Текст книги "Сошествие в Аид (ЛП)"

Автор книги: Хейзел Райли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 32 страниц)

– Хейвен…

– Я сказала: в порядке! – огрызаюсь. Бью раз – так сильно, что даже я понимаю: получилось неплохо на этот раз. – Я отлично себя чувствую. Прекрасно, Аполлон!

Он отходит чуть в сторону и шумно выдыхает.

– Ну… ладно.

Я врезаю по мешку ещё дважды, серия ударов подряд.

– Почему я должна себя плохо чувствовать? Потому что какой-то тупой самец не хочет больше иметь со мной дело? – Ещё удар. Мешок качается, Аполлон его перехватывает. – Мне всё равно.

Я делаю несколько глубоких вдохов. Мне уже жарко. Я смотрю на грубый материал мешка, в боевой стойке, готовая пустить в ход связку ударов – такие я много раз видела у Хайдеса.

И тут снова вижу перед глазами, как он кидает мне ту самую купюру в сто долларов.

Жар ярости обжигает вены. Я бросаюсь вперёд. Удары сыплются один за другим, в бешенстве, будто от них зависит моя жизнь. Мне мало. Я хочу сорвать перчатки и бить голыми руками, как он. Впервые понимаю, зачем Хайдес так делает. Он хочет боли. Боли вместе с яростью. Чтобы боль отвлекала от той самой ярости, что заставляет его бить так сильно.

– Хейвен, – зовёт Аполлон, и в его хриплом голосе слышится тревога.

– Почему я должна страдать только потому, что переспала с парнем, который наутро сунул мне деньги за «оказанные услуги»? – кричу я, задыхаясь.

Мышцы рук горят. Я уже не в силах их поднять. Но и не нужно – Аполлон удерживает мешок и встаёт между ним и мной. Его глаза сверкают чем-то странным.

– Что сделал мой брат? – шепчет он.

Лоб в поту. Я бы сняла худи, но в перчатках молнию не расстегнуть. Я отворачиваюсь, чтобы он не видел, как блестят мои глаза.

– Ничего. Прости, не должна была…

Аполлон кладёт ладонь мне на плечо, разворачивая снова лицом к себе. Он слишком близко. Его фигура возвышается, выражение всё такое же яростное.

– Хейвен…

– Сможешь расстегнуть молнию? Я задыхаюсь от жары.

Он колеблется, но всё же кивает. Длинные пальцы осторожно опускают молнию вниз, до конца. Поток свежего воздуха сразу облегчает дыхание. Но Аполлон считает, что этого мало. Прежде чем я успеваю спросить, он стягивает ткань с моих рук, оголяя грудь и живот, оставляя худи висеть на манжетах перчаток. Кожа у меня вспотела, я чувствую себя отвратительно. Но Аполлон, судя по его глазам, думает совсем иначе. Его взгляд скользит по груди, ритмично вздымающейся в чёрном спортивном топе, задерживается на коже живота, розовой от жара.

– Мне жаль, что мой брат не умеет себя вести, – наконец произносит он.

Я дёргаю плечами.

– Всё нормально.

– Нет, – резко поправляет он. – Даже если бы он устал от тебя, у него не было права поступать так. Есть тысяча способов оттолкнуть человека, и он выбрал худший. Потому что он конченый придурок, который вообще не понимает, как обращаться с людьми.

Я вымученно улыбаюсь. Последнее, чего хочу, – заставлять его ругать брата.

– Аполлон, серьёзно, неважно. Я забуду.

– Нет, – рычит он. Делает шаг ближе, и мне приходится задрать голову. – Ему повезло, что у тебя просто блестят глаза, а не ручьём слёзы. Иначе я бы уже пошёл и заставил его пожалеть о том, что он вообще родился.

У меня нет слов. Я никогда не видела Аполлона таким злым. Да, он защищал меня и раньше, но всегда тихо, мягко, без лишних слов.

– Аполлон… – пытаюсь что-то сказать, но не знаю что.

– Можно я обниму тебя, Хейвен? – вдруг спрашивает он, снова становясь робким и неуверенным, каким он всегда бывает рядом со мной.

Я моргаю, думая, что ослышалась.

– Обнять?

– Ты выглядишь так, будто тебе это нужно.

