Текст книги "Сошествие в Аид (ЛП)"

Автор книги: Хейзел Райли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 32 страниц)

– Поверь, тебе лучше не знать, – отрезает Перси.

Я отступаю назад, пока не упираюсь спиной в ствол дерева. Всего несколько минут назад я была в той же позе, целуясь с Хайдесом. А теперь передо мной стоит человек, которого я считала другом, и понимаю: он всем нам лгал. Я не знаю, кто он и что ему нужно.

– Ты меня боишься, Хейвен? – спрашивает он, склонив голову набок и выгнув бровь. – А зря. Я милый. Гораздо милее Хайдеса и его семейки психов. Конечно, я тоже могу психануть, но ты ведь никогда не заставишь меня злиться.

Он подходит слишком близко, и мне некуда отступать. Поэтому я делаю единственное, что умею: притворяюсь сильной.

– Я не боюсь тебя. Я только пытаюсь понять, кто ты.

Он усмехается.

– Кто я? Я Перси. Разве непонятно?

Он издевается. И получает удовольствие.

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Знаешь, почему я в шоке. Убери с лица эту самодовольную ухмылку.

Перси нахмуривается и делает шаг ближе.

– Да с чего ты так завелась? Ну солгал я про цвет глаз – и что? Это что, преступление?

– Ты солгал не только в этом, – шиплю я.

Говорю это с такой уверенностью, что в его взгляде что-то дрогнуло. Перси упирается рукой в ствол над моей головой и наклоняется вперёд.

– Могу заверить, цвет моих волос натуральный, если вдруг сомневаешься.

Я фыркаю. Моя тревога сменяется раздражением. Кажется, ответов от него я так и не получу.

– Ты был тем парнем из планетария. Тем, кто оставлял записки с загадками у моего порога. И тем же самым, кто явился на бал в Греции.

Перси открывает рот, но слова не выходят. Он только таращится на меня, растерянный.

– О чём, чёрт возьми, ты вообще?

– Ты всё прекрасно знаешь. Это ты посылал мне странные предупреждения. Это ты едва не задушил меня в планетарии на западном крыле Йеля. Это ты появился в Афинах, на вилле Лайвли.

Перси кривит губы.

– Ты рехнулась? Я даже не знал, что в Йеле есть планетарий. И какое ещё «в Грецию»? Я точно помню, что всё это время был в Штатах.

– У тебя есть доказательства? – выпаливаю я.

Его это забавляет. Он хмыкает и качает головой.

– Хейвен, ты слишком милая, чтобы я захотел тебя душить. Я бы никогда не причинил тебе вреда.

У меня нет слов. Я не привыкла видеть Перси таким наглым.

– Пока ты не покажешь хоть одно доказательство…

Я обрываю фразу. Тело цепенеет, словно меня пронзил ток. Голос Перси доносится издалека, слова я уже не разбираю.

Он не врёт. Это не он – тот человек с записками, предупреждениями, из планетария и с бала. Но именно о нём пытались меня предостеречь. Это он. Я уверена.

Одна из записок советовала не доверять тем, кто следует правилам, и доверять тем, кто их нарушает. Лайвли славятся тем, что правила попирают. Перси, напротив, всегда казался правильным. Но на самом деле он не до конца честен. История с глазами – лишь мелочь. Он скрывает куда больше. И я почти уверена: Лиззи на самом деле зовут Элизабет. Та самая Лиззи, что пару вечеров назад была среди Лайвли.

Когда я снова фокусирую взгляд, он уже прикусывает губу, сдерживая улыбку.

– Вижу, ты наконец поняла.

Я резко хватаю его за ворот.

– Значит, ты всё-таки врёшь. И много о чём.

Перси переводит взгляд с моей руки на моё лицо. Его чёрные глаза светятся насмешкой.

– Ты такая забавная, Хейвен. Даже жаль было наблюдать, как ты тратишь время на этого идиота Хайдеса Лайвли.

Я отдёргиваю руку, но он перехватывает её на полпути. Держит неожиданно бережно, разворачивая ладонь, будто рассматривает её.

– Записки писал не я. Потому что они предупреждали тебя обо мне. И ещё – я знаю, кто их писал. Знаю эту личность. Когда закончу с тобой, отправлюсь и покончу с ней.

– Кто это? Как зовут? Она учится здесь?

