

Он пожимает плечами. Вот так – оставляя меня с фразой, в которой есть всё и ничего сразу, и звучит она скорее плохо, чем хорошо. Конечно, стоило. Он отказался меня калечить ни за что.

Смирившись, что он ничего не скажет, я нарушаю тишину первой:

– Можно вопрос?

– Мх.

– Если бы Аполлон не вмешался, ты смог бы сыграть удар по мне?

Он колеблется:

– Нет. Скорее всего, я бы причинил тебе боль.

– Если бы Аполлон не вмешался, ты продолжил бы? Рискнул бы?

– Что, по-твоему, мне оставалось, Хейвен?! – срывается он, хватает меня за руку и стискивает запястье.

Я замираю, моргаю часто-часто – злость подступает. Высвобождаю руку и отползаю по холодному полу.

– То, что сделал твой брат. Два раза.

Он горько усмехается, качая головой:

– То есть спасать тебе задницу за твой же кривой выбор? Так в жизни не работает, Хейвен. Когда ты принимаешь решение, от которого тебя отговаривают все вокруг, и оно оказывается дерьмовым, ты несёшь ответственность.

К несчастью, это правда. И правда то, что игры Афины – это голая, ничем не оправданная жестокость. Хайдес приглашал домогателей и шантажистов. Она – меня. По личным, детским причинам. Я ошиблась, согласившись, но её игры – нечестны.

– Тогда почему Аполлон сделал это, а ты – нет? Он считает иначе?

Это становится последней каплей. Воздух тяжелеет; ярость Хайдеса обрушивается на меня сильнее, чем удар, который он мог нанести.

– Я сделал всё, что мог, чтобы тебе помочь, Хейвен! И тебе всё равно мало. Потому что ты всегда хочешь больше, чем тебе положено. Я тебе ничего не должен, ясно? Ни хрена! То, что я не отказался бы переспать с тобой, не значит, что ты мне нравишься. Так что завязывай. Ты – единственная, кто вышел сухой. Ты – единственная, кого не ждут последствия. В отличие от меня: меня ждёт кое-что куда хуже, чем удар брата. – Он глотает воздух, вывалив на меня всё это за один присест. – Поэтому заткнись и скажи спасибо.

Его слова звенят у меня в голове. Как бы я ни пыталась их вытолкать, они снова и снова протискиваются в мысли, чтобы грызть и добивать.

Я должна бы разозлиться, но меня накрывает унижение и тоска. И – как всегда – любопытство. Моя проклятая любопытность, из-за которой я задаю вопрос, которым стоило бы подавиться:

– О каких последствиях ты говоришь?

Он таращит на меня глаза – наполовину в неверии, что я опять лезу не в своё дело, наполовину с ожидаемой ухмылкой: он знал, что я спрошу.

– Не твоё дело.

Он отворачивается, пряча лицо.

– Если из-за меня у тебя будут проблемы, это моё дело. Прости. Лучше бы ты меня ударил, честно.

Это заставляет его снова посмотреть на меня. Он изучает меня так, будто хочет поверить – и не может.

– Иди спать, Хейвен.

Потом резко встаёт и, метнув пакет со льдом в сторону импровизированной кухоньки, попадает в стену. Я остаюсь сидеть на полу, сердце колотится.

Передо мной появляется ладонь, раскрытая вверх. Хайдес. Я хватаюсь, позволяя ему поднять меня – вот мы уже стоим, лицом к лицу.

– Мне жаль, – шепчу. Сколько ни повторяй – мало.

– Правильно, – отвечает он.

Наши руки всё ещё сцеплены. Я жду, что он это осознает и отпустит – но момент не приходит. А может, как и я, он прекрасно осознаёт и не хочет отпускать. Невозможно, конечно: я ведь для него – лишь потенциальный секс.

– Спасибо, – говорю тихо. И так понятно, за что. Хайдес выпускает мою ладонь и кивает. Кадик резко двигается вниз, и я поднимаю руку – новым, непреодолимым порывом.

Хайдес следит за каждым моим сантиметром напряжённо. Видит, как у меня дрожат пальцы, когда они приближаются к его лицу и ложатся на ушибленное место, где поднимется синяк. Синяк, который не испортит его невозможную красоту. Я глажу кожу, и на несколько секунд Хайдес сдаётся моему прикосновению. Он приоткрывает рот, и у меня вырывается улыбка.