И он прав. Поцелуи и объятия – вещи разные. И пока я перевариваю его слова, из глаз сбегает слеза и скользит по щеке. Аполлон провожает её взглядом, закусывает нижнюю губу и тянет меня к себе. В мгновение ока я прижата к его груди, источающей фирменный аромат – цветочный с нотами ванили. Его руки обвивают меня за талию, притягивая ближе. Одна ладонь скользит к затылку, пальцы погружаются в мои волосы. Я чувствую, как его лицо зарывается в изгиб моей шеи. Его горячее дыхание касается плеча, так близко к уху, что я слышу каждый крошечный звук, который издаёт его рот.

Громкий хлопок двери заставляет нас вздрогнуть. Я отстраняюсь, но Аполлон не убирает ладонь с моей талии, только оборачивается к входу.

Сердце рвётся из груди. Входит Хайдес, с сумкой на плече. Направляется к другому мешку, на противоположной стороне зала. И даже не смотрит в нашу сторону.

Мы следим за ним молча, оба ждем, что он хотя бы поздоровается. Не может же он проигнорировать даже брата только из-за того, что тот рядом со мной.

И правда, в конце концов он оборачивается. Его глаза молниеносно находят мои – и лишь потом скользят по остальному. Я мечтаю, чтобы это не производило на меня никакого эффекта. Но правда в том, что я готова рухнуть на пол только от того, насколько сильно хочу, чтобы он подошёл и поцеловал меня.

Его кадык дёргается, взгляд падает ниже – на руку Аполлона, лежащую на мне. Хайдес выгибает бровь, и на шраме появляется тень улыбки.

– Хайдес… – начинает Аполлон.

Он сразу же обрывается:

– Хейвен. – От того, как он произносит моё имя, дрожь бежит по позвоночнику и застревает в шее, покрывая кожу мурашками. – Игры Афродиты будут сегодня вечером. Я жду тебя в нашей комнате ровно в девять.

Моя голова моментально очищается от всякой сентиментальности. Я делаю шаг вперёд:

– Сегодня? Но ведь вторник. Разве игры не проводятся по пятницам? – пытаюсь уточнить. В поисках поддержки смотрю на Аполлона, но тот лишь пожимает плечами: для него это тоже новость.

Хайдес и не собирался ничего объяснять. Я это знала ещё до того, как он открыл рот.

– Приведи с собой Ньюта, Лиама, Перси и Джека. Мы хотим, чтобы и они участвовали.

***

– Скажи, это Афина потребовала, чтобы я пришел? – встревает Лиам.

– Лиам, хватит, – одёргивает его Джек.

Я смотрю на дверь комнаты, скрестив руки на груди. Всего лишь дверь. Постучать. Кто-то откроет. Мы готовы участвовать в играх Афродиты. Разве это не то, чего я всегда хотела? С самой первой минуты, как услышала про привычки братьев Лайвли. Я мечтала поиграть с ними – или хотя бы наблюдать. Хотела, чтобы хоть кто-то из них пригласил меня, захотел сыграть со мной.

Но потом я видела Гермеса, шатавшегося пьяным на краю крыши. Афину, бросавшуюся на парня вдвое больше её самой. И Хайдеса – в его кошачьей грации, с разбитыми костяшками, привыкшего бить до крови. А теперь я знаю, что игры Афродиты – хуже всего этого. И это знание не прибавляет смелости.

– Нам стоит уйти, – заявляет Ньют, самый нервный из всех. Он не перестаёт мерить шагами коридор. – Мы ещё можем. Развернёмся и вернёмся в общежитие. Нас никто не заставляет.

Да, не заставляют. Но есть разница – быть приглашённой на игры Афины и на игры Афродиты. Про её вечера почти ничего не известно. Знают только одно: Афродита играет умом. Её игры завораживают и будят в тебе то, о чём ты даже не подозревал. Или чего, может, всегда ждал.

И именно это меня пугает. Я не боюсь оказаться в опасной игре. Я боюсь, что мне понравится. Потому что одна часть меня уверена: понравится. А другая – готова к жестокому унижению.

– Давайте прочтём листок, который они всегда дают, – разрывает тишину Джек, прислонившись к стене. – Обычно там в общих чертах написано, в чём суть игры. Потом решим.

Лиам вскидывает руки:

– Ребята, сразу предупреждаю: если там будут упомянуты сиськи и поцелуи – я подписываюсь.

Я закатываю глаза. Не хочу это знать, но всё же спрашиваю:

– С какой стати там должны быть упомянуты сиськи и поцелуи, Лиам?

