Текст книги "Сошествие в Аид (ЛП)"

Автор книги: Хейзел Райли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц)

– Ещё два круга – и закончим, – бурчит он.

К моему огромному удивлению, на этот раз он не соврал. Когда я останавливаюсь перед ним после второго круга, Хайдес сверлит меня взглядом, подхватывает с земли мой рюкзак вместе с толстовкой и бросает коротко:

– В спортзал.

Он идёт вперёд, даже не дожидаясь ответа. Я бросаюсь за ним и замечаю, как краем глаза он всё-таки притормаживает, когда понимает, что я не успеваю. Его спина прямая, лицо напряжённое, будто он изо всех сил старается меня не видеть.

Мы идём по коридорам Йеля молча: я занята тем, что жадно пью воду, он – тем, что делает вид, что я для него воздух.

Он заводит меня в тот же зал, где месяц назад я застала его за тем, как он лупил голыми кулаками по боксерскому мешку. Кладёт мои вещи на скамью, сам снимает толстовку, оставаясь в чёрной майке, и подходит к мешку. Бьёт по нему ладонью, и мышцы на руке вздрагивают так красиво, что я залипаю на них на пару секунд.

– Начнём с этого.

– А я надеялась потренироваться на тебе, – кривлюсь я.

Он молчит. Не пойму, то ли я его задела, то ли день у него просто паршивый. Жестом велит подойти. Я послушно двигаюсь. Указывает на скамью.

– Мне сесть? – спрашиваю, не понимая.

– Нет. Перепрыгни её, как барьер, Хейвен.

Ну… странноватое упражнение, но ладно. Чем меньше вопросов я задаю, тем быстрее закончим. Я приседаю, отталкиваюсь и перепрыгиваю скамью. Кеды чуть скользят по поверхности, но я приземляюсь уверенно.

Разворачиваюсь к Хайдесу, гордая как слон, но он смотрит на меня с приоткрытым ртом и нахмуренными бровями. Гнев, что только что исходил от него, испарился.

– Что? – не выдерживаю. – Ты же сам сказал прыгнуть.

Он уже давится смехом.

– Хейвен, я же пошутил. Я хотел, чтобы ты села. Мне надо перемотать тебе руки и надеть перчатки.

Слова застревают у меня в горле.

– Ладно… может, я лучше сяду и больше не буду пытаться выкручиваться, – бормочу, краснея и опуская голову.

Он идёт к углу, берёт перчатки и ещё что-то, возвращается и встаёт надо мной. Несколько секунд смотрит сверху вниз.

– Не верю, что ты реально перепрыгнула скамью… – качает головой.

– Есть шанс, что ты не будешь припоминать мне это до конца жизни? Вместе с моим «эротическим сном»? – вылетают у меня слова.

Улыбка у него хитрая, кусает губу.

– Хейвен, сама знаешь ответ. Иллюзии больно рушатся.

Я вздыхаю. Он опускается на колено передо мной и протягивает ладонь. Я кладу в неё свою, и он начинает обматывать её белым тейпом. Его движения удивительно бережные, совсем не такие, каких ждёшь от парня, который бьёт мешки голыми руками. Красивые руки, изрезанные шрамами и свежими ссадинами на костяшках.

– Почему ты никогда не используешь защиту, а мне обязательно надо? – спрашиваю.

Он отпускает первую руку, берёт вторую и так же аккуратно её бинтует. Я уже думаю, что он промолчит, но вдруг:

– Потому что не хочу, чтобы ты поранилась. А на меня плевать.

Я сглатываю.

– А вот зря тебе плевать, – выдавливаю. Его перепады из «нежного» в «холодного» сводят меня с ума.

И точно – момент мягкости кончился. Он молча натягивает на меня чёрные перчатки, объясняет про вес и защиту, а я киваю, как прилежная ученица, делая вид, что понимаю.

– Теперь открой рот.

Я моргаю.

– Что?

– Рот открой, Хейвен. – В руках у него коробочка, а внутри – штуковина, которую я вижу впервые. – Капа.

Я приоткрываю губы.

– Это у тебя максимум? – приподнимает он бровь.