– Убирайся, Хейвен, – шипит он.

Отбрасывает мою руку мягким, но решительным движением.

Он идёт к трём дверям – их комнатам и ванной. Стучит в левую. Почти сразу выходит Аполлон. Они обмениваются коротким взглядом, и тот идёт ко мне.

Он пытается улыбнуться:

– Пойдём?

Я отвечаю улыбкой:

– Уверен, что хочешь меня проводить? Не обязательно, правда.

– Хочу, – выпаливает он. – Пошли.

Аполлон выпускает меня первой, но дверь закрываю я. И, пока тяну ручку, замечаю: Хайдес так и стоит на пороге своей комнаты – и смотрит нам вслед.

Глава 19

Наказание титанов

Кронос захватил власть, свергнув собственного отца, и потому жил в постоянном страхе, что его дети поступят с ним так же. Чтобы этого не допустить, он решил помешать им повзрослеть: пожирал их при рождении.

Хайдес

Стоит мне только открыть глаза – и сразу ясно: день будет дерьмовый. Возможно, самый дерьмовый из всех дерьмовых дней в моей дерьмовой жизни.

Пол-лица всё ещё болит, но мышцы уже двигаются чуть свободнее.

Сажусь и утыкаюсь взглядом в ту часть кровати, где пару ночей назад спала Хейвен. И по какой-то непонятной мне причине не хочу ложиться туда сам. Хочу оставить место нетронутым.

Как бы я ни пытался, мысли о Хейвен не уходят. Каждый раз, когда вспоминаю её, в голове вспыхивают две картинки: её тело в облегающем костюме на Хэллоуин и её хрупкая, неуклюжая фигура, которую тащат на ринг – не зная, что соперником буду я.

Одна картинка меня бесит. Другая – будит во мне совсем иное.

Я сползаю с кровати. Вокруг стоит мёртвая тишина, и, подойдя к двери, я замираю. Слишком уж тихо. Что-то не так. Гермес обычно начинает тараторить сразу, как открывает глаза. А от Аполлона всегда слышны короткие ответы – лишь бы тот отстал.

Открываю дверь – и убеждаюсь: да, день и правда обещает быть конченным.

– Привет, – бросаю.

Джокс стоит как солдат, руки за спиной.

– Хайдес. Ты идёшь со мной.

Джокс – один из многочисленных шавок моих родителей. Здоровый выше меня на голову, с выбритым черепом, окрашенным в ядовито-розовый, и татуировкой на пол-лица. Не тот человек, которого хочется видеть первым делом с утра.

– Зачем? – спрашиваю.

– Так хотят твои родители.

Прекрасно. Ещё две персоны, которых видеть не хочу никогда и ни при каких обстоятельствах.

Краем глаза замечаю: Гермес и Аполлон тоже здесь, стоят неподалёку, с опущенными головами, молчаливые.

– Живо. Все, – бросает Джокс и уже шагает вперёд.

Хмурюсь. Не удивительно, что родители требуют меня – им же нужно меня за что-то отчитывать. Но при чём тут Аполлон? Он ведь мамин любимчик.

Братья встают рядом, не произнося ни слова.

Я останавливаюсь на пороге, чтобы натянуть кроссовки и худи. Выглядываю в коридор – и только сильнее офигеваю. Там стоят Афина и Афродита.

– Да что за хрень? – рявкаю. – Семейный совет?

– Ваши родители хотят поговорить со всеми вами, – отзывается Джокс, не оборачиваясь.

Афродита цепляется за мой локоть и сжимает руку, её огромные голубые глаза полны страха. Как всегда, когда речь заходит о мамочке и папочке Лайвли.

Йель пуст. Совсем. Как после апокалипсиса. И снаружи не пробивается ни луча света: всё ещё глубокая ночь, неудивительно, что никого нет.

– Может, сыграем во что-нибудь, чтобы разрядить обстановку? – предлагает Гермес, шагая впереди вместе с Аполлоном.

– Нет, – рычу я.

– Я за, – откликается Афина у меня за спиной. Я даже не смотрю в её сторону. У меня иррациональный страх, что она сразу догадается, что я поддался в её игре и позволил Хейвен «победить». – У меня своя идея! Игра называется «Оставьте меня наедине с Аполлоном, чтобы я надрала ему зад».

