Текст книги "Сошествие в Аид (ЛП)"

Автор книги: Хейзел Райли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 32 страниц)

Сегодня он, видимо, в ударе: вижу, как двигаются его губы, и слышу смех Хейвен, заполняющий пляж. Кто-то в очереди оборачивается, но она даже не замечает.

Я сжимаю кулаки. Они всё ещё держатся за руки, уже сошли – а всё равно.

– Спокойно, – одёргивает меня Гермес.

Я послушно выдыхаю, разжимаю пальцы. И всё равно вся злость сгорает в ту секунду, когда её глаза находят меня. Несмотря на темноту, шум толпы, несмотря на то, что рядом Аполлон и их пальцы переплетены.

Хейвен видит меня – и замирает. Лишь на миг. Так быстро, что кроме меня, наверное, никто и не заметил. Я не могу удержать улыбку и склоняю голову, чтобы спрятать её.

Видеть, как она идёт по песку босиком, в длинном белом платье, а ночь ложится на неё так, будто хочет любить её вечно, заставляет меня думать, что, может, я и вправду пошлю всё к чёрту. Может, пойду к ней навстречу, подхвачу на руки и унесу прочь. Запру с собой в комнате и буду заниматься с ней любовью всю ночь. Всю утро. Отменю Игры. Скажу отцу, что он может избивать меня сколько угодно, но я…

– Маленький рай! – орёт Гермес, как фанат на стадионе. – Скажи, что под этим платьишком у тебя ничего нет!

Атмосфера – уничтожена.

Хейвен смеётся, а Аполлон закатывает глаза. Мы с ним обмениваемся той самой привычной улыбкой: «Хорошо хоть есть ты, чтобы вместе терпеть Гермеса».

– Привет, Герм, – кивает ему она, когда подходят ближе.

Она так красива, что у меня перехватывает дыхание. Сердце спотыкается, как у последнего неудачника, и мне кажется, я сейчас выплюну его ей под ноги. Вблизи каждый штрих её лица ранит ещё сильнее. Я не могу им наслаждаться, потому что в воображении вижу на её щеке такой же шрам, как мой, и продолжающийся вниз по всему телу. Воздуха не хватает. Я никогда бы себе этого не простил.

Я знаю, отец что-то скрывает. Знаю, он вполне способен обманом втянуть её и, даже если решение должно быть добровольным, заставить Хейвен оказаться с нами в Аду. Он пообещал оставить её в покое, если я закончу этот поединок и порву с ней навсегда. Мне остаётся только верить этому обещанию, каким бы идиотом я ни был, доверяя его словам. Всё что угодно, лишь бы у Хейвен не оказалась та же судьба, что у меня и братьев.

– Привет, Хайдес. – Её голос произносит моё имя с неуверенной улыбкой. Но я вижу: она искренне рада.

В голове я иду к ней. Беру лицо ладонями, любуюсь пару минут и, наконец, целую. Целую при всех и отрываюсь только тогда, когда не хватает воздуха. В голове – я целую её и говорю «привет».

В реальности я отталкиваюсь от каменной ограды, прохожу мимо Гермеса и начинаю подниматься по боковой лестнице, ведущей обратно на остров. Не хочу оборачиваться: не знаю, выдержу ли выражение её лица.

Через несколько секунд остальные догоняют. Знаю: сразу за мной идёт Гермес, а рядом с Хейвен – Аполлон, верный рыцарь, готовый утешить её и заставить улыбнуться. Но как я не могу быть с ней – так и он не сможет.

Я сворачиваю направо, в сторону короткой дороги к вилле, но Гермес хватает меня за руку и указывает в другую сторону. Сердце мгновенно тревожно сжимается.

– Куда мы идём?

– В зал…

– Только не говори: «Афродиты», – зажмуриваюсь.

Гермес дёргает меня за руку:

– Афродиты.

Зал Афродиты – последнее место, куда я хотел бы привести Хейвен сегодня. Кто бы ни решил, что вечер пройдёт так, – мне хочется ему врезать. Я бы лучше отвёл её в свой клуб и заставил участвовать в моих Играх.

– Мы идём к Афродите? – спрашивает Хейвен, куда ближе, чем я думал. У меня сводит мышцы. – Можно мне сыграть?

Вот. Как всегда. Я срываюсь:

– Нет. Абсолютно нет.

– Ах, теперь ты со мной разговариваешь? – тут же огрызается. Она ждала этого момента. – Невоспитанный мудак, – бурчит.

Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться. Гермес тоже ухмыляется. Мы оба довольны, но промолчим.

Я уверен в одном: Аполлон тоже не допустит, чтобы Хейвен участвовала в играх Афродиты. На Гермеса я не рассчитываю, но на Аполлона – да.

Мы все трое держим к ней разные чувства. Гермес и правда её любит – по-своему, видит в ней сумасшедшую, импульсивную подругу для всех безумств, что никто из нас не одобрил бы. Аполлон влюблён – это очевидно. Он бы защищал её до конца.

А я… я её люблю. Я влюблён. Ещё не понимаю, что значит любить и как это делать правильно, но не вижу другой причины для того, что чувствую. Знаю только одно: если Гермес просто дорожит ею, а Аполлон краснеет и отводит глаза, то я бы сгорел заживо, лишь бы Хейвен не пострадала.

Музыка из зала Афродиты не предвещает ничего хорошего. Каждая песня там тянется медленно и чарующе, как фон для секса. Само здание – куб, каждую стену окаймляют пульсирующие фуксиевые огни. Они такие яркие, что невозможно смотреть дольше нескольких секунд.

Хейвен заворожена. Розовый свет играет на её лице, без макияжа, чистом и нежном. Она машинально тянется к входу, и у меня зудит рука схватить её за локоть и унести отсюда. Запереть в комнате. Только бы не видеть её здесь.

– Хейвен…

Она даже не оборачивается:

– Заткнись. Продолжай делать вид, что меня нет.

Гермес прыскает смехом. Он идёт следом за ней, оставляя меня с Аполлоном. Мы синхронно вздыхаем. Аполлон закатывает рукава голубой рубашки и кивает на дверь:

– Единственный способ удержать её от глупостей – дышать ей в затылок.

Я согласен. Не спорю и захожу вслед.

В зал сестры я не заходил месяцами. По понятным причинам: плевать мне на её вертеп, набитый людьми с разгорячёнными гормонами. Но тут ничего не изменилось. Если мой клуб – современный и минималистичный, её – полная противоположность. Греческая классика: мраморные колонны, увитые плющом и красными розами. Вместо пола – бесконечное море алых лепестков, вздымающихся при каждом шаге. Барная стойка – белый мрамор, тоже утопающий в цветах. Свет – только розовый. Столько розового, что голова кружится.

Стоит взглянуть на танцпол – и я тут же жалею. Это похоже на оргию с саундтреком: тела вплотную, руки скользят, губы слипаются.

Гермес потирает руки, глядя на толпу:

– Интересно…

Я хватаю его за ухо и тащу к столику, который успел занять Аполлон – самый укромный, что удалось найти. Там уже сидит Афина с видом монашки, насильно втащенной в бордель.

Я плюхаюсь рядом, тянусь к её золотой серьге-кольцу и дёргаю. Афина кривится и хлопает меня по руке.

– Ты как всегда – помеха.

Я оскаливаюсь во все зубы, лишь бы довести её.

– Сказала самая зануда из Лайвли.

– Я не зануда, – поправляет она, задирая подбородок с присущей ей грацией. – Я умная. Я умею делать рациональные выборы.

Мимо проходит девушка с подносом бокалов. Я хватаю один – розовый коктейль – и делаю глоток. Морщусь: клубника, сахар и спирт.

Афина пригубливает свой тёмно-красный, указывает бокалом на сцену. Я следую за её взглядом. Гермес уже прижался к другой танцовщице, тискает шест и корчит рожи.

Я кривлюсь и отвожу взгляд. Может, если залью в себя достаточно, завтра утром и не вспомню.

– Возможно, ты права. Но только отчасти.

Она улыбается. Для Афины это уже верх проявления нежности. Она не из тех, кто выражает чувства – ни словами, ни прикосновением. Её способ показать, что ей приятно твоё общество, – короткая улыбка. Никогда не с зубами, всегда собранная, как и сама она.

Когда из толпы доносятся крики и свист, я понимаю: в зал вошла Афродита. Как обычно – в длинном красном платье, усыпанном блёстками. Шлейф у него нелепый – у свадебных платьев бывает короче. Разрез тянется от бедра, открывая полную розовую ногу, завершающуюся шпильками, выше которых я ещё не видел. Она машет рукой, словно звезда на подиуме. В её защиту: для публики мы и есть звёзды. Сложно устоять перед соблазном подыграть и позволить им относиться к нам как к богам.