Он запрокидывает голову и разражается громким смехом. Я пользуюсь моментом и вырываюсь. Скрещиваю руки на груди, жду, пока он отсмеётся. Рядом звучит гитара – Аполлон играет что-то незнакомое, и все слушают только его. Даже Лайвли. Никто не смотрит на нас. Мне хочется уйти и дождаться моей Drops of Jupiter, но я слишком жажду ответов.

– Я не могу сказать, кто это, – произносит он, отдышавшись. Щёки его раскраснелись. – Но скоро сама узнаешь. Могу сказать лишь одно…

– Что именно?

Он почти прижимается ко мне животом, и меня охватывает паника.

– Ты в опасности, Хейвен. Ты влипла в такую кашу, что я и представить не могу, как ты выберешься. И знаешь, что хуже всего? Что бояться тебе надо не меня, а самих Лайвли.

Я сжимаю зубы. Первым порывом хочется послать его к чёрту. Какая-то часть меня привязалась к этим пятерым, и я ненавижу, когда на них гонят.

– По-моему, именно ты тут псих ненормальный. – Я упираюсь ладонями ему в грудь и пытаюсь оттолкнуть, но без толку. – Отойди.

Его настроение меняется мгновенно. Он делает шаг назад, но перехватывает мой запястье слишком крепко.

– Они придут за тобой, Хейвен. Для них ты – золотое яблоко. Я твой шанс уйти. Но ты должна довериться мне и никогда больше не разговаривать с Лайвли.

Золотое яблоко? Я дёргаюсь, освобождаюсь, но Перси тут же хватает меня за обе руки. На этот раз он выглядит встревоженным; после всей своей бравады в нём появляется страх, что я не поверю.

– Я серьёзно. Ты должна меня послушать.

– Я тебя выслушала и решила, что ты несешь полный бред, – выпаливаю. – Больше ничего слышать не хочу. Отстань и проваливай.

Перси делает шаг ближе:

– Ты не можешь быть с ними. Ты даже не понимаешь, что…

– Она уже сказала тебе отстать словами, – прерывает другой голос из темноты. – Я повторю руками. У тебя три секунды.

Из тени выходит Хайдес, и свет от ёлочных гирлянд полностью выхватывает его фигуру. Ярость искажает его лицо, придавая черты чего-то по-настоящему адского. Его правая рука дёргается – знакомый нервный тик, и мне страшно подумать, что вот-вот это обернётся кулаками, пущенными в ход против Перси.

– Отпусти, – повторяю я, растягивая каждую букву.

Перси облизывает губы и всё-таки подчиняется. Поднимает руки вверх, а взгляд метается от меня к Хайдесу и обратно.

– А чего ты так бесишься? Ты же сам на днях трахнул Лиззи в двух шагах от Хейвен. Тебе бы голову проверить, Хайдес.

На это трудно возразить. Но сейчас не момент срываться на Хайдеса. Потому что, как ни странно, именно ему я сейчас доверяю больше.

Он в несколько шагов оказывается передо мной, заслоняя меня от Перси. Но не бьёт.

– Убирайся. Просто убирайся.

Перси тяжело вздыхает и пожимает плечами. Кивает мне, поднимая руку в лёгком салюте:

– Увидимся, Хейвен. Спокойной ночи.

Мы молча смотрим ему вслед, пока он не исчезает из виду. Тогда Хайдес поворачивается ко мне, и кажется, у нас на лицах одинаковое выражение недоумения.

– В порядке?

Я киваю. Но внутри всё дрожит. Перси – сосед по комнате моего брата. Перси всё равно будет рядом. А то, что он сказал… Я не поняла ничего, но это оставило липкое беспокойство внутри. Тот парень из Греции уверял, что не хотел причинить мне зла. И он, и Перси твердили одно: доверяй именно им.

– Провожу тебя в комнату, – нарушает тишину Хайдес. Голос у него холодный, но в интонации – намёк на заботу. Наверное, выгляжу и правда испуганной.

Я готова сказать, что справлюсь сама, но в этот момент во дворе раздаются первые аккорды Drops of Jupiter. Я застываю на месте, не в силах отвести глаз от Аполлона. У меня не было стопроцентной уверенности, но теперь сомнений нет – он действительно играет её.

– Хейвен? Идём? – Хайдес стоит рядом, глядя на брата с каменным лицом.

– Сначала дослушаю.

Он не спорит. Стоит рядом – жёсткий, напряжённый, но не двигается. Мне всё равно. Я не свожу глаз с Аполлона. Для того, кто утверждает, что играет «на слух», он чертовски хорош. Потом замечаю у его ног телефон с подсвеченным экраном. И понимаю: он тайком подсматривает ноты.