– Афродита – богиня любви. Страсти. Красоты. Запретного. Плоти и сексуального влечения.

Мы замолкаем. Даже Ньют перестаёт ходить туда-сюда.

– Лиам, – вздыхает Перси, единственный, кому это не кажется в тягость, – давно у тебя не было близости с девушкой?

– Давненько.

– Тебе бы зарегистрироваться в каком-нибудь приложении знакомств, – советует Перси легко, как ни в чём не бывало. Джек с Ньютом смотрят всё более ошарашенно.

Лиам кривится и устраивается поудобнее:

– Вообще-то я уже пробовал. Но ошибся и зарегистрировался на гей-сайте. Было странно. Меня там осыпали комплиментами, но я же гетеро. Впервые в жизни пришлось самому кого-то отшить.

Перси уже держит телефон, разблокированный, протягивает его Лиаму – и тут дверь передо мной распахивается.

Афина обводит нас взглядом одного за другим. Её глаза чуть прищуриваются, когда они падают на Лиама.

– Вы издеваетесь? Мы уже несколько минут слушаем ваши тупые разговоры.

Лиам тут же начинает потеть. Переминается с ноги на ногу, вытирает ладони о брюки.

– Привет, Афина. Ты потрясающая. Как ты?

И он прав. Если на играх Хайдеса она была бойцом в простой спортивной форме, то сейчас – самое близкое воплощение божества. Каштановые волосы мягкими волнами спадают на обнажённую грудь, открывая ложбинку между грудями. На ней – тёмно-зелёное платье без бретелек, которое ниже талии становится полупрозрачным. Наверняка под ним бежевое бельё, потому что сложно поверить, что его там нет вовсе.

– Будете играть или нет? – шепчет она.

– Я решил: участвую, – выпаливает Лиам и врывается в комнату, даже не дождавшись нас.

Мы идём следом нехотя. Джек и Ньют ещё более замедленно, чем я и Перси. Последний подмигивает мне, легко толкнув локтем.

И когда мы переступаем порог, я понимаю – это уже не та комната, в которой я бывала. Диваны и кресла отодвинуты к стенам, освобождая широкий центр. По полу разбросаны огромные мягкие подушки, на которых при желании можно устроиться. По периметру комнаты горят свечи в красных и розовых тонах. На полу – лепестки цветов, и иногда какие-то из них парят в воздухе.

Воздух здесь тяжёлый. Несмотря на аромат свечей и цветов, в нём ясно чувствуется запах травки и никотина.

И потом я вижу их.

Первым взгляд притягивает Гермес. Он растянулся прямо на полу, закинув ногу на ногу и подложив руку под голову. Голый по пояс, весь осыпанный блёстками. На нём чёрные расклёшенные брюки – самый «скромный» цвет, что я видела на нём. Волосы не привычно взъерошены, а гладко зачёсаны. В руке бокал, и он выглядит так, будто пребывает в полном дзене. Как только наши взгляды встречаются, уголки его губ изгибаются, а глаза вспыхивают озорством. И желанием. Он нагло осматривает меня сверху донизу, и я вынуждена отвести взгляд.

Афина садится рядом с Аполлоном. Тихим и сдержанным Аполлоном – только вот на нём рубашка полностью расстёгнута, и татуировки выставлены напоказ. Его грудь блестит, словно натёрта маслом, мышцы отчётливо выделяются.

И всё же красота Аполлона не может отвлечь меня от того, кто сидит чуть дальше. Того, кто одним присутствием стирает всё вокруг.

Рядом с Хайдесом устроилась девушка, которую я не знаю. Её ноги лежат у него на коленях. Его руки – с ногтями, выкрашенными в белое, – скользят по её икрам, сжимаются на бёдрах и исчезают под чёрной обтягивающей юбкой.

Я отвожу глаза… и понимаю, что Хайдес смотрит только на меня. Холодно, без выражения. И продолжает держать руки на чужих ногах.

Девушка поворачивается к нам. И я цепенею. Рот сам собой раскрывается, а рядом со мной Лиам издаёт сдавленный звук.

– Лиззи? – ошарашенно восклицает Ньют.

Я не понимаю, как могла не узнать её сразу – по той самой рыжей, с золотым отливом, шевелюре. Но от той доброй, улыбчивой девчонки, что встретила меня в первый день в Йеле, не осталось ничего. Зелёные глаза обведены чёрной подводкой, ресницы утопают в туши, губы накрашены помадой цвета вина.