Афродита сразу нас замечает и направляется к нам. Её взгляд останавливается на Хейвен, и вот тогда из богини красоты, желанной всеми, проступает та сестра, которую знаю я. Она улыбается мягко.

– Хейвен, как приятно тебя видеть. Надеюсь, тебе здесь нравится.

Не нравится. Я читаю это на её лице. Это не место для Хейвен. Она выдавливает улыбку и кивает. Залпом допивает свой бокал – такой же, как у меня в руке.

– Тебе нравится то, что ты пьёшь? – спрашиваю.

Хейвен смотрит прямо в меня, и я на миг теряю равновесие.

– Да. Очень.

Я пододвигаю к ней свой бокал.

– Возьми и мой.

Афродита ловит ход разговора, и Хейвен не хочет, чтобы ей стало обидно. Я почти слышу все оскорбления, которыми она осыпает меня в голове, пока принимает мой «щедрый» подарок и шипит сквозь зубы спасибо.

Я усмехаюсь. Под столом каблук врезается мне в голень, и я смеюсь громче. Хейвен кривится, отворачивается, но я всё равно вижу улыбку, которую у неё вырвал.

В голове я говорю ей, что она вредина. В голове пересаживаюсь рядом, выгоняю Аполлона, пью оба бокала, чтобы избавить её от этой бурды. Потом растрёпываю ей волосы и целую в лоб.

В реальности вынужден изображать равнодушие и делать вид, что танцпол меня заворожил. Но краем глаза замечаю каждый её жест. Аполлон наклоняется к ней, что-то говорит. Хотел бы знать, что именно. Обычно он молчун и зануда – с чего вдруг столько слов сегодня?

И тут нас перерезает своей навязчивостью Гермес. Двое танцоров за его спиной останавливаются, чтобы поприветствовать Афродиту, и она посылает им воздушные поцелуи.

– Ну что, во что играем, ребят? – хлопает он в ладоши.

– Сейчас не лучший момент для игр, – отвечает Аполлон своим правильным тоном.

Афина опирается локтем о стол, кладёт подбородок на ладонь и смотрит на Хейвен с опасным блеском.

– Не знаю, Герм. Мне бы хотелось увидеть, как Хейвен играет. Было бы забавно.

Афродита уже пьяна. Умудрилась стащить бокал у Хейвен и осушает его, как будто не пила полсотни дней.

– Но ведь она новенькая. Играть должна не она. Давайте лучше мы.

Я начинаю злиться. Чем дольше они будут это мусолить, тем сильнее у Хейвен взыграет желание доказать что-то моим братьям и сёстрам. Они провоцируют её, сами того не понимая.

Гермес растягивается на столе, продолжая вертеть бёдрами в такт оглушающей музыке.

– А, по-моему, Хейвен вполне может играть. Она же одна из нас.

Тишина падает мгновенно. Самая гробовая в истории тишина. Даже Афина, ещё секунду назад подначивавшая, откидывается на спинку дивана.

– Она не одна из нас.

– Формально – нет, – соглашается Гермес. – Но по сути – такая же, как мы. Лайвли, которую наши родители не успели усыновить.

– Гермес, сколько ты выпил? – шиплю сквозь зубы, стараясь, чтобы Хейвен не слышала. – Сядь и закрой рот.

Поздно. На лице Хейвен появляется то самое упрямое выражение, которое не стереть даже ножом у горла. Она наклоняется вперёд, прищуривается и бросает мне ледяной взгляд.

– Думаешь, я та, что сидит и смотрит, как играют другие?

Я стискиваю челюсть.

– Нет. Просто сейчас неподходящее время для игр. – Даже для меня это звучит фальшиво и лицемерно. С любой другой я бы сделал всё, чтобы её втянуть. Я идиот.

И часть меня действительно хочет, чтобы Хейвен сыграла. Только не здесь. Не в зале Афродиты.

– Подходящее время всегда, – парирует она. И я понимаю: проиграл. Как и Гермес, который взвывает и хлопает так, что, кажется, сломал ладони.

Афродита слишком пьяна, чтобы осознать, но я вижу тень тревоги, что искажает её лицо. Аполлон, наоборот, и не думает её скрывать: сидит с рукой у подбородка, губы сжаты, взгляд устремлён в никуда.