Я загораюсь как факел. С трудом распахиваю рот пошире, и он таки смеётся. Ставит капу на место и ладонью закрывает мне челюсть.

Отходит к мешку, показывает.

– Бей. Изо всех сил.

Ну ладно. Что может быть сложного? Я замахиваюсь правой и врезаю по мешку. Он даже не шелохнулся.

Мы оба молча смотрим на него, потом встречаемся взглядами.

– Это было самое жалкое зрелище в моей жизни. И напоминаю: я видел, как Лиам читал Афине рифмованные стихи.

Я делаю вид, что не слышу.

– Я вообще никого никогда не била. Даже не знаю, куда девать большой палец – внутрь кулака или наружу.

Он глубоко вздыхает, руки на бёдрах. Потом возвращается и снимает с меня перчатки. На этот раз я молчу – решила довериться.

Он берёт мою правую руку и складывает пальцы в кулак. Двигает большим пальцем, при этом смотрит мне прямо в глаза.

– Всегда снаружи. Если зажмёшь внутрь – вывернешь сустав и останешься без своей красивой ручки на недели.

У меня пересыхает во рту. Он поправляет палец, и когда кулак готов, не отпускает, а медленно проводит пальцами к запястью, касаясь так, будто это нежность.

– Запястье держи ровно, это важно, – продолжает. – И бей в основном вот этими костяшками, – он касается указательного и среднего пальцев. – Да, остальные тоже встретятся с целью, но первыми должны быть именно они. Поняла?

Я киваю. Говорить не могу. Его прикосновения к моим рукам – куда интимнее, чем всё, что у меня когда-либо было. В голове тут же вспыхивает тот сон о нём, смешиваясь с утренними воспоминаниями… Сердце колотится так, что готово выпрыгнуть и само кинуться к нему.

– Ты вся красная, – выводит меня из транса Хайдес. – Устала?

Я трясу головой, вырываю руку.

– Нет. Всё поняла. Давай ещё раз.

И следующие полчаса он заставляет меня снова и снова отрабатывать удары в воздух, поправляет стойку, объясняет, что сила идёт от ног. Я топчусь на месте, но всё равно получается жалко. И всё же он не злится. Каждый раз, когда я ошибаюсь, он поправляет и спокойно говорит:

– Сначала. Давай, смелее.

Он тоже наносит удары. Не по мне, разумеется. Продолжает показывать технику, указывая на мои ошибки. И только глядя, как Хайдес бьёт мешок, я по-настоящему понимаю, какая пропасть лежит между мной и им. Он двигается легко, словно невесомый, и при этом каждый удар костяшками о ткань звучит так, что внутри всё сжимается.

Не знаю, искренни ли его слова о том, что я «немного улучшилась», или это всего лишь желание побыстрее закончить тренировку.

– Ты ведь мог размазать меня в том бою, – бормочу, пока он убирает перчатки на место. – Мог свалить одним ударом, выиграть и отправить меня в больницу.

– Знаю.

– Но не сделал. Теперь я понимаю, что твои удары, какими бы сильными они ни казались, были просто… поглаживания по сравнению с тем, на что ты способен.

Хайдес оборачивается. Его руки блестят от пота в свете ламп. Он задирает майку, чтобы вытереть лицо, и перед глазами у меня – обнажённый пресс, влажный, рельефный, до боли красивый. Я уже поднимаюсь взглядом выше, к груди, когда ткань снова падает на место.

К моему разочарованию, он меняет тему и кивает на дверь за своей спиной:

– Там душевые. Можешь освежиться и переодеться. У тебя пара?

– Да. А у тебя нет? – тяну я, чувствуя, как внутри растёт неловкость. Не думала, что реально буду мыться здесь.

– Есть. Но я не пойду. – Он открывает дверь в душевые и остаётся на пороге. – Прошу.

Я хватаю рюкзак и быстро захожу. И застываю. Всего три кабинки, разделённые лишь матовыми перегородками чуть выше пояса. Косо гляжу на Хайдеса. Он тоже вошёл и уже закрывает за собой дверь. Я смотрю на него вопросительно.