Я чувствую взгляд Хайдеса, но не отвечаю. Потому что Аполлон поднимает голову и сразу находит меня глазами. Сбивается на одной ноте, и все слышат – но никому не важно. Он слишком красив в этот момент: волосы обрамляют лицо, пальцы ловко перебирают струны, и даже если бы он перестал играть, люди продолжали бы сидеть и просто смотреть на него.

В финале я шепчу беззвучное «спасибо». Он кивает и одаривает меня улыбкой с ямочками.

Справа раздаётся нарочитое покашливание.

– Ну так себе сыграл. Можно было принять за любую песню.

Я прячу улыбку и не ведусь. Прохожу мимо, направляясь к ближайшему входу в Йель. Хайдес тут же догоняет:

– Я знаю дорогу.

– Перси может подкараулить, если ты будешь одна.

– Аполлон тренирует меня. Я вполне могу врезать кулаком.

Он молчит. Наверное, задет за живое.

– Судя по твоим обнимашкам, тренировки идут неважно, – бормочет спустя пару секунд.

Мне хочется встряхнуть его до одури. Перси был прав: ему стоит примириться со своим же мозгом. Хайдес намеренно держит меня на расстоянии, а потом вдруг становится мягче – и я снова строю иллюзии, которые он тут же рушит.

Он смотрит на меня с видом победителя. Жестом указывает на коридор впереди. Я шиплю ругательство, достаточно громко, чтобы он услышал, и ускоряю шаг. Чем быстрее доберусь до комнаты, тем быстрее уйдёт с глаз этот самодовольный тип.

– Ты какая-то нервная, – насмешливо замечает он, легко удерживая мой темп.

– В полном порядке. – Он смеётся над моей ложью, и от его хриплого смеха у меня в груди что-то сжимается.

И тут меня осеняет.

– А почему ты не спросил, о чём мы говорили с Перси?

Смех обрывается. Между нами повисает тишина, только шум студентов вокруг.

– Потому что я всё слышал, – признаётся он.

Я резко оборачиваюсь. Хайдес тут же отводит взгляд.

– Ты подслушивал? – я так поражена, что даже сбиваюсь с дороги. Он хватает меня за локоть и разворачивает на нужный поворот.

– Да.

Отпускает и идёт вперёд.

– И ты думаешь, что я оставлю это без объяснений?

– Конечно, нет. Ты же у нас великая заноза в заднице. – Он бросает на меня косой взгляд, видя, что я жду продолжения. Поднимает бровь. – Но, если ты рассчитываешь, что скажу больше – забудь.

Мне приходится почти бежать, чтобы не отставать.

– Зачем ты шпионил?

– Не твоё дело.

– Зато разговор с Перси – твоё?

– Именно.

Он говорит так спокойно и уверенно, что у меня руки чешутся показать ему парочку приёмов, которым меня учил Аполлон. Но мы уже дошли до моего общежития. До самой двери в комнату, которую я делю с Джек.

Взгляд Хайдеса падает вниз, и он хмурится.

– И кто тебе это подарил?

Я опускаю глаза. Роза. Я так и оставила её у порога, с запиской со своим именем. Хайдес присел на одно колено, вертит стебель между пальцами.

– Не знаю, – бормочу, смущённо. – Каждое утро кто-то оставляет тут розу. Думаю, это тот же парень с записками.

Он криво усмехается:

– Влюбился в тебя? Теперь шлёт предупреждения, а в придачу – красные розы?

Я пожимаю плечами, не развивая тему. Разбираться в психологии этого чокнутого дружка Перси у меня нет ни сил, ни желания. Тем более что сейчас у меня проблема поглобальнее.

Хайдес это замечает – смотрит на меня в замешательстве:

– Хейвен?

Запрокидываю голову и зажмуриваюсь, глухо стону:

– На этих штанах нет карманов.

Хайдес глядит на меня, как на сумасшедшую:

– И что? В следующий раз смотри, что покупаешь…

Я прыскаю.

– Нет, проблема в другом: если карманов нет, то, где мои ключи?

Он застывает с приоткрытым ртом. Потом его взгляд тщательно скользит по мне – задерживаясь явно дольше, чем следует, будто он и правда надеется найти какой-то потайной кармашек. Ничего не комментирует. Просто стучит в дверь – вдруг Джек внутри и откроет. Двери общежитий Йеля устроены так, что, как только их прикрыл, даже без оборота ключа снаружи не открыть.