– Ну что, Хейвен, – тянет Афина, облизывая ярко-красные, влажные от блеска губы. – У тебя есть идеи? Если ты и вправду одна из нас, какой бы ты выбрала первый раунд?

Хейвен мнётся.

– Эм… стрип-покер?

– Интересно, но мало, – тут же откликается Гермес.

– Гермес… – рычит Аполлон. Его никто не слушает.

У меня бросает в пот. Я расстёгиваю ещё одну пуговицу на рубашке. В таком темпе я и до конца не дойду одетым. Музыка грохочет, но для меня всё вокруг глохнет, остаётся только дыхание Хейвен.

Афина наклоняется к ней, хищно улыбаясь. Двумя пальцами – указательным и средним – изображает маленького человечка, что идёт по её предплечью. Поднимается по плечу, скользит по ключицам, касается шеи. Обводит щёку.

– Дам тебе пример, как у нас здесь принято. Перед тем как вы пришли, я сыграла в «Правду или Действие». И по действию переспала с девушкой, чьего имени даже не знаю.

Хейвен вскидывает брови. Опускает их, когда Афина смеётся над её реакцией.

Я хватаю сестру за локоть.

– Афина, я клянусь…

Она отталкивает, будто я приложился к ней раскалённым углём.

– Не твоё дело. Голоса у тебя нет.

Афродита хохочет без причины, вертит локон у носа и щекочет себя. Потом замечает мой взгляд, пожимает плечами и беззвучно спрашивает губами: «Чего уставился?»

– В каждом зале есть правило, – объявляет Афина, обращаясь к Хейвен. – Хозяин, то есть кто-то из нас, выбирает, с кем играть. Выбирает игру. Выбирает правила. И только он или она может её остановить. Так что…

– Она пьяна! – взрывается Аполлон, лицо пылает. – Афродита сейчас не в состоянии…

Сама виновница выпрямляется на диванчике, машет руками в воздухе и щурится:

– Да угомонитесь вы все, можно? Хайдес и Аполлон со своими минами губителей веселья. Афина – со своими подначками. И Гермес… и ты – перестань быть собой. Иногда это слишком тяжело выносить.

– Знаю, – кивает он.

– Ну так, семейные драмы закончились? Двигаемся дальше? Что мне делать? – спрашивает Хейвен. На миг наши взгляды встречаются, и она тут же ускользает. Она знает, какой длинной была бы моя нотация.

Все смотрят на Афродиту, а та накручивает светлую прядь на палец: наматывает – разматывает, губы трубочкой, лоб в морщинках. Впивается взглядом в Хейвен, будто ждёт озарения. Потом резко вздрагивает – даже Аполлон дергается.

– Знаешь, что о нас, семье Лайвли, говорят чаще всего?

Хейвен скрещивает руки на груди:

– Что вы психи и слишком много едите яблок?

Даже Афина улыбается.

Афродита подходит к Хейвен и легонько тычет её в кончик носа:

– Что у нас нет границ. Мы их не знаем. Потому что, когда мы говорим «сделаем всё возможное», мы и правда это имеем в виду. Это не фигура речи.

Я не понимаю, к чему она клонит. Больше тревожит, как отреагирует Хейвен. Она возбуждена. Ждёт того самого драйва, который обычно чувствую и я, когда играем здесь с незнакомцами, умоляющими допустить их к партии.

Иногда мне кажется, она настолько похожа на меня, что было бы ересью отдавать её в чьи-то другие руки. Человек, который не сумеет обращаться с ней, как умею я, не сможет подстроиться под неё – это был бы мой грех.

– Удиви нас, – шепчет Афродита, но я слышу отчётливо. – Тебе можно всё. Любое безумие, что придёт в голову, Хейвен. Сделай то, чего мы не ждём.

– И только не снимай майку. Этот приём ты уже использовала месяцами раньше, – поддевает Афина. – Нас это больше не веселит.

Гермес встревает:

– За себя говори. Хейвен, можешь повторить, если хочется.

Я цепляю пальцем его нелепую шлёвку и дёргаю назад, усаживая на высокий табурет, лицом к танцполу. Латекс скрипит, Гермес устраивается и показывает мне средний палец.

Хейвен поднимается. Аполлон отходит, пропуская, но она не двигается. Смотрит в одну точку, и как бы я ни пытался поймать её взгляд, она меня игнорирует. Я хочу сказать, что можно отказаться, что это неважно и никому ничего доказывать не нужно. Что стоит только слегка кивнуть – и я уведу её домой.