– Привет, ребята, – говорит она так, словно мы случайно встретились в кафе.

– Что ты тут делаешь? – вырывается у меня. У моего брата рот открыт буквой «о», он явно не в состоянии вымолвить ни слова. – С ними? С… Хайдесом?

А Хайдес не сводит с меня глаз. Берёт бокал с янтарной жидкостью, отпивает и усмехается:

– У меня слабость к рыженьким. (прим* игра слов на языке оригинала, он говорит что слабость к красным)

– Он о яблоках или о девушках говорит? – шепчет Лиам едва слышно.

– Думаю, и о том, и о другом, – отвечаю я.

Время для допросов отсутствует. Лиззи снова переключается на Хайдеса, засовывает руку под его кожаную куртку. К слову, это единственное, что на нём есть вместе с чёрными джинсами. Я невольно слежу за движением её пальцев.

К счастью, меня отвлекает Афродита. Потому что если братья Лайвли сегодня – один красивее другого, то она – безоговорочная главная роль. На их фоне они все – второстепенные персонажи. Светлые волосы уложены идеальными волнами, между которыми спрятаны маленькие бутоны роз. На лице ни грамма косметики: чистая кожа, сияющая красотой, недостижимой для других. На ней – прозрачное платье, как у Афины, только полностью. Каждый сантиметр её тела открыт для взгляда и одновременно скрыт – особенно там, где начинается интимное.

Только потом замечаю, что в руках у неё стопка листов. Она протягивает по одному каждому из нас, потом и Лиззи. Та подписывает, не читая.

Я не повторяю её ошибку. Это разрешение похоже на то, что я подписывала перед боем на ринге с Афиной, когда в итоге оказалась лицом к лицу с Хайдесом и его кулаками. Но предупреждения совсем другие: никакого упоминания о физических травмах или опасности.

«Игра касается сферы сексуальной, любовной и эмоциональной. Она обязывает к максимальной искренности в словах. Она не требует сексуальных действий или поцелуев, но допускает их по желанию. Участник должен быть честным и свободным в своём выборе, без страха осуждения».

Ну что ж. Теперь мне и правда любопытно. Я ставлю закорючку внизу справа и становлюсь первой, кто подписывает. Ньют смотрит на меня так, словно я окончательно сошла с ума. Но потом застаёт меня врасплох:

– Ты уверена?

– Ты же тоже читал, нет? Там ничего экстремального.

Лиам второй даёт согласие. Перси – третий, и он единственный, кому, похоже, абсолютно всё равно. Джек и Ньют тянут до последнего. Мы собираем листы и возвращаем их Афродите. Она улыбается с удовлетворением и жестом обнажённой руки указывает на свободные подушки:

– Располагайтесь. Игры скоро начнутся.

Мы рассаживаемся. Лиам занимает подушку ближе всех к Афине, но та даже не поворачивается к нему. Джек и Ньют усаживаются рядом, слева от меня. Остаются два места – как раз возле Лиззи и Хайдеса.

Не рассчитываю на удачу, но Перси оказывается верным другом и садится ближе. Я беззвучно шепчу «спасибо», он подмигивает. Хайдесу, судя по его взгляду, такая «галантность» Перси совсем не нравится.

– Уже нашла, с кем переспать, Хейвен? – спрашивает он, большим пальцем чертя круги на бедре Лиззи.

Я сжимаю челюсти, чтобы не вывалить на него все оскорбления, что знаю. Перси берёт мою ладонь, крепко сжимает – тихая поддержка, призыв держаться.

Хайдес смеётся, запрокинув голову:

– А, точно. Достаточно глянуть ему в лицо, чтобы понять: вагину он видел только в день, когда родился. Должно быть весело держаться за ручки.

– Ты вообще способен молчать дольше минуты или у тебя хроническая потребность трепаться? – рычит знакомый голос у меня за спиной. Ньют наклонился вперёд, пылающий от злости. Слова он адресует Хайдесу, но глаза его прикованы к Лиззи.

Я не знаю, что было между ними. Но факт: они стали общаться куда чаще, чем мы думали. И есть ещё Джек. Я никогда не понимала, чего на самом деле хочет Ньют. Одно ясно – к Лиззи он точно не равнодушен.

Хайдес наклоняется вперёд, глаза вспыхивают азартом. Он только и ждал, что кто-то клюнет.

– У тебя проблемы со мной, Ньютон? Так скажи прямо. Может, я их решу.