– Ну твоя вредная подружка же, наверное, там?

– Понятия не имею. Они с Ньютом сцепились, и она ушла. Куда – не знаю.

Хайдес настойчиво колотит дальше:

– Достань телефон, позвони ей.

– Я же сказала: карманов нет. Ни ключей, ни телефона с собой.

Я тянусь вперёд и, неуверенно, перехватываю его руку, всё ещё стучащую по дереву. Опускаю её ему к бедру, губы сжаты в тонкую линию. Он не возражает и сдаётся.

– Буду ждать, – объявляю.

Хайдес оглядывается:

– А если она не вернётся?

– Рано или поздно вернётся спать.

– А если поздно? Что ты тут одна собираешься делать до ночи?

Он переживает или просто нагнетает? Я массирую виски под его пристальным взглядом:

– Тогда попрошу Ньюта пустить меня к себе.

– Он же делит комнату с Лиамом? – уточняет. – И с Перси?

Киваю.

Его кадык резко дёргается, ладонь снова сжимается в кулак – теперь, кажется, уже не для стука.

– Исключено. Туда ты не пойдёшь.

Я закатываю глаза и поворачиваюсь к выходу в сад – поискать брата. Или Лиама. Ну ладно, лучше бы всё-таки брата. Хайдес возникает передо мной как проклятие – настолько быстро, что я врезаюсь ему в грудь, а его ладони ложатся мне на талию, выравнивая.

– Переночуешь у нас, – шепчет он, будто даже не хочет, чтобы я это расслышала.

Я прикусываю губу. Не хочу ответить сгоряча. В конце концов, там ещё Гермес и Аполлон. Мы не будем одни. И в одну кровать я с ним не лягу.

Он, уверенный, что загнал меня в угол, ухмыляется:

– Но учти: у меня одного двуспальная кровать.

– Значит, я с Аполлоном потеснюсь на его, – парирую.

Улыбка умирает. Он снова натягивает на себя маску равнодушия, пожимает плечами:

– Как хочешь. Пошли.

Две болтающие в коридоре девчонки провожают нас взглядами – и я уверена, что им на меня плевать. И их можно понять: рядом с Хайдесом Лайвли даже если и будет идти Господь Бог, смотреть всё равно будут на Хайдеса.

Он нарочно сбавляет шаг, будто давая им ещё пару секунд полюбоваться. Я раздражённо смещаюсь так, чтобы первой в поле зрения оказалась я, а не он. Хайдес усмехается; чтобы сохранить вид взрослой и ни капли не инфантильной, я показываю ему средний палец.

Между нами, уже не так холодно. Мы как будто откатились к состоянию «до поцелуя», «до опасной близости». Шаг назад – да. Я бы предпочла шаг вперёд в постель, но и так сойдёт. Пусть.

Йель гудит рождественской тусовкой. Мы растворяемся в толпе у парадного входа и сворачиваем в крыло общежитий Лайвли. Там хаос ещё плотнее – народу больше, чем у нас. Хайдес цепляет крючком указательного пальца мои джинсы и тянет к себе, прокладывая дорогу. Хотя в этом нет нужды: Лайвли разводит толпу, как Моисей воды.

Я держу голову опущенной, пока не вижу, как дверь распахивается. Проскальзываю внутрь и выдыхаю с облегчением. Но когда она закрывается, и я оглядываюсь, сердце подпрыгивает к горлу.

Гермеса и Аполлона нет. Мы одни. И неизвестно – надолго ли.

Хайдес, будто ничего особенного, вешает ключ на крючок и принимается расстёгивать оставшиеся на рубашке пуговицы. Проходит мимо, стягивая рукава, и ткань с шелестом падает на пол, открывая моему взгляду широченную спину. И хотя он стоит ко мне вполоборота, я прекрасно вижу его руки, замирающие на поясе. Вслед за этим – треск молнии.

Глотка пересыхает. И, кажется, отопление тут выкручено как в аду.

Хлопок двери возвращает меня в реальность. Скашиваю взгляд на диван и морщусь. Я уже как-то раз на нём спала – и потом два дня ныла спина.

Делаю три быстрых шага и влетаю в комнату Хайдеса. Он стоит у шкафа в одних спортивных штанах, спущенных на бёдра так низко, что видна V-линия.

– Ты ещё что хочешь?

Многое, что вслух не скажешь. Я глубоко вздыхаю:

– Я не хочу на диван. Он неудобный.

Он довольно щурится:

– Знаю. И я туда не пойду, чтобы уступить тебе кровать.