Он ухмыляется:

– Если ты не заметила, пока глазела на мой пресс, я тоже вспотел. Так что да, мне нужен душ.

Я роняю рюкзак.

– Ты серьёзно? Мы что, вдвоём… здесь?

Хайдес закатывает глаза и достаёт из сумки два больших полотенца. Одно кидает в меня – падает, как плеть. Я возмущённо бурчу.

– Хейвен, это не «вместе», если мы стоим под разными душами, – парирует он, скидывая кроссовки. – Разве что ты хочешь иначе.

Я поднимаю голову. Какой бы это ни был раунд, я снова проигрываю. С ним всегда так: мы вступаем в игру, даже не называя её вслух. И я не хочу дарить ему победу.

Пожимаю плечами:

– Ладно. Раздевайся.

Повторять дважды не пришлось. Он рывком снимает майку, бросает её к ногам и смотрит прямо на меня. Я стягиваю кеды и спускаю леггинсы. Хайдес повторяет движение, а его глаза уже цепляются за мой топ.

Я улыбаюсь и, не отводя взгляда, стягиваю его через голову. Хайдес сжимает челюсть, но взгляд держит на моём лице – не опускает его к груди, обнажённой до последней детали. Точно, как тогда, на сцене.

– Хейвен… – выдыхает он.

Я делаю шаги навстречу. Наши торсы касаются, по коже бегут мурашки. Хайдес дёргается, опускает голову ровно в тот момент, когда мои пальцы ложатся на резинку трусиков и начинают тянуть вниз. Его подбородок взлетает – он отказывается смотреть.

Я сбрасываю остатки одежды и встаю на цыпочки. Не достаю до уха, приходится довольствоваться ключицами. Смотрю снизу вверх, он отвечает взглядом.

– В любой игре, Хайдес, я никогда не отступлю. Буду подстраиваться под каждое правило, даже если его изменят в последний момент, и всё равно постараюсь обратить ход в свою пользу. Буду играть, даже когда у меня не останется ни одной фигуры. Всегда.

Он сглатывает. В серых глазах плещется яростное, дикое желание. Два шага назад – и хриплый рык:

– Иди под душ, Хейвен, пока я не послал к чёрту своё самообладание и не позволил себе рассмотреть каждый сантиметр твоего тела.

Я склоняю голову набок, с наигранным интересом:

– Ах да? А зачем тебе это самообладание? Почему не смотришь?

Он сокращает расстояние. Мы сталкиваемся телами, остаёмся приклеенными друг к другу. От него пахнет потом, но этот запах смешивается с чистотой и дурманит так, что хочется уткнуться лицом в его грудь и пить его без остановки. Я замираю, когда чувствую напряжение в его боксерах.

– Я посмотрю на твоё голое тело только тогда, когда сам раздену тебя. С твоего согласия. И когда ты мне его дашь, а ты дашь, Хейвен, одежду я сниму не так нежно, как ты это сделала. – Он отворачивается и указывает в сторону. – Иди.

Ответа у меня нет. Раунд закончен вничью – и меня это устраивает.

Я захожу в кабинку, ноги ватные. Открываю кран, горячая вода накрывает меня с головы до ног. Я закрываю глаза, чтобы не сорваться и не уставиться на Хайдеса, пока он раздевается. Но всё равно слышу, как он становится рядом, за перегородкой.

В конце концов не выдерживаю. Поворачиваю голову. Он в профиль, вода приглаживает чёрные волосы, он проводит по ним руками, откинув голову назад. Капли бегут по прессу, скатываются вниз по животу и дальше… Я резко обрываю взгляд, прежде чем они достигнут слишком запретной линии.

– Хочешь подойти поближе и рассмотреть, как следует? – бросает он.

Я мгновенно отворачиваюсь, подставляю спину, хватаю мыло и начинаю тереть кожу так быстро, что сама едва успеваю за руками. Мне нужно смыться отсюда, и как можно скорее. Моё сердце точно не выдержит дольше.

Рука хватает меня за предплечье и тянет к перегородке. Моя спина ударяется о холодную поверхность, и Хайдес, с другой стороны, наклоняется ближе.