– У меня проблемы с тем, как ты обращаешься с моей сестрой, – отвечает он твёрдо. Все уставились на него. – С тем, как ты её вчера оскорблял в кафе. И, если уж говоришь, постарайся хотя бы мимику подогнать под слова. Потому что смотришь ты на неё, как похотливый придурок.

Хайдес шумно выдыхает и делает движение, будто хочет подняться, но Афродита останавливает его тоном строгой матери, отчитывающей ребёнка. Когда все взгляды устремляются на неё, она опускается на колени в центре комнаты. В руках у неё резная деревянная шкатулка тёмного цвета, украшенная золотыми вставками.

– Это игра Тринадцати Предметов. Что-то вроде «Правды или Действия». Мы все её знаем, но эта версия… куда интереснее, – говорит Афродита. Она приоткрывает крышку, но я не вижу содержимого. – Внутри тринадцать предметов. Некоторые означают «отвечай на вопрос». Другие – «сделай что-то». Мы с братьями знаем, какие из них какие, а вы нет. Всё решает случай. Обычно играют тринадцать человек, как тринадцать богов Олимпа, но сегодня вас шестеро. Значит, будет только веселее.

– Мне это не нравится, – бормочет Ньют. – Обычно в «Правде или Действии» выбираешь сам. Почему здесь – случайно?

Афродита вздыхает. Локон падает ей на лицо.

– Потому что выбор делает судьба. Она знает, кого заставить говорить правду, а кого – рискнуть. – Она поднимает голову и улыбается. – А ещё, потому что это моя игра и правила устанавливаю я.

Гермес садится, осушая бокал до дна.

– Ну давайте начнём. Я надеюсь, мне выпадет Хейвен.

Афродита всё ещё смотрит на Ньюта. Протягивает ему шкатулку, чтобы он заглянул внутрь.

– Делай выбор.

Внутри – тринадцать стеклянных флакончиков, закупоренных пробками. Каждый наполнен до краёв жидкостью разного цвета: прозрачной, жёлтой, зелёной, красной, фиолетовой, розовой… Совсем не то, что я ожидала. Услышав про «предметы», я думала, что каждый будет сам по себе намекать на «правду» или «действие». А это настоящий прыжок в неизвестность.

Рука Ньюта зависает над рядами флаконов, затем он вытаскивает один с красной жидкостью. На горлышке прикреплён сложенный листочек. Афродита снимает его, разворачивает и читает:

– «Зелье Пейто. Это греческая богиня, олицетворяющая убеждение и соблазн».

Ничего хорошего. А по злой улыбке Афины становится ясно: всё может быть ещё хуже, чем я думаю.

– Правда, – объявляет Афродита. – Сердце хрупко. И самая страшная его болезнь – это нежелание признать, кому ты на самом деле хочешь быть верным.

Она складывает листок и возвращает его в шкатулку. Потом откупоривает флакон и протягивает Ньюту. Тот выпивает залпом, не моргнув. Афродита ждёт спокойно, переплетает пальцы на коленях, облизывает губы:

– Что ты делал в субботу ночью, Ньют?

Суббота. Когда я была на Зимнем балу у Лайвли. Я не слышала брата – он не отвечал ни на звонки, ни на сообщения. Я думала, он злится. И наверняка злился. Но сейчас, видя, как его тело каменеет и лицо теряет краску, я начинаю бояться ответа.

– Я был с Лиззи, – шепчет он.

– И?.. – подталкивает Афродита.

– Я ответил на твой вопрос.

Черты лица Афродиты каменеют, и от этого её красота становится опасной:

– Я спросила, что ты делал, а не с кем был. Твой ответ неполный, Ньют.

Брат косится на Джек у себя под боком. Я и не заметила, что у неё лицо ещё более печальное, чем у него.

– Мы занимались сексом.

Слова висят в воздухе над нашими головами – кажется, я даже слышу противное эхо. Не знаю, у остальных та же мысль или нет, но у меня – да: почему вопрос Афродиты был таким прицельным? Будто она и так знала ответ, просто хотела, чтобы мы тоже узнали.

Стоит мне встретиться взглядом с одной-единственной парой глаз – и я понимаю, что ошиблась. Она не для нас это вытягивала. Для одной конкретной персоны.

– Я просила тебя провести время вместе, – произносит Джек без интонаций. – А ты ответил, что переживаешь за сестру и пойдёшь спать. А сам был с Лиззи?