Вместо этого она делает то, чего я не ждал – как умеет только она. Подхватывает платье с пола и обеими руками рвёт лёгкую ткань. Смотрю, как треснет кривоватый шов, обнажая ноги до бёдер. На миг боюсь, что она останется в одних трусиках, но она ловчее, чем я ей обычно отдаю: платье лишь становится совсем коротким – едва прикрывает попу.

– И всё? Просто порвала платье? – насмешливо тянет Афина.

Сегодня мир будто выдал мне лицензию на драку.

Хейвен качает головой и улыбается так лукаво, что Афина осекается. И у меня сердце делает лишний удар. Хейвен выбирается из диванчика, слишком близко скользя мимо Аполлона.

Когда я решаю, что она идёт ко мне, она останавливается перед Гермесом. Кладёт ладони ему на плечи – влажные, блестящие от блёсток – и опускается к нему на колени, усаживаясь ему на колени. У Гермеса распахиваются глаза, он даже не дышит. Платье задирается ещё выше, и я вижу линию её ягодицы.

Стоит его рукам лечь ей на бёдра, как я рвусь вперёд. Афина перехватывает меня – будто и рассчитывала на это, хотя вряд ли кто-то из нас мог предугадать такой ход от Хейвен.

Гермес отталкивается табуретом назад, освобождая пространство, и запрокидывает лицо, чтобы поймать её взгляд. Они долго смотрят друг на друга, и контакт становится таким интимным, что общее ощущение одно: здесь все лишние.

А я хочу опрокинуть стол в окно.

Хейвен запускает пальцы в его кудри, массирует так, что брат запрокидывает голову ещё сильнее. Приоткрывает губы, закрывает глаза – и срывается хриплый стон.

Это не перебор. Не от массажа. Это от того, как Хейвен двигается у него на коленях. Между ними два слоя ткани, но я-то знаю, насколько она хороша. Насколько хороши её мягкие тёплые изгибы, как она умеет ими пользоваться. Я знаю это чувство.

А потом Хейвен целует его. Те губы, которые я всегда считал своими, накрывают чужой рот. Она целует моего брата резко, с жаром, и я уверен: если он ещё не отпрянул, то только потому, что ошеломлён. У меня и самого нет сил реагировать. Готов поклясться, что стою с открытым ртом, и если обернусь к остальным – увижу те же лица.

Хейвен отстраняется. Поцелуй длится считаные секунды – к счастью. Гермес смотрит на меня, всё ещё ошарашенный.

– Останови её. Забирай. Она твоя.

Плечи у Хейвен застыли. Она ждёт моего ответа. А я в бешенстве. В бешенстве от того, что она это начала. В бешенстве, что она на коленях не у меня. В бешенстве, что она подарила мне стояк, которому она не даст исхода. В бешенстве от того, что жизнь не даёт мне ни секунды, мать её, передышки.

В голове я приказываю Гермесу убрать руки. Ставлю на их место свои и снимаю её с его колен. Бросаю на плечо, велю молчать, пока не остыну. Несу до виллы; вхожу в дом, не опуская её даже на лестнице. Швыряю на свою кровать, на мои чёрные простыни, и говорю, что люблю её. И что, если я не хочу видеть рядом с ней никого – это не потому, что считаю её вещью, которую никто не должен касаться, а потому, что люблю так, что больно. В голове я целую её и прошу простить, забыть прошедшую неделю. В голове говорю ей, что она моя богиня – всегда.

В реальности я говорю:

– Мне она не нужна.

В моём голосе столько презрения, что хочется выть. Почему я так поступаю?

– Оставь её себе. Делай что хочешь. Похоже, она коллекционирует нас, как марки.

Я жалею о сказанном в ту же секунду. Она даже не поворачивается сказать мне «проваливай». И я понимаю: я облажался по-крупному.

Я ещё подлее, чем думал, потому что вскакиваю мгновенно и поспешно ухожу. Музыка бьёт в голову кулаком. Это уже не дальний гул, отодвинутый в угол сознания. Это всё, что я слышу. Она гремит в ушах и даёт ещё один повод поскорее перейти порог.

Я вывалюсь на воздух, как всплывают после долгой задержки дыхания. Дышу рвано, меня бросает в жар. Первое, что приходит в голову, – бежать к пляжу, к тому самому, частному. Хоть он и пропитан нашими с Хейвен воспоминаниями: как она просит намазать спину кремом, как я выдавливаю ей на лицо половину тюбика и потом сталкиваю её в воду, будто мы в дешёвой мелодраме нулевых.