– Семнадцатое ноября для меня – день, когда мать бросила меня у мусорного бака. День, когда женщина, девять месяцев таскавшая меня в животе, смирилась с тем, что так и не смогла избавиться от меня. Видимо, я был мелким ублюдком, слишком цеплявшимся за жизнь. Вот почему мне нечего праздновать. Каждый семнадцатый ноября – это настырное напоминание о том, что меня не должно было быть, что я с самого начала был существом, недостойным ни любви, ни самой жизни. Я не хочу поздравлений. Не хочу подарков. Не хочу ничего, кроме того, чтобы притвориться, будто это день, как все остальные, – шепчет он хрипло. И голос ломается именно на последних словах, руша маску равнодушия, которой он пытался прикрыться.

Я хватала воздух, не в силах найти ни одной внятной фразы. Может, стоило промолчать; я уже усвоила, что умею сказать самое неподходящее даже тогда, когда хочу лучшего.

Я поднимаю руку и кончиками пальцев касаюсь его ладони, всё ещё сомкнутой на моём предплечье. Не вижу его лица – не могу понять, раздражает ли его это прикосновение или, наоборот, почему-то нравится.

– Хорошо, – шепчу я, надеясь, что шум воды не заглушит мой голос. – Я поняла, Хайдес. Но хочу, чтобы ты знал одно. Ты можешь не праздновать, можешь не хотеть поздравлений. Но ты заслуживаешь жизнь. Ты заслуживаешь того, что родился. И я рада, что твоя мать так и не смогла от тебя избавиться.

Он издаёт недовольный звук и вырывает ладонь. Мы больше не произносим ни слова. Просто смываем с себя мыло, избегая даже краем глаза взглянуть друг на друга.

Первым выходит Хайдес. Обматывается полотенцем. Я остаюсь стоять под душем, глядя, как вода скатывается вниз тонкими каплями.

– А я всегда любила свой день рождения, – говорю я в пространство. – Потому что мой брат превращал его в настоящий национальный праздник. Он заполнял всю комнату шарами, а на стол ставил торт со свечами. У нас нет того уровня отношений, где звучат сладкие слова и обнимашки, но однажды он сказал мне фразу, которую я никогда не забуду и храню в сердце. «Семнадцатое ноября – мой любимый день в году, потому что в этот день родилась ты. И пусть ты заноза в заднице, упрямая и непредсказуемая, ты моя лучшая подруга».

Я улыбаюсь при этом воспоминании. Да, чаще он орёт на меня за то, что я безответственная дурочка, но одна эта фраза перевешивает целую жизнь ссор. Когда теряешь мать, а отец сутками работает ради куска хлеба, брат, любящий тебя как родитель, становится настоящим спасением.

Хайдес не отвечает. Но я слышу, как он подходит ближе. Отступаю назад, пока спину не накрывает полотенце. Он укутывает меня, а я помогаю, придерживая край спереди. Оборачиваюсь. Он уже одет.

Его взгляд задерживается на моём лице – на чём-то, чего я не успеваю уловить. Потом его ладонь появляется перед глазами и отодвигает с моего лба прядь.

– С днём рождения, Хейвен, – шепчет он. Разворачивается и уходит.

Глава 22

Утреннее небо

Борода, серьёзное и зрелое выражение лица, холодный взгляд – так изображали Аида: восседающим на троне, рядом с трёхголовым псом Цербером и четвёркой чёрных коней. Его шлем обладал силой скрывать от глаз. Этот шлем он не раз одалживал богам и смертным: Персею – для битвы с Медузой, Гермесу – против Гигантов, Афине – во время Троянской войны.

Неделя тянется медленно и монотонно. Каждое утро Хайдес ждёт меня в коридоре, в нескольких шагах от двери моей комнаты. Я пыталась отказаться от пробежки всего дважды – и оба раза безуспешно. После этого сдалась: теперь, ещё до того, как поздороваюсь, направляюсь к выходу. И каждый раз всё одно и то же: бег, растяжка, немного упражнений на мышцы, боксёрский мешок. Бег, растяжка, немного упражнений на мышцы, боксёрский мешок.