Аполлон молчит. Он давно привык глотать ярость сестры. Гермес пытается вмешаться:

– Эм. Я имел в виду что-то попроще. Давайте в рифмы. Начну я: «котлета». Хайдес?

– Отвали, – отрезаю. Последнее, чего мне хочется – искать рифмы.

– Похоже, ты не понял. «Отвали» не рифмуется с «котле…» – он обрывается. – А. Это был приказ. Ты не играл. Ладно. Афродита?

Она только сильнее вжимается в меня и молчит. Никто не хочет играть – всем не до отвлечений.

– Хорошо, тогда я продолжу, – не сдаётся Гермес. – Котлета. Тета. Полу-тета. Супер-тета. Центро-тета… – он делает паузу. – Фета-тета. Считается за двойное, народ.

Джокс бросает на него тяжёлый взгляд.

Гермес фыркает, но тут же прикрывает рот ладонью. Джокс хоть и обязан уважать детей хозяев, но вывести его из себя не так уж трудно.

Мы приходим в западное крыло, и я морщусь. Родители ждут нас в одном из глухих кабинетов Йеля? Отлично. Всё идёт по нарастающей. Братья и сёстры это тоже понимают – воздух натянут до предела.

Поднимаемся по лестнице, и я снова думаю о Хейвен – о том, как она вечно теряется в коридорах. О том, как в первый учебный день, даже найдя дорогу, всё равно прошла мимо, будто что-то искала. Меня.

Доходим до верхнего этажа, где я ни разу не бывал. Узкий коридор, всего две двери – напротив друг друга. Джокс останавливается у левой и коротким движением руки приказывает входить.

Первым заходит Гермес. За ним Аполлон. Потом я с Афродитой. Афина – последней.

Комната пустует, внутри только один стол и три стула. Свет включён, но горят лишь две лампы. Их хватает, чтобы выхватить из темноты фигуры наших родителей.

Кронос Лайвли. Мужчина с рыжеватыми волосами и янтарными глазами. Тонкие губы искривлены в постоянной злорадной усмешке. И Рея Лайвли – всегда собранная, элегантная, с ледяной красотой. Светлые волосы, карие глаза. В отличие от мужа, её лицо вечно омрачено складкой между бровей, взгляд прищурен.

Они сидят за столом и несколько секунд просто смотрят на нас.

– Вот они, наши драгоценные дети, – приветствует отец.

Мы склоняем головы и хором произносим:

– Патера. Митера.

(«Отец» и «мать» по-гречески).

Как ни странно, наша семья не помешана на мифологии «с пустого места». Кронос и Рея родились в Афинах. Там познакомились, поженились, а потом перебрались в Штаты, где построили империю. В том числе усыновили пятерых детей и нарекли их именами олимпийцев. Не то чтобы это оправдывало их образ жизни, но…

– Афина, – отец кивает. – Иди сюда, моя прекрасная дочь.

Афина чуть ли не светится от счастья. Любимица отца. Она тут же занимает стул напротив родителей и выпрямляет спину до абсолютной прямоты.

Рея тянется и гладит её по щеке.

– Кόρη μου*, доченька, расскажи братьям и сестре то же, что нам.

(*Моя дочь по-гречески)

У меня нехорошее предчувствие. Видимо, и у Гермеса – он толкает меня в спину и бросает взгляд. Беззвучно спрашивает: «Она догадалась?» Я отвечаю пожатием плеч.

Афина закидывает ногу на ногу. И только сейчас я замечаю, что одна она среди нас одета нарядно – будто заранее знала, что предстоит встреча с родителями.

– Братья, – произносит она, – мы здесь потому, что один из нас, нас предал.

Аполлон и Афродита застывают, как статуи. Гермес тихо хихикает:

– Почему ты говоришь, как Иисус на Тайной вечере?

– Гермес! – громом раздаётся голос отца. И весь звук в комнате будто выдувает в никуда.

Афина самодовольно ухмыляется:

– Вчера я проводила Игры. Пригласила Хейвен Коэн, о которой мама с папой уже слышали. Так вот: Хайдес вместо того, чтобы играть по правилам, помогал ей.