Я скрещиваю руки и облокачиваюсь о косяк:

– Намекаешь, что спать будем вместе, на твоей двуспалке? – подтруниваю.

Хайдес закрывает створку, пересекает комнату и опускается на покрывало:

– Разве ты не собиралась забиться к Аполлону в его детскую койку?

Я беззаботно пожимаю плечами, надеясь, что моя «пофигистка» выглядит убедительно:

– Окей. Тогда пойду к нему. Как думаешь, стырить у него футболку, чтобы было удобнее спать?

Я только поворачиваюсь – и на меня обрушивается чьё-то молчаливое, но бурное присутствие. Свежий аромат Хайдеса обдаёт лицо, и через пять секунд я уже зажата между стеной и его обнажённым прессом. Глаза у него сузились, дыхание идёт через нос, ладонь у моего затылка. Пальцы ловят одну из косичек и начинают перебирать.

– Хейвен, одну вещь ты должна знать… – шепчет. – На людях я обязан держаться от тебя подальше и не показывать ни малейшей привязанности. Но когда мы одни… – он делает паузу и облизывает губу, – нет предела тому, что мы можем делать.

Лёд пробегает по позвоночнику.

– Нет предела?

Вторая рука, свободная от моих волос, ложится мне на бок. Подушечки пальцев ныряют под свитер и замирают, отстукивая по коже нетерпеливый ритм.

– И если ты думаешь, что я позволю тебе спать, прижавшись к моему братцу, в его кровати, да ещё в его вещах, – ты ошибаешься, маленькая бестия.

– А я могу и без вещей. Только майку надену.

Он сжимает мою талию ещё сильнее, пальцы впиваются в кожу, и он прижимается ко мне плотнее.

– Хейвен.

С тем бесшабашным мужеством, которое есть у тех, кто не боится выставить себя дурой (то есть у меня), беру его лицо в ладони и приподнимаюсь на носки:

– Понимаешь, почему я не сдамся? Да, ты можешь вести себя как последний урод, сколько влезет, но важны моменты вот такие. Когда ты смотришь на меня так, будто я самое красивое, что видел.

У Хайдеса сжимаются веки – чистая мука на лице.

– Ты не представляешь, как трудно было в последние дни смотреть на тебя так, будто ты для меня никто. Но, Хейвен, если я позволю себе бросать на тебя такие взгляды наедине, они заберут тебя у меня. Они сделают тебе больно.

– Я понимаю.

Он распахивает глаза, не веря:

– Что?

– Понимаю, но не принимаю те решения, что ты принял. Без разговора со мной. И, главное, твои способы были… отвратительны.

– Такими и останутся, Хейвен, потому что я не передумал, – заявляет он. Кладёт ладони на мои руки, слишком коротко поглаживает по тыльной стороне – и отступает.

Дышать снова получается ровно – и всё равно хочется, чтобы он больше не отходил.

– Через несколько дней мы летим в Афины, – продолжает он уже отстранённо. – Сыграем в этот чёртов игру Афины, боксерский матч. А потом ты сядешь на первый же рейс обратно в Штаты и сделаешь вид, что никогда нас не знала.

Он кладёт телефон на тумбочку и ложится на бок, лицом к окну.

Я не решаюсь пошевелиться. Даже если бы хотела – не смогла бы. После всего, что только что было, как лечь к нему в кровать и провести ночь рядом? Всю жизнь считала себя упрямой и несгибаемой, но этот мальчик заставляет сомневаться, что такое упрямство на самом деле.

Медленно сползаю на пол и сажусь, прислонившись спиной к стене. Смотрю на Хайдеса и думаю: а вдруг он на самом деле не спит и изо всех сил держится, чтобы не подойти и не поцеловать меня? Всё идёт не так. Мы должны были бы поссориться – и поцеловаться. А не поссориться и разойтись по углам. Если он меня хочет – должен бороться. А я знаю, что хочет.

Хуже всего то, что из-за этого у меня только сильнее чешутся руки добраться до тайны его семьи. Почему Кронос и Рея Лайвли такие опасные?

Голова откидывается о стену, я вздыхаю. Клонит в сон, и, глядишь, закончу на диване – как ни сопротивлялась.

И тут на тумбочке вспыхивает экран телефона Хайдеса – пришло уведомление. Не важно, сообщение это или нет, меня поражает цвет отсвета, который расползается по тёмному потолку: смесь оранжевого и розового.