– Интересненько, – комментирует Лиам.

Я пихаю его локтем. Гермес кивает на него, мол, согласен.

Никто не решается издать ни звука – лишь бы не пропустить, что скажет Ньют. Брат теребит пальцы, не в силах смотреть ни на кого в комнате.

– Я соврал, да, – признаётся он.

Джек отползает от него, перебирается ближе к Гермесу. Сворачивается клубком, прижимая колени к груди.

Афродита не знает жалости – по крайней мере, до сегодняшнего дня я думала иначе. Она протягивает шкатулку Джек, вынуждая её выбрать ампулу. Джек мнётся, будто уже не хочет играть, но поздно: подписалась – значит, играешь. Не раздумывая, вытаскивает зелёный флакончик. Там тоже записка. Она откупоривает, осушает, не скрывая маленькой гримасы.

– Зелье Эдилого. Бога сладких шёпотов и лести, – объявляет Афродита, устраиваясь поудобнее. – Правда. Забавно, что сердце нельзя сломать, и всё же «ты разбил мне сердце» – один из самых частых оборотов. Стоит замешкаться – и ты падаешь, ломаешь кость. Но сердце в безопасности. Пока не встретишь того, кто вырвет его из груди и швырнёт на пол. – Она складывает листок, подвязывает обратно к горлышку и бережно убирает к остальным. – Расскажи нам о последнем человеке, которому ты сказала «я тебя люблю», Джек.

Джек застывает, как статуя. Я даже слежу за её грудной клеткой – дышит ли. Шевелится еле заметно. Глаза округлились, хотя куда выигрышнее было бы сыграть привычное «мне всё равно». А она в этом мастер.

– Джек, отвечай, – приказывает Афродита.

Гермес уставился на мою соседку по комнате с неожиданным азартом – будто почуял там что-то очень забавное.

Джек глубоко вдыхает:

– Это был последний день первого курса. Мы с Ньютом, Лиамом и Перси сидели в саду. Народу – тьма. Почти все уезжали в тот день. Мы с ребятами не виделись бы до сентября: у меня французские корни, лето я провожу у отца в Париже. Мы попрощались. Ньют уходил первым, и, когда я его обняла, я сказала, что люблю его. Но он уже отвернулся, а в общем гуле студентов и на фоне того, как Лиам орал свои обычные глупости, меня никто не услышал. Никто.

У меня отвисает челюсть. И, судя по виду, у Перси с Ньютом тоже. А вот Лиам поднимает палец:

– Что значит «обычные глупости»?

– Джей-Джей…

– Нет, Ньют. – Она поворачивается к Гермесу. – Правда, добавлять нечего.

Он тянется к ней, но я перехватываю его за локоть и тяну к себе. Брат смотрит на меня растерянно и зло.

– Оставь её.

Не то чтобы его вина в том, что он предпочёл переспать с Лиззи вместо вечера с Джек. Но мог бы сказать правду. И не вести себя влюблённым школьником рядом с ней, если не собирается идти дальше дружбы и при этом спит с другими. Может, когда-то Джек ему нравилась… да кто разберёт, что творится в голове моего брата?

Афродиту не интересуют все эти бесполезные мелодрамы. Вернее – интересовало их устроить. А вот как они дальше пойдут и чем кончатся – не её забота. Она подаёт шкатулку Лиззи, замыкая треугольник.

Лиззи вытаскивает ампулу с чёрной жидкостью. Даже страшно представить вкус, но она выпивает, не морщась. Облизывает губы дочиста и ждёт, пока Афродита прочтёт записку.

– Зелье Имера, бога похоти и неудержимого желания, – сообщает Афродита. Ничего хорошего. – Действие. Число семь часто встречается в нашей культуре и символизирует, среди прочего, полноту. Им управляет Венера. Мы встречаем его в повседневности: семь дней недели, семь цветов радуги, семь чакр, семь нот…

– Семь гномов, – вставляет Лиам.

Афродита испепеляет его взглядом и продолжает, как ни в чём не бывало. Складывает листок, прикусывает губу, выбирая задание для Лиззи:

– Семь минут в раю, Лиззи. Выбери кого-то из присутствующих и иди с ним в ванную. Делать можно всё, что угодно – при взаимном согласии.