Все взгляды впиваются в меня. Чёрт.

– Ты несёшь чушь, – отвечаю невозмутимо.

Афина склоняет голову набок:

– Да? А я видела. Вы переговаривались между ударами. Ты подсказывал ей, как уклоняться, куда бить. Можешь продолжать врать, но знаешь же: родителей это только сильнее разозлит. Так что лучше признайся.

Я сглатываю.

– И ещё Аполлон, – продолжает эта святоша. – Когда Хайдес готовился нанести последний удар, он выскочил на ринг и навалился на него, пока тот не рухнул.

Рея вертит на пальце кольца с золотом и бриллиантами. Даже не смотрит на нас.

– Это ведь не первый раз, правда, Аполлон? Ты вмешался и в первый вечер Игр, ради Хейвен Коэн. Я ошибаюсь?

– Не ошибаешься, митера, – спокойно подтверждает Аполлон, как образцовый сын.

Отец собирается что-то сказать, но я делаю шаг вперёд, тычу пальцем в Афину:

– Ты донесла? Сколько тебе лет, Афина?

Она не моргает.

– Я сделала то, что было правильно. Игры важны для нашей семьи. А вы с Аполлоном превращаете их в фарс.

Я заливаюсь злым смехом. Это моя сестра, но я готов вытащить её на ринг и вбить в пол.

– Нет. Это ты, избалованная девчонка, злишься на Хейвен за то, что она умнее тебя и обыграла бы в любой игре, где нужен мозг. Потому ты вызвала её туда, где знала, что победишь: на бой. Смирись и перестань донимать нас этой чушью среди ночи.

Афина смотрит на меня сжатой челюстью.

Кронос и Рея переглядываются. Потом отец кивает матери. Слово за ней.

– Хайдес, сядь сюда, на место сестры.

Мы выполняем приказ. Когда я прохожу мимо Афины, она бьёт меня локтем в руку.

– Сломаю тебе обе, если ещё раз ударишь, – шиплю.

– Попробуй, если не слишком занят тем, чтобы залезть в трусы Хейвен Коэн, – огрызается она.

Я рычу и со скрежетом двигаю стул. В отличие от Афины, не сижу смирно. Родители привыкли, но несколько секунд выдерживают паузу, выражая молчаливое неодобрение.

Отец делает мне знак пальцем, чтобы я наклонился. Я тянусь – и в ту же секунду его тяжёлая рука сжимает мне шею и вдавливает лицом в столешницу. Боль такая, что дыхание перехватывает, стон застревает в горле.

– Это за то, как ты разговаривал с сестрой, – шепчет он ровно, без тени гнева.

Я успеваю приподнять голову – и в тот же миг он поворачивает её вбок, ударяя скулой о край стола, прямо по шраму. Боль прорывается огнём по всему лицу, и я кричу, стиснув зубы.

– А это за твоё хамство, – продолжает он.

Рея кладёт ладонь ему на плечо – сигнал «хватит». Отец отпускает меня. Я откидываюсь назад, лицо горит огнём.

Мы смотрим друг другу в глаза, и Рея поднимается. Подходит, наклоняется, как мать к малышу.

– Ну что, γιε μου, сын мой, правда ли то, что сказала сестра? Ты помог этой девочке?

Я плотно сжимаю губы.

Она улыбается и гладит меня по лицу – как раз по ушибленной стороне. Пальцы скользят по шраму, взгляд её полон печали.

– Мой красивый мальчик, почему ты не хочешь сказать матери правду? Почему хочешь причинить мне боль?

– Я помог ей, – выдыхаю. Больше ради того, чтобы закончить этот цирк, чем ради совести. – Афина права. Я подсказывал Хейвен, как отбить удары и куда целиться.

– Да ну, серьёзно? – вылетает у Гермеса, он не может сдержать изумления.

Мы его игнорируем.

Рея улыбается и продолжает гладить меня мягко, почти ласково. Потом её рука скользит к моему горлу и сжимает его так, что я лишаюсь воздуха. Она тянет меня вверх – я подчиняюсь, встаю. Ей хватает одной ладони, чтобы душить. Пытаюсь произнести её имя, но выходит только хрип.

Мать прижимает меня к стене, так что я бьюсь затылком. Ослабляет хватку.