Скидываю обувь и поднимаюсь. На цыпочках подхожу к тумбочке и тянусь к телефону Хайдеса – чисто из любопытства.

Выдыхаю прерывисто. В глазах щиплет, я прикрываю рот ладонями, чтобы не издать ни звука. Обои у него – это я. Я, на кромке моря, в Греции, на фоне рассвета. Наверное, одна из тех фотографий, для которых он просил меня позировать. Я у него стою на заставке. Я.

Смотрю на чёрные волосы Хайдеса, рассыпавшиеся по подушке. Похоже, он дремлет, поэтому осторожно пятюсь к выходу.

И в этот момент мне уже всё равно, что спать придётся на том неудобном диване. Я улыбаюсь во весь рот. Да, я, может, и наивная, потому что Хайдес сделал выбор и не собирается уступать – но… Мне достаточно знать, что мы дорожим друг другом одинаково. Разберёмся.

– …честно, молодец, – доносится приглушённый голос Гермеса с той стороны. В замке поворачивается ключ. – У Хайдеса есть свой блог на Tumblr, а ты можешь открыть YouTube-канал и заливать, как играешь. Лучше голым по пояс – лайков больше. Всем известно, что объективация…

Гермес смотрит на меня, хмурясь. Аполлон у него за спиной явно рад, что кто-то оборвал монолог брата.

– Piccolo Paradiso, ты чего тут?

– Меня заперли снаружи.

Они переглядываются.

– И где ты думаешь спать? – уточняет Аполлон. – У Хайдеса единственного двуспальная кровать.

Показываю на диван.

– Ну… если мы плотненько прижмёмся… – протягивает Гермес, и в голубых глазах вспыхивает бесёнок. – Можем уместиться у меня. Но у меня правило, Хейвен: спим голышом.

Я тихо смеюсь: какая бы красивая ни была эта зараза и как бы ни звучал у него голос, его наглость смешит. Аполлон щёлкает брата по затылку:

– Прекрати. Оставь её в покое.

Гермес недовольно потирает ушибленное место, корчит рожу:

– Что такое? Хочешь, чтобы она спала с тобой, Аполлон?

Аполлон не клюёт на провокацию. Проходит к маленькому кухонному уголку и наливает воду в зелёный стакан.

– Аполлон сказал, что тебе очень идут косички, – не унимается Гермес.

У Аполлона дрожит рука, и струя воды проливается мимо стакана на пол. Он распахивает глаза – не верит, что брат сдал его так подло:

– Герм!

Я усаживаюсь на диван; неловко. Гермес способен смутить даже табурет, не то, что живого человека. И он не закончил. Он плюхается рядом – слишком близко – и обнимает меня за плечи.

– Не волнуйся, это был просто комплимент. Я и похлеще про тебя говорил. Правда, Аполлон? – кидает он, но ответа не дожидается. – Например, в ночь на Хэллоуин. При свидетелях – у Афродиты и Хайдеса – я сказал, что в том платье я бы тебя взял под любым углом…

– Гермес! – взвизгиваю, слишком поздно вспоминая, что за стеной спит Хайдес.

Гермес встряхивает золотые кудри:

– Естественно, сначала я бы спросил согласие. Потом поставил бы тебя…

Пластиковая бутылка с водой прилетает ему точно в лицо. Я даже не оборачиваюсь, чтобы понять – это был Аполлон. За раздражением на бесстыжее веселье Гермеса явно прячется и его собственная улыбка.

– Хватит. – Он бросает брату последний предупреждающий взгляд и уходит в ванную.

Гермес фыркает и оседает на меня, укладывая голову мне на плечо. От нежности я запускаю пальцы в его волосы и начинаю массировать кожу головы. Он довольно постанывает. Я раньше никогда не замечала – может, потому что не были так близко, – но от него пахнет клубникой.

– И вообще, когда Хайдес услышал эту фразу, он вырвал у меня стакан и раскрошил его об пол.

Я замираю. Тогда, между нами, с ним не было ничего глубокого. Мы и общались-то с трудом, хоть и часто оказывались рядом. Тем более в ночь на Хэллоуин – это был первый раз, когда мы после почти месячного молчания нормально поговорили.

– Я знаю, что всё плохо… – шепчет Гермес. Он наклоняет голову ко мне и смотрит мягко. – И, честно, дальше будет, наверное, ещё хуже, Хейвен.

– Спасибо, – фыркаю.

– Но, – выделяет он слово и щёлкает меня по косичке, – ты крепкая. И ты – лучшее, что могло с ним случиться. Дива – как и он, в играх – не хуже его, гордая, упрямая, красивая и отчаянная.