Мои руки сами собой сжимаются в кулаки. Тут и думать не о чем, понятно, кого она выберет. И правда – без всякой наигранной паузы Лиззи встаёт и протягивает руку Хайдесу. Его губы выгибаются в хищную, голодную улыбку – и я сомневаюсь, что они ограничатся парой невинных поцелуев. Они уходят молча, и хлопок двери в ванную ещё несколько секунд отдаётся эхом.

Лиам уже открывает рот, но Афродита мгновенно шикает, приложив палец к губам. Ко мне подступает тошнота. Можно было бы сделать вид, что ничего не происходит, будто за дверью не творится чёрт-те что. Но ей нужно, чтобы мы слышали каждый звук. Каждый намёк на…

Хайдес грязно ругается. Что-то ударяется о стену. Раз. Потом второй. Похоже на тело, влетающее в деревянную дверь. Лиззи застонала – они занимаются сексом. И громко, будто нас нет в паре метров, по другую сторону.

Мне не на что «обижаться». Может, накроет потом – через несколько часов, когда игра закончится и я уставлюсь в потолок собственной комнаты. Сейчас же хочется просто отвернуться в сторону и вывернуть желудок. Я не вижу – только слышу, но ощущение, будто всё перед глазами. Я прямо вижу руки Хайдеса на Лиззи и спрашиваю себя, трогает ли он её так же, как трогал меня. Целует ли. И мозг охотно шепчет свою версию: да. Он делает с ней всё то, что уже делал со мной.

Ньют рядом сидит с распахнутыми глазами, втыкая в пол. Джек за его спиной и не пытается спрятать гримасу отвращения. Почти уверена: мы все задаём себе один и тот же вопрос – какого чёрта мы здесь делаем? Наверное, уж лучше бы я выбрала игры Гермеса. Или три часа подряд билась головой о стену.

Мы ждём, и эти «семь минут» кажутся бесконечными. Потом Хайдес и Лиззи возвращаются – одежда в порядке, но волосы у неё растрёпаны. Они усаживаются на прежние места, и какое-то время никто не произносит ни слова.

Хайдес смотрит на меня. Я отвечаю тем же; отвести взгляд – последнее, что могу себе позволить сейчас. Первое желание – разрыдаться, потому что я чувствую себя использованной, обманутой и униженной. Все здесь знают, что, между нами, что-то было. Его братья знают, что мы были вместе – всего лишь два дня назад. А теперь он закрывается в ванной с другой и трахает её так, словно я – ничто. Именно поэтому я не могу позволить ему увидеть, как мне больно.

– Моя очередь, – говорю я. – Теперь выбираю я.

Я жду, что Афродита возразит, но она лишь протягивает мне деревянную шкатулку. Я веду пальцами по пробкам, пока не останавливаюсь на одной конкретной ампуле. Она тёмно-синяя, цвета лазурита. Откупориваю и залпом выпиваю. Жгучая, но с лёгким вкусом. На послевкусии – ягоды, кажется, ежевика и черника.

Закрываю глаза. Я даже не знаю, что предпочла бы – «правду» или «действие». Но, даже если бы я загадала, судьба всё равно дала бы обратное.

– Зелье Эроса, бога любви и сексуального желания, – зачитывает Афродита и улыбается мне с удовлетворением. – Действие, Хейвен. Многие думают, что одного влечения мало. Что лучше любить, чем хотеть. Но правда в том, что сексуальное желание – это первый шаг к любви. И между ними есть только тонкая грань, которая называется «А что, если?..»

Каждая мышца во мне замирает. Я знаю, куда она клонит. Или, по крайней мере, боюсь знать.

– На Играх открытия, три месяца назад, ты призналась, что испытываешь влечение к Аполлону. Ты призналась, что хотела бы переспать с ним. Детектор не выявил лжи. Но потом… – она нарочно оставляет фразу в воздухе, чтобы помучить меня. – Что-то вмешалось. Что именно – неизвестно. Возможно, даже ты сама не смогла бы сказать.

Я резко выдыхаю. – Ближе к делу. Что я должна сделать?

Она смеётся. – Ты ничего не должна. Это – возможность. Вы с Аполлоном так и не нашли в себе смелости сделать хоть шаг, хотя, возможно, оба этого хотели. Сегодня у вас есть шанс. Если вы оба согласны, вы можете делать всё, что пожелаете. Здесь. Перед нами. Столько, сколько захотите.

– Ты с ума сошла? – взрывается Ньют. – Что это, блядь, за игра?

Лиам ёрзает, но благоразумно молчит.