– Не так мы вас воспитывали. Не так себя ведут, – кричит она, и всё равно сохраняет идеальную невозмутимость.

– Zitó syngnómi, mitéra. («Прошу прощения, мать».)

Уголок её губ приподнимается. Глаза при этом остаются ледяными, отстранёнными.

– Кронос, – зовёт она мужа.

Отец поднимается, и я сразу понимаю, к кому он идёт. К Аполлону. И его ждёт то же самое наказание за то, что сорвал Игры и бросился на брата.

Кронос хватает Аполлона за горло. Афродита и Гермес по бокам синхронно отпрыгивают назад.

– А ты как посмел предать собственных братьев? Поднять руку на брата ради какой-то тупой девчонки? – рычит он.

Я должен что-то сделать. Вмешаться.

– Патера…

Но мать выпускает моё горло и тут же отвешивает пощёчину – голова уходит влево. Я зажмуриваюсь, замираю.

– Это не… – пытаюсь выговорить.

Аполлон меня перебивает:

– Я виноват, патера. Прошу прощения и готов принять любое наказание. – Он стоит на коленях перед нашим отцом. – Прошу у вас прощения. Больше не повторится.

Его взгляд останавливается на мне. Я открываю рот, но он лишь резко мотает головой. Никаких возражений.

Отец смеётся – его забавляет, как легко он ломает собственного сына. Берёт Аполлона за подбородок, с отвращением разглядывает:

– Вы умны, вы богаты, вы сильны, вы лучшие. Я и ваша мать не принимаем слабости. Особенно – по отношению к простым людям. – Он отпускает его и снова прохаживается. – Игры – наша семейная традиция. Мы проводим их на Олимпе, у нас дома, и решили привезти их сюда, в Йель. Это ваш отличительный знак, то, что отделяет вас от остальных идиотов в этом месте. Вас должны бояться. Никакой пощады.

Я не выдерживаю:

– Но те, с кем мы играем здесь, – не те, с кем мы играем на Олимпе, отец. Мы не можем…

– Мы приняли все возможные меры, – обрывает меня мать. – Твой отец в совете Йеля. Пока Игры обходятся без трупов, вам никто не помешает. Правила просты: никто не умирает, но Лайвли всегда выигрывают. Если вы начнёте мухлевать, проявлять любимчиков – что подумают остальные?

Кронос тут же подхватывает:

– Уважение добывают не жалостью, а страхом. Я вбивал это в вас с первого дня, как усыновил. Я ошибаюсь?

– Нет, отец, – отвечаем хором.

– Йельские Игры – всего лишь разминка. Если вы не в состоянии довести до конца их – относительно простые, – как вы собираетесь тащить мою империю на Олимпе?

Может, отец, никто из нас и не хочет этого в глубине души. Наказывать хамоватых студентов, доводя до синяков, – одно. Мы не лицемеры: нам всегда нравились наши Игры, и мы купались в смеси уважения и страха, которую они нам приносили. Я и сам не знаю, почему тогда помог Хейвен Коэн.

Кронос снова берёт Аполлона за лицо, но смотрит при этом на меня:

– Что особенного в этой Хейвен? Почему вы её защищали?

Чёрт. Туда, куда я меньше всего хотел. Я с трудом сглатываю:

– Ничего. Абсолютно ничего. Нам просто… стало её жаль…

Мать внезапно толкает меня назад, и я снова бьюсь головой о стену. Комната плывёт. Ноги подкашиваются; я сгибаюсь, но она упирает ладонь мне в грудь и выпрямляет. Ну спасибо, мать.

– Хейвен Коэн очень умна, – берёт слово Афина, и мне хочется заорать, броситься на неё быком и заткнуть эту поганую пасть. – Скажу дорого стоящую мне вещь: она очень похожа на нас. Без ума от игр. Умело играет. Дерзкая. Бесстрашная. Даже когда вышла на ринг и поняла, что её ждёт, – подписала договор о неразглашении, вместо того чтобы уйти. Даже когда могла спрыгнуть и удрать от Хайдеса – осталась.

Я опускаю голову, прячась от всех, и позволяю себе короткую улыбку, которую уже не удержать. Эта глупая, безумная и упрямая Хейвен.