Помню, как когда-то тайно надеялся, что однажды она станет моей, не зная, что этого никогда не случится.

Иду по песку, но обувь мешает, замедляет шаг. Я срываю её с ног и даже не смотрю, куда летят ботинки. Мне плевать.

Море – чёрная гладь, тихая, спокойная. Полная противоположность тому, что бурлит внутри меня.

С тех пор как решил заставить Хейвен ненавидеть меня, у меня есть своя личная игра. Каждый раз, когда говорю с ней, когда обижаю её словами, я мысленно веду совсем другой разговор. В голове я осыпаю её комплиментами, трогаю, целую. В голове я занимаюсь с ней любовью до изнеможения, чтобы загладить своё ублюдское поведение в реальности. Но этого всегда мало. Это утешает, но в то же время выжимает досуха. Оставляет опустошённым. С сердцем, разбитым на такие мелкие осколки, что собирать их уже не имеет смысла. Оно никогда не станет целым.

В реальности я говорю ей, что это только секс. В голове – что я понял разницу между сексом и любовью. В реальности я говорю, что она для меня ничто и должна оставить меня в покое. В голове же повторяю три слова: «Я люблю тебя. Прости меня. Не уходи».

Мозг не даёт мне покоя. Снова и снова показывает Хейвен и выражение её лица после тех ужасных слов, что я только что бросил ей.

Я падаю на колени в песок и кричу в небо. Кричу до тех пор, пока хватает лёгких. Кричу, пока горло не обжигает, не царапает изнутри. А когда уже не остаётся голоса, и я вынужден вдохнуть, начинаю плакать.

Скручиваюсь, уткнув лицо в ладони. В то самое лицо, которого я столько лет стыдился. Я плачу как тот мальчик в приюте, которому говорили, что семью ему будет сложно найти. Плачу как тот мальчик, что решил, будто нашёл семью. Плачу как тот мальчик, что лежал в постели с половиной изуродованного тела. Плачу как каждая версия себя – и ребёнком, и подростком; плачу каждым разбитым кусочком, из которых никогда не сложится целое.

Из груди срывается судорожный всхлип. В ту же секунду кто-то садится рядом. Обнимает меня, прячет мою голову у себя на груди. Я сразу узнаю сладковатый запах Аполлона. И сзади меня обхватывает другой – это Гермес.

Мои братья. Создающие вокруг меня щит, чтобы принять мою боль.

В голове я чувствую себя человеком.

В реальности – ничем цельным.

Хейвен. Я люблю тебя. Когда-нибудь… прости меня.

Глава 38

Падший ангел

После того как Зевс освободил братьев из чрева Кроноса, разгорелась долгая и ожесточённая война против отца и титанов – Титаномахия. Сражение длилось десять лет, пока Зевс не выпустил циклопов и гекатонхейров, которых Кронос держал заточёнными в Тартаре. Именно они подарили Зевсу молнию, Аиду – шлем-невидимку, а Посейдону – трезубец. С этими оружиями новые боги сокрушили Кроноса и титанов, положив конец войне.

Я всё ещё в банном халате, когда слышу стук в дверь. Выхожу из ванной – и в ту же секунду раздаётся новый удар. Кто бы это ни был, явно горит от нетерпения. И у меня уже есть догадка.

– Хватит барабанить, она услышала, – шепчет голос Аполлона.

– Знаю, я просто хочу её поторопить, – отвечает Гермес и снова колотит в дверь. – Хейвен, я бы с радостью соблюл этикет и дождался приглашения, но я слишком нервничаю из-за поединка, так что войду без твоего согласия.

Дверь распахивается. Гермес, весь вытянутый и сияющий, обводит взглядом комнату, пока не натыкается на меня. На нём сиреневый костюм; пиджак – единственная вещь, прикрывающая торс, усыпанный фиолетовыми и белыми блёстками. Выглядит как диско-шар. И я не говорю это в комплимент.

Он скользит по мне глазами сверху вниз, на губах – лукавая ухмылка.

– Что, если прямо сейчас повторим сценку из зала Афи вчера вечером?

Аполлон громко фыркает и шлёпает его по животу, проходя мимо. В отличие от брата, он намеренно не смотрит на меня. Мне нужно пару секунд, чтобы понять: в голове такого, как Аполлон, это знак уважения. Мол, я слишком раздетая, и он не имеет права глазеть.