Я не смею взглянуть на Аполлона. И уверена, он тоже не смотрит на меня. Но я встречаюсь глазами с Хайдесом. Лиззи гладит его по затылку, другой рукой скользит вверх по его бедру. А он – будто не замечает. Смотрит на меня пусто, но я готова отдать всё, что у меня есть, лишь бы узнать, о чём он думает. За этой маской равнодушия всё ещё спрятано то восхищение, что я видела в нём до воскресенья, в Греции. Я не сумасшедшая и не наивная – я это вижу.

Поэтому я поднимаюсь на ноги, заставляя колени не дрожать, а сердце – не выскочить из груди прямо здесь, на глазах у всех. Аполлон следит за каждым моим движением: как я встаю, как делаю шаги – раз, два, семь, – и как усаживаюсь к нему на колени.

Он ошарашен. И вид у него такой нелепый, что я с трудом сдерживаю смех. Он вытягивает ноги, чтобы мне было удобнее. Не решается прикоснуться. Это я кладу ладони ему на плечи, чтобы не соприкасаться с его пахом. Возможно, стоило сесть боком. Да. Ошибка.

– Привет, – произносит Аполлон.

С меня слетает часть напряжения. – Привет. Надеюсь, тебе не в тягость, что я села к тебе на колени.

Он улыбается – едва-едва, и проявляется только одна ямочка. – Это одна из тех вещей, которые мне никогда не будут в тягость, Хейвен.

– Всё это ужасно скучно, – комментирует Хайдес у меня за спиной.

Я его игнорирую. И Аполлон тоже. Я вглядываюсь в его глаза и медленно опускаю тело на него полностью. Он реагирует резким выдохом, грудная клетка напрягается, кадык дёргается вниз.

У меня – «действие». Не «правда». И всё же это звучит как правда. Хитрый ход, надо признать. Ведь меня никто не заставляет делать что-то с Аполлоном; наоборот, если у меня есть желание, я обязана его исполнить. «Лови момент» в экстремальном варианте.

– Можно тебя потрогать? – шепчу я.

Он только кивает.

Я провожу пальцами по складкам его лба, разглаживая их. Скользну по прямой линии носа, по щеке, по резкой линии челюсти. Напоследок – губы, тонкие, цвета спелой вишни. Каждая часть Аполлона горячая и мягкая на ощупь. И этого уже недостаточно.

Моё сердце рвётся наружу. Отчасти потому, что хочет вернуться к своему хозяину – Хайдесу. Но и потому, что влечение к Аполлону не исчезнет никогда. Невозможно не желать такого, как он.

– Хейвен, – почти стонет он моё имя сквозь мои пальцы. Я продолжаю водить подушечкой по его нижней губе. – Поцелуй меня.

Это мольба. Слово слетает с его губ с такой жадностью, что во мне всё дрожит. Его хриплый, неспешный голос, который всегда тянет каждую фразу, сейчас звучит ещё более почтительно – чтобы попросить меня о поцелуе.

Он поднимает руки, в ожидании моего ответа. – Можно положить их тебе на талию?

В ответ я сама беру его ладони и ставлю туда. Достаточно низко, чтобы вокруг послышались перешёптывания.

Я склоняюсь к его лицу. У Аполлона рот приоткрыт, уже готов впустить мой язык. Я обвиваю его шею руками, прячу пальцы в тёмные волосы. Они мягкие и, если бы не аромат его кожи, я бы поклялась, что и волосы у него пахнут чудесно.

Когда наши губы встречаются – это конец. Сразу ясно: если бы Хайдес не ворвался в мою жизнь раньше Аполлона, всё пошло бы иначе. Если бы я докучала Аполлону, а не Хайдесу, я бы влюбилась в другого брата. Я бы выбрала Аполлона. Я выбирала бы его каждый день, никогда не передумывая. Не так, как Минта.

Аполлон – это всё, чего ты жаждешь.

Хайдес – это всё то, о чём ты даже не догадывалась, что можешь желать.

Поцелуй оказывается лишь лёгким касанием губ. Длится ровно столько, сколько длится ласка, – мягкий, без тени злости или похоти. И у меня нет намерения превращать его во что-то большее, даже если Хайдес ведёт себя как последний ублюдок. Потому что я знаю: за его холодностью стоит причина. И знаю, что то, что я чувствую к нему, – это не мимолётное влечение, а глубокое и зрелое чувство.