Между мной и Хайдесом – почти никаких слов. Разве что его редкие колкости:

– Даже корова в агонии бегала бы быстрее тебя.

– У тебя такие мощные удары, что, если ударишь по подушке, сама же и пострадаешь.

Я никогда не жалуюсь, но внутри растёт раздражающее ощущение: всё это слишком для меня. Может, стоило бы отступить? Или хотя бы сменить вид игры? Обязательно ли это должно быть именно бой без правил?

– Доченька, ты со мной? – выводит меня из задумчивости голос отца, Кори.

Фокусирую взгляд на экране телефона. Те самые глаза, что у Ньюта, и орлиный нос с парой очков на переносице. Мы разговариваем по видеосвязи меньше пяти минут, а я уже успела уйти мыслями раз десять.

– Да, да, извини. Ты что говорил?

– Будете что-то делать, чтобы отпраздновать день рождения?

– «Будете»? Я и кто?

Он хмурится:

– Ты и Ньют.

Ах да. Ньют. Мой брат, который сейчас меня ненавидит за то, что я заявилась на Игры Афины.

– Думаю, да, – отвечаю неуверенно.

Он же отец, его обязанность – понимать, когда что-то не так.

– Хейвен, у тебя всё в порядке?

Я не хочу впутывать его в драмы между мной и Ньютом. И уж точно не хочу, чтобы он знал, что я ввязалась в дела Лайвли, тайно надеясь выиграть денег, чтобы помочь ему. Натягиваю улыбку:

– С девяти утра до шести вечера была на занятиях, просто устала. Отпразднуем в другой день.

Отец делает вид, что верит. Отлично понимает: я из тех, кто выговаривается только когда готова, в то время как Ньют вываливает жалобы без приглашения.

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть на маленьком двухместном диванчике. Кто это может быть в такой час? Может, Джек вышла и забыла ключи?

– Прости, пап, мне нужно идти. Созвонимся скоро, ладно? – встаю, готовясь открыть.

– Конечно. Ещё раз с днём рождения, Хейвен.

– Люблю тебя. Пока!

Гашу экран телефона. За дверью снова стучат.

– Кто там?

– Это я, Хейвен, – раздаётся голос Лиама.

Вздыхаю и открываю, уже готовая к очередной его выходке.

– Привет.

Лиам стоит, пряча руки за спиной и улыбаясь подозрительно широко.

– Я – Лиам.

– Да уж понятно. Что тебе нужно?

Он оглядывает меня с ног до головы, оценивающе скользя взглядом по моей блузке и светлым джинсам.

– Сойдёт, – бормочет.

– Что, прости?

Он показывает руки, и я рефлекторно отшатываюсь: в них чёрная маска для глаз.

– Если я попрошу тебя надеть её и пойти за мной без вопросов, ты согласишься?

Думать не нужно. Перспектива, что Лиам наденет мне повязку и потащит куда-то, – худший сценарий из возможных.

– Нет.

Он кивает.

– Я так и думал. Поэтому я предлагал тебя вырубить одним ударом.

Я выпучиваю глаза:

– Лиам!

– Ну что? Всего лишь короткая потеря сознания. Очнулась бы без проблем. – Он делает паузу. – Ну, надеюсь. Но все мою идею забраковали.

Так, а вот теперь становится любопытно. «Все» – это кто? Ньют едва со мной разговаривает. С Джек мы обменялись парой «как дела?» за неделю. Перси со мной учился в библиотеке, но давно не появлялся.

Ворчу, сдаюсь и вырываю маску из его рук. Надеваю и жду. Слышу, как Лиам отходит, и окликаю:

– Я ничего не вижу. – Указываю на повязку. – Ты должен меня вести.

Он оказывается рядом мгновенно:

– О, точно. Пошли. – Кладёт руки мне на плечи и разворачивает в нужную сторону.

Порыв холодного воздуха бьёт в лицо, и я морщусь. Зачем мы идём в сад? Кто знает, может, именно Лиам и был тем таинственным автором записки у моей двери. Такой безобидный, что неудивительно было бы, если под маской он окажется психом с тёмными планами.