– И вам доброе утро, – говорю я, наконец, оправившись от шока. Всё случилось слишком стремительно. – Могу узнать, что вы здесь делаете?

Гермес разбегается и плюхается на кровать, распластавшись морской звездой.

– Может, ты забыла, Маленький рай, но это наш дом.

– Она имела в виду – в её комнате, – поправляет Аполлон, стоя у окна, руки скрещены на груди. На нём простые чёрные джинсы и белая мятая рубашка.

– Ну, тогда ответ такой… – Гермес делает паузу, потом бурчит: – Мы переживали за тебя. Через два часа Хайдес тебя изобьёт, и мы решили проверить твоё настроение.

Я таращусь на него с открытым ртом.

– Теперь оно стало гораздо хуже. Спасибо.

– Пожалуйста! – он сияет. Но, заметив моё лицо, хмурится. – А, ты сказала «хуже». Извини, спасибо сбило меня с толку.

Я вздыхаю и смотрю на одежду, приготовленную для поединка. Её аккуратно сложили на кровати ещё ночью: чёрные эластичные леггинсы, топ, толстовка и кроссовки. Я ждала чего-то более… в духе их семьи. Скажем, красный комбинезон с золотым яблоком.

– Пожалуй, мне стоит одеться, – объявляю.

Аполлон уже готов выйти, но Гермес ещё сильнее разваливается на кровати и ухмыляется:

– Давай. Голые люди меня не смущают.

– Герм, – осекает его Аполлон и кидает в мою сторону виноватый взгляд.

Я сажусь на край кровати, рядом с Гермесом, но остаюсь прямо. Склоняю голову и развязываю полотенце на волосах. Белая махра падает на пол, и влажные пряди рассыпаются, скрывая лицо. Хорошо хоть так – никто не видит, как мне плохо.

Скрип пружин подсказывает: я радовалась слишком рано. Гермес оказывается рядом, небрежный и близкий. И неожиданно мягко заправляет мне волосы за ухо, открывая лицо. Наклоняется, чтобы разглядеть меня как можно внимательнее.

– Эй, Рай, – шепчет. – Ты в порядке?

Я киваю.

– Знаешь, Аполлон всё утро талдычил, что за тебя волнуется, что тебе нужна компания. Что тебя надо подбодрить и поддержать. Доставал меня без конца, честно. В пять утра разбудил…

– Гермес, ты уже донёс мысль, – обрывает его Аполлон, чеканя каждое слово с раздражением. – Продолжай.

– В общем, я ему сказал: ничто не поднимет тебе настроение, ведь впереди бой с Хайдесом. Мы же знаем брата. Боже, я бы не удивился, если он начал бить кулаками раньше, чем ходить, – Гермес задумывается. – Наверняка он сам кулаками раздвинул в матке выход.

– Гермес! – ахает Аполлон.

И всё же, хотя это совсем не похоже на утешение, я… не тревожусь сильнее. Скорее забавляюсь.

– Короче, Рай, – Гермес хлопает в ладоши. – Тебе вломят. Но на острове есть врачи. Не парься.

Я криво улыбаюсь:

– Спасибо. Очень утешило.

Он направляет на меня палец:

– А ты, случайно…

Фраза обрывается. Рука Аполлона хватает Гермеса за ухо и резко дёргает. Тот пищит и возмущается, но всё же встаёт, пока брат тащит его к двери. Однако уходить оба не спешат.

Гермес потирает ухо с оскорблённым видом, а Аполлон берёт слово:

– Хейвен, то, что мой брат хотел сказать…

Тишина. Он не знает, как продолжить.

– Что у меня нет шансов против Хайдеса?

– Да, – морщится Аполлон. Он проводит рукой по своим длинным каштановым волосам. – Но я хочу сказать другое. Ты тренировалась. Каждый день, целый месяц. Этого недостаточно, да. Но это хоть что-то. Я видел, как ты старалась и выкладывалась.

– А, это было её «выложилась»? – вставляет Гермес.

Аполлон игнорирует его. Подходит ближе, опускается передо мной на колени и берёт мои руки в свои. Его зелёные глаза пронзают меня насквозь.

– Есть крошечный шанс, что ты справишься. Держись за него.

– Но он крошечный, – шепчу я и сама себе кажусь ребёнком. Это не та Хейвен, что была прежде. Не я. – Ты сам только что это сказал.