– Разве не противоположности притягиваются? – вырывается у меня.

Гермес выпрямляется, чтобы разглядеть меня получше:

– Эта поговорка – полная чушь. Противоположности делают прекрасным дружбу, а любят так, как умеют любить единицы, – похожие.

Мы какое-то время просто смотрим друг на друга. Я обдумываю, он ждёт, когда я соглашусь.

В итоге – как всегда – говорит он:

– Наверное. Я просто пытаюсь тебя утешить. – Он показывает язык.

Я хватаю подушку и шлёпаю его – он хохочет. Отнимает подушку, бросает на пол и дёргает обе мои косички.

– Piccolo Paradiso, бери мою кровать, – успокаивает он. Вскакивает и потягивается, как кот. – А я лягу на диван.

– Но…

Он резко оборачивается, прибивая меня взглядом к месту:

– Никаких «но». Неси свою упрямую попку в мою комнату.

Глава 36

Последняя игра

Скрытый во тьме, Аид для греков – бог грозный и страшный, но не злой.

– Не знаю, делает тебя весь этот пот сексуальной или отвратительной, – замечает Гермес, сидя на коврике для йоги и делая всё, что угодно, только не йогу.

Тыльной стороной ладони вытираю мокрый лоб, откидывая прядки, вырвавшиеся из хвоста и прилипшие к коже. Я бы сказала – отвратительной, но Гермес смотрит так, будто я и правда секси.

Аполлон бьёт по боксёрскому мешку.

– С этим мы закончили.

– В каком смысле?

Он едва улыбается:

– Месяц как ты лупишь мешок. До поединка с Хайдесом три дня – пора выйти против кого-то живого. Например, меня.

Гермес таращит глаза, потягивая кофе… прямо из кофеварки. Сегодня он заявился на полчаса позже начала тренировки с ковриком для йоги и дымящейся туркой в руках. Пока что успел лишь стереть лак с ногтей и намазать руки клубничным кремом. У него тут день спа.

– Я не могу выйти против тебя, – выпаливаю. Пятюсь, будто это поможет.

Аполлон раскрывает руки и идёт ко мне:

– Почему? Боишься, что тебе больно сделают? Обещаю, буду бережным.

Закатываю глаза – он тихо смеётся.

– Я не чувствую себя достаточно сильной. И не хочу бить тебя, Аполлон.

Стоит ему понять, что я боюсь причинить ему боль (хотя мы оба знаем, насколько это маловероятно), как взгляд у него становиться мягче, а щёки заливает румянец. Долго в глаза он всё ещё не может смотреть – больше пяти секунд даются с трудом, но прогресс есть.

– Хейвен…

Я снова качаю головой и отступаю:

– Нет. Не хочу тебя бить.

На этот раз он делает один шаг – и хватает меня за плечи. Тёплые ладони на мокрой коже заставляют меня дёрнуться – боюсь, ему неприятно. Пытаюсь вывернуться, но Аполлон крепче сжимает и тянет ближе:

– Хейвен, обещаю: ты мне не сделаешь больно, – говорит игриво и очень нежно.

– Эй, вы там долго, или начнёте уже лупить друг друга? – орёт с конца зала Гермес.

Аполлон кивает мне – в центр. Вздыхаю обречённо и иду навстречу аплодисментам и завыванию Гермеса. Тот затыкается только затем, чтобы кинуть брату пару перчаток.

– Сейчас попробую тебя ударить, – предупреждает Аполлон, затягивая липучки. – Я научил тебя всем своим способам блокировать и предвидеть. Примени на мне, ладно?

Киваю, хотя именно в этот момент не помню ни единого. И тут же взрывается знакомое интро – Eye of the Tiger. Я даже не оборачиваюсь: понятно, кто. Гермес держит переносную колонку и врубил песню на неприличной громкости.

Аполлон жестом велит не реагировать – кое-как держусь.

Встаю в стойку и жду. Его первую атаку я угадываю сразу: левую ногу вывел, плечо с противоположной стороны едва дрогнуло. Правый кулак Аполлона выстреливает слишком быстро, чтобы уйти, – ловлю его на блок. От удара меня отшатывает на пару сантиметров, но не больно.

Опускаю руки – у Аполлона глаза сияют довольством.

– Видела? Ещё раз.