– Подожди, – останавливается он. – Я забыл дорогу. Секунду.

Ладно, не он.

Лиам снова находит ориентир и продолжает крепко держать меня, пока мы не останавливаемся. Воздух свежий, почти холодный, и я чувствую себя неуютно: с повязкой, с Лиамом за спиной, посреди йельского двора. В ожидании неизвестно чего.

– Лиам, – шипит мужской голос, раздражённый. – Сними с неё повязку.

– А не должны мы крикнуть «сюрприз»?

– Какой в этом смысл, если она ничего не видит?

– Можем крикнуть прямо в момент, когда я снимаю, как думаешь?

Хор голосов в унисон:

– Лиам!

Я не удерживаюсь и хихикаю. Но смех обрывается, когда он сдёргивает маску и все разом кричат:

– Сюрприз!

В паре метров от меня – столик с тортом и свечами. Вокруг – Ньют, Джек, Перси и Лиззи. И, на ещё более странном фоне, трое братьев Лайвли.

Гермес сияет улыбкой до ушей. Следом Аполлон – руки за спиной, пытается смотреть мне в глаза, не отводя взгляда. Кивает. И, наконец, Хайдес. Вид у него такой комичный, что я едва сдерживаю смех. Даже слепой заметил бы: он предпочёл бы быть где угодно, только не здесь. Но сквозь непроницаемую маску равнодушия его губы всё же предательски дёргаются, готовые сложиться в улыбку.

Кашель Лиама возвращает меня в реальность. Все ждут, что я что-то скажу.

– Зачем? – спрашиваю.

Ньют делает шаг вперёд:

– Неделя была чересчур… тихой, – морщится, – но день рождения стоило отметить. Это Джек предложила, и я почувствовал себя виноватым, что не додумался сам.

Джек за его спиной поднимает руку и улыбается. На редкость – искренне. Я снова смотрю на Ньюта:

– Значит, ты больше не злишься на меня?

Брат проводит рукой по волосам и вздыхает:

– Ты меня напугала, Хейвен. Ты ужасно упрямая. Но думаю, ты извлекла уроки, и теперь всё будет хорошо.

Гермес прыскает в насмешке, и мне так и хочется дать ему пощёчину.

– Конечно. Всё отлично, – заверяю я максимально убедительно.

Кто ему объяснит, что мне предстоит поехать в Грецию и снова драться с Хайдесом – уже на глазах у его родителей? Честно, это трудно объяснить кому угодно, не только брату.

Ньют сжимает меня в крепком объятии, перехватывающем дыхание, и оставляет руку на моём плече, подталкивая к столу.

– А братья Яблока что здесь делают? – уточняю.

Гермес указывает на Лиама:

– Он нас пригласил. Сказал, ты к нам хорошо относишься и тебе будет приятно.

– Скажем так, нас заставили, – добавляет Хайдес, закатив глаза. – Не обольщайся. Ты нам не нравишься.

Гермес наклоняется, чтобы толкнуть его, но та махина и на миллиметр не двигается.

– Говори за себя. Мне Хейвен нравится. Я и Аполлон – Группа поддержки Хейвен, правда, братишка?

Аполлон приоткрывает губы. Его зелёные глаза направлены куда угодно, только не на меня.

– Эм, ну да. Думаю.

– А можно я тоже вступлю в команду? – Лиам хлопает меня по голове, будто я собака.

Хайдес кривит губы:

– Ты и золотую рыбку не смог бы защитить, ради всего святого.

– Эй! – восклицает Лиам. – Кто проболтался про Берни? Мне было всего пять лет! Я же не знал, что, если залить аквариум горячим шоколадом, рыбка умрёт. Я просто хотел, чтобы она попробовала что-то новое.

Хайдес открывает рот, но из его розовых губ не вырывается ни звука. Он отмахивается, будто от назойливой мухи:

– Забудь, я не хочу знать подробностей.

Ньют ставит меня перед тортом. Он двухъярусный, слегка кривоватый, но покрыт голубой глазурью – моим любимым цветом. Взбитые сливки выложены кусочками, образуя облака. Я знаю, чья это работа.