Родителям всё равно. Или делают вид, что всё равно.

– Это несущественно, – говорит отец. – Нас интересует одно: вы усвоили ошибки и больше их не повторите.

– Но Хейвен… – пытаюсь возразить.

Кронос поворачивается ко мне – глаза вспыхивают, хотя телом он спокоен. Если бы я его не знал, решил бы, что он не в ярости и сейчас не сорвётся.

– Ты помнишь, кем был до того, как мы с матерью тебя усыновили, Хайдес? Помнишь, где ты был? В детдоме. А до этого? Брошенный у мусорного контейнера женщиной, которая пыталась сделать аборт до девятого месяца.

Я сжимаю кулак. Как это забыть? Про родителей можно сказать многое: они помешаны на античности, слишком всерьёз воспринимают Игры, вспыльчивы и неудержимы в гневе. Но нельзя сказать, что они нам не изменили жизнь. Мою – больше остальных. Я был никем, у меня не было ничего. Даже фамилии мне не дали – только имя, как всем. Имя и узкая кровать в комнате приютa с пятью такими же детьми. Потом они пришли – и дали всё. Что захочу. Мне и моим братьям и сёстрам.

Судя по лицам, остальные думают о том же: влажный блеск в глазах Афродиты, придавленная тишина Гермеса. Аполлон, всё ещё на коленях, склоняет голову – как знак почтения:

– Такого больше не будет, – торжественно произносит он. – I oikogéneia érchetai próti.

Афина повторяет то же. Затем – Гермес и Афродита. Теперь все смотрят на меня.

– I oikogéneia érchetai próti, – шепчу. – Семья превыше всего.

Черты отца смягчаются, хотя злая тень никуда не девается. Он хлопает Аполлона по плечу:

– Встань, сын. Ты ниже меня только когда ошибаешься. Но ты признал ошибку – значит, поднимись и смотри мне в глаза.

Аполлон кивает, встаёт. Кронос обнимает его и поворачивается ко мне.

– Хайдес.

Рея отходит в сторону, не забыв, однако, снова провести ладонью по моему лицу. Всегда по стороне со шрамом. Мать никогда не гладит другую щёку. Не знаю почему.

– Надеюсь, и ты понял.

Я киваю.

Её это радует. Она обводит меня взглядом с ног до головы, сокращает расстояние.

– Хочу, чтобы игру повторили.

На миг мне кажется, что ослышался. Я щурюсь, будто это поможет разглядеть её намерения, а не просто черты лица. Он – отец – выглядит довольным.

– Как, отец?

– Ты и Хейвен Коэн проведёте реванш.

За его спиной у Афины – торжествующая улыбка. Я едва удерживаюсь, чтобы не впечатать её в стену.

– Почему?

Я задаю слишком много вопросов. Кронос снова раздражается. Я отхожу, но он всё равно нависает. Спиной упираюсь в стену; отец поднимает мою голову, перехватив несколько прядей.

– Потому что так решил я. Этого достаточно, сын?

Нет.

– Да.

– Прекрасно. – Он отпускает и протягивает руку Рее. – Афина, но в одном я с тобой не соглашусь. Это был нечестный поединок. По твоим же словам, у этой девочки острый ум, она хороша в играх. Ты загнала её в игру, где нужен не мозг, а тело. Поэтому Хайдес и Аполлон по очереди будут её тренировать – учить драться.

С лица сестры исчезает всякое довольство.

– Что?

Кронос обнимает меня за плечи и подтягивает ближе, выводит перед братьями и сёстрами:

– Даю вам месяц – может, чуть больше. Вы привезёте её к нам, на Олимп, как гостью. Она будет драться при всех. И если победит – её ждут великие вещи.

Да, как с Вайолет, – хотел бы я бросить саркастично. Но горло пересохло, и даже если бы захотел, говорить всё равно не смог бы.

Везти Хейвен к нам, в Афины, – безумие. Я знаю, чем это грозит.

– Всё ясно? – подгоняет нас Кронос, устав от нашего молчания. – Кто-то хочет возразить?

Мы по очереди шепчем: «Нет». Кронос чуть подталкивает меня в строй – и я снова оказываюсь между Гермесом и Аполлоном.

Рея начинает прощаться, как всегда: целует в щёку и берёт лицо в ладони – мягкие и холодные.