Вторая попытка – финт. Знаю: он двое суток гонял меня распознавать и разыгрывать финты. Не просто читаю и ускользаю – решаюсь ответить. Проворачиваюсь, спиной упираясь ему в спину, и бью локтем, заставляя согнуться. Проскакиваю по инерции мимо, цепляю шею, следя, чтобы не пережать.

– Удивился? – шепчу, очень довольная.

Лица его не вижу. Но ладонь накрывает мою и мягко гладит по косточкам.

– Нисколько. Я знаю, на что ты способна. – Цокает языком. – Но в боксе локти нельзя. Это было жульничество.

– Вы всегда жульничаете. У вас же на этом все игры держатся?

Глаза вспыхивают одобрением.

– Отличный ход, Хейвен.

И я допускаю грубую ошибку – позволяю себя отвлечь его добротой. Аполлон переворачивает расклад за секунду: делает рычаг на моих руках и поднимает меня, крепко удерживая. Когда снова ставит на пол, его ладони уже на моём корпусе: одна поднимается к горлу, обхватывая его, другая сползает на обнажённый живот. Из такого захвата я легко бы вышла, но всё произошло так быстро, и Аполлон так смело пошёл вперёд, что я застываю.

Дышать нечем. Грудь ходит часто-часто – стыдно, потому что с его роста вид отлично.

– Удивилась? – возвращает вопрос с вызовом.

– Ещё как, – признаю. – Я не знаю, на что ты способен.

Чувствую, как он наклоняется, тёплое дыхание врезается в ямочку у ключицы:

– И лучше, чтобы ты так и не узнала. А пока – не опускай блок. Даже если соперник чертовски обаятелен или льстит.

– Это ты у нас льстец или обаятельный?

Он размыкает хват и я оборачиваюсь. На лице – улыбка, но голову он склоняет к полу:

– А если я и то, и другое?

– Вау, – откликается Гермес с пончиком, присыпанным сахарной пудрой, зависшим в воздухе. Даже не хочу знать, откуда он его достал. – Напряжение зашкаливает. Зал пропитан запахом гормонов.

Аполлон заливается бордовым и спешит к скамье, где лежит его сумка. Достаёт бутылку и отворачивается, делая длинные глотки. Его стеснение никогда не перестанет меня умилять.

Гермес наблюдает, довольный, что вывел брата из равновесия:

– Было бы эпично, если на этот раз девушку у Хайдеса увёл бы ты. Как он Минту.

– Герм, – одёргиваю.

Он жует с открытым ртом, давая мне полюбоваться, как зубы перемалывают сахарную корочку:

– Слишком бестактно?

– Да, – отрезаю.

Он кивает сам себе и пару секунд жуёт молча – но я уже знаю, что продолжение будет. Точно: запихивает остаток пончика в рот, стряхивает с ладоней сахарную пудру.

– Тогда было бы эпично, если бы я увёл девушку сразу у обоих. Маленький Рай, как тебе идея? Я тебе нравлюсь?

Аполлон уже допил всю воду, которая ему вовсе не была нужна. Скрестив руки, смотрит на брата с мрачным терпением. Я, несмотря ни на что, хихикаю:

– Гермес, ты правда секси.

Он несколько раз быстро дёргает бровями, облизывает нижнюю губу.

– Все знаем пословицу: когда два брата грызутся – третий кайфует. И в данном случае слово «кайфует»…

– Объясни, почему ты вечно сексуально фрустрирован? – перебиваю его, искренне любопытно услышать ответ.

Вдруг настроение у него меняется. Лицо делается как у невинного ребёнка – контраст к тому сальным намёкам, что звучали пять секунд назад:

– Вообще-то я очень романтичный парень.

Я едва не смеюсь.

– Ты?

– Как-то на День святого Валентина я заказал у Аполлона тортик в форме сердца для одной девушки. Он был прекрасен, одна из твоих лучших работ.

Аполлон выглядит не в восторге:

– Да уж, спасибо.

– Милый поступок, – осторожно замечаю, но держу оборону.

Гермес пожимает плечами:

– Ага. Сверху я положил записку: «И это не единственный орган, который я хотел бы получить от тебя этой ночью».

Я застываю с открытым ртом. Ищу поддержки у Аполлона – тот чешет затылок с видом человека, который, увы, подтверждает эту историю.

Кажется, я уже неплохо знаю Гермеса. И вообще Лайвли. Может, Афродита и Афина для меня всё ещё остаются в тени – но это логично: Афина ненавидит меня с первой встречи, а её истерики приходилось тушить Афродите, вот та и держалась в стороне.