Будто зная, как я люблю его улыбку, он позволяет ямочкам проступить на щеках.

– Не зацикливайся на прилагательном. Думай о том, что шанс есть.

И вдруг я сама называю себя дурой. Он говорит ровно то, что я знала всегда. Это как с метафорой стакана воды. Я никогда не считала его наполовину пустым или наполовину полным. Для меня это всегда был просто стакан с водой. И всё. Есть хоть что-то. И этого должно быть достаточно.

– Поняла. Спасибо, – говорю я искренне. Мне и правда нужно было, чтобы кто-то напомнил: важно не «сколько», а «что».

Аполлон ещё раз сжимает мои руки, потом отпускает. Отступает, не отводя взгляда, и встаёт рядом с братом. Гермес согласно кивает, сам не зная зачем:

– Представь, что я сказал то же самое, ладно?

Мы с Аполлоном переглядываемся с одинаковой усталостью. Потом он открывает дверь и начинает выталкивать Гермеса в коридор. Тот упирается изо всех сил. Когда дверь хлопает, и я остаюсь одна, с эхом его жалоб, я не выдерживаю и смеюсь.

Я всё равно ещё не готова одеться. Надеть спортивный комплект, в котором мне предстоит играть, – значит ускорить бег времени, приблизить час поединка быстрее, чем он должен наступить.

Я поворачиваюсь к террасе, что тянется вдоль всего фасада виллы и соединяет комнаты. Солнце уже заливает Олимп, на небе – ни облачка. Кажется, день идеальный. Я думаю, знает ли вообще Греция, что такое зима и дождь.

Потерявшись в этих абсолютно бесполезных мыслях, я сама не замечаю, как распахиваю дверь и выхожу наружу. Голые ступни касаются холодного камня, и на пару секунд это отвлекает меня, пока я не понимаю: день на самом деле вовсе не прекрасен. Он только выглядит таким, а воздух холоден, и солнце почти не греет.

Я плотнее закутываюсь в халат и смотрю на ленивое перекатывание волн.

– Ошибаешься.

Я едва не подпрыгиваю от испуга. Ладонь прижата к груди, другая – ко рту, чтобы не заорать. Хайдес сидит прямо на парапете террасы. На нём только чёрные спортивные штаны. В руках белая кружка с горкой взбитых сливок.

– Ты меня до смерти напугал, – срываюсь я.

Он игнорирует.

– Так простудишься. Тебе надо внутрь. Или хотя бы укутаться.

– Сказал тот, кто сам с голым торсом.

Его взгляд цепляется за меня, кадык дёргается – и он отводит глаза.

– Мне не холодно.

– И мне, – поспешно парирую я.

– Врёшь.

– Неправда.

– Я тебя знаю.

– Ладно, мёрзну, – сдаюсь.

Я сама удивлена, что так легко уступила. Наверное, я слишком устала, чтобы продолжать бодаться. Хочется просто отдать ему его вечную правоту и уйти.

Но Хайдес смотрит куда-то поверх моего плеча, и лицо у него напряжённое.

– Никаких подарочков здесь, да?

Я моргаю. Не знаю, что ответить. Хотя, по идее, и сюда могли прийти записки – ведь незнакомец объявился даже во время Зимнего бала.

– Ага, – соглашаюсь наконец. – Хотя розы были совсем не плохи.

Уголок его губ приподнимается в наглой усмешке.

– Это были мои розы, – шепчет он. – Их дарил я. Незнакомец с записками тут ни при чём.

Я таращу глаза. На его лице ищу хоть тень шутки.

– Но я получала их каждый день, целую неделю… – бормочу. – Это ты их оставлял?

Он кивает.

– На рассвете, каждое утро. Мне становилось легче. Словами я был вынужден ранить тебя, но жестами мог хоть чуть-чуть загладить. Насколько умел. – Он кривит губы. – Хотя вышло хреново, раз ты решила, что это тот таинственный поклонник из планетария.

Я не знаю, что сказать. Хочу броситься к нему, обнять, поцеловать. Хайдес, похоже, думает о том же: встаёт, ставит кружку на парапет и идёт ко мне. И ещё до того, как спросить «зачем», я уже читаю ответ на его лице. Чистая боль. Боль, смешанная с сожалением, с глубочайшим раскаянием, какое я когда-либо видела.

«Мне она не нужна. Оставь её себе. Делай что хочешь. Похоже, она коллекционирует нас, как марки».