– Ta léme sýntoma, gie mou. – «До скорого, сын мой».

А мы неизменно отвечаем: – До скорого, мать.

Мы остаёмся в аудитории одни. Даже Джокс уходит с ними. Никто не говорит ни слова. Афина выходит первой, громко хлопнув дверью – её обычный драматический уход.

Мы с Гермесом, Аполлоном и Афродитой идём молча. Афродита рядом; я обнимаю её за плечи и прижимаю её голову к своей груди.

– Прости, – шепчет она.

Я смотрю сверху вниз:

– За что?

– За удары, что ты получил.

Боль возвращается. Я так переживал за то, куда свернула беседа, что она отошла на второй план. Корчу дурашливую рожу – вдруг полегчает и ей станет не так страшно.

– Не думай обо мне.

Ждём, пока она войдёт в свою комнату. Гермес на этом уходит; меня и Аполлона оставляет у двери вдвоём.

– Всё кончится плохо, – бормочет брат, руки в карманах, длинные шоколадные пряди падают на глаза.

Он прав. Даже если Хейвен выиграет – на этот раз честно, – для неё всё равно всё закончится плохо. Она проиграет, даже победив. И для неё больше нет ни трюков, ни лазеек.

Я оседаю спиной по стене и сползаю вниз. Правую скулу ломит – похоже, моё лицо превратится в один сплошной синяк.

– Почему ты не скажешь ей, что это я вмешался по твоей просьбе? – шепчет Аполлон.

Я пожимаю плечами.

– Что это ты приказал мне подняться на ринг и расфигачить тебя? Что даже когда я сидел на тебе верхом и не хотел продолжать, ты повторял: «Ещё один, Аполлон. Сильнее. Ещё удар. Давай». – Он вздыхает. – Она думает, это моя заслуга.

Правда. Как только мы вошли в зал, я буквально рванул к Аполлону и сказал, что он должен выйти на ринг и всадить в меня как можно больше. Что он, по мне, сделал поздновато.

Я поднимаю голову и смотрю ему прямо в глаза:

– А ты почему не сказал родителям, что я попросил тебя вмешаться?

Ему бы всё простили. Он бы избежал отцовского гнева.

Он отворачивается, пряча всё, что мелькнуло в янтарных зрачках:

– По той же причине, что и ты.

– Потому что я люблю тебя, aderfe mou, – шепчу.

Он едва улыбается – грустно. Я втянул его в дерьмо по уши. И всё равно он отвечает:

– И я тебя люблю, брат мой.

Я не отрываю глаз от кроссовок, пока Аполлон не заходит в комнату. Он не спрашивает, почему я не поднимаюсь и не иду спать. У конца коридора, за стеклянной дверью в сад, проступает рассветный свет. Спать уже бессмысленно. Не с грузом мысли, что мне предстоит тащить Хейвен – эту чёртову упрямую занозу – в Грецию на реванш со мной.

Я бы пошёл к ней и сказал бежать. Уйти из Йеля и перевестись. Это было бы лучше. Наверное. Потому что если правда, что моя семья помешана на играх, уловках, грязной победе и веселье, то ещё больше она помешана на людях вроде нас. На тех, кто может стать как мы. На таких, как Хейвен. И я боюсь, что, поддакивая ей, как с самого начала, я слишком выставил её напоказ для моей семейки.

Я столько раз говорил ей «ты ошибаешься», что только сейчас понял: ошибался всё это время я.

Она – любопытная. Безбашенная зануда. Но если бы я правда хотел её оттолкнуть, я бы это сделал. Вместо этого я позволил ей влезть в нашу жизнь.

Я резко вскакиваю, отталкиваясь ладонями от пола, и уже шагаю в сад кампуса. Прохожу несколько метров, молясь, чтобы боковой вход ко второму общежитию открывался с улицы.

Кто-то меня услышал: ручка поддаётся, и меня впускают. Я не до конца уверен, какой у Хейвен номер, но, когда встаю перед нужной дверью – сомнений нет.

Я уже поднимаю руку, ведомый невесть каким безумным порывом. Схватить её за лицо и поцеловать? Швырнуть на кровать и сорвать с неё одежду? Заорать, что надо было держаться подальше – но что, увы, и я хорош?