– Аполлон?

Он кивает.

Я прикусываю губу, щеки заливает румянец.

– Не стоило… Ты уже сделал один в ту же ночь.

Хайдес нахмуривается:

– Что?

– В библиотеке, – быстро поясняю. Лиззи зажигает свечи. – После того как ты ушёл, появился Аполлон. Я сказала ему, что у меня день рождения и что настроение – хуже некуда. Тогда он отвёл меня в кабинет кулинарного клуба, и мы вместе испекли шоколадный торт. Он был потрясающий.

Мы с Аполлоном обмениваемся понимающим взглядом.

– И правда, – подтверждает он.

Гермес наслаждается каждым мигом, словно смотрит любимый сериал. Толкает Хайдеса локтем, и я уже знаю, что сейчас последует.

– Не переживай, Дива, ты ещё можешь её покорить. Сделай что-нибудь. Ну, например… рисунок восковыми мелками, где вы держитесь за ручки.

– Отвали, придурок, – рычит Хайдес.

– Или сочини для неё стихотворение, – вставляет Лиам. Не знаю, зачем он вообще разговаривает с братьями Яблока, всё равно кончится плохо. – По статистике, срабатывает в девяноста девяти случаях из ста.

Хайдес приподнимает бровь, оглядывая его с презрением:

– На Афину твои стихи не действуют.

– Вот почему я сказал «девяносто девять».

Голубые глаза Гермеса светятся радостью человека, нашедшего родственную душу.

Джек хлопает в ладоши, возвращая всех к порядку:

– Так, хватит подыгрывать Лиаму. Напоминаю: вас никто не заставляет его слушать, а от его бреда существует вакцина – алфавит задом наперёд. – Подмигивает мне. Это была одна из первых её фраз при знакомстве. – Хейвен, загадывай желание и дуй на свечи.

Я смотрю на два огонька перед собой, как они колышутся в темноте, ожидая, пока я их погашу. На язык так и просится: «Пожалуйста, сделай так, чтобы Хайдес не разорвал меня пополам через месяц, в Греции». Или хотя бы: «Сделай так, чтобы Лиам наконец понял: я умею сама добираться на занятия».

Краем глаза бросаю взгляд на Хайдеса. Он стоит справа, чуть ближе к воображаемой линии, за которой держатся его братья. Может, чтобы видеть меня лучше. Может, чтобы сбежать в тот миг, как я задую свечи. Его руки спрятаны в карманы чёрных брюк. Мускулистый торс обтянут чёрной рубашкой, словно сшитой по нему. Верхние пуговицы расстёгнуты, и лёгкий ветер колышет ткань, обнажая всё больше кожи. В эту секунду меня накрывает резкое, жгучее желание, перехватывающее дыхание. Я моргаю несколько раз, прогоняя наваждение. Всё произошло так быстро, что я сама не уверена: это было желание его. Всего лишь. Простое и до банальности ясное: «Его».

– Хейвен, ты закончишь к Рождеству? – бурчит Хайдес.

Я фыркаю, склоняюсь к торту и закрываю глаза. Я всегда говорила: мне всё равно, полный ли стакан наполовину или пуст наполовину. Главное – что он есть. Но этой ночью я хочу стакан полный. Настолько полный, чтобы вода чуть переливалась через край. Я хочу настоящей победы. Не в игре. Там я выигрываю всегда. Хочу настоящей, чёртовой победы.

– Самое длинное желание в истории, – шепчет Лиам, но слышат все.

Я задуваю свечи. Вокруг раздаётся аплодисменты. Лиам визжит, и кто-то тут же одёргивает его.

Лиззи и Джек начинают резать торт на куски. Гермес потирает руки, первый в очереди за едой. С ужасом замечаю: Лиам делает точно так же.

– Было абсолютно не в радость, – заявляет Хайдес. – Теперь я могу уйти. Развлекайтесь на своей жалкой вечеринке.

– Хайдес, – одёргивает его Аполлон. – Ты хоть иногда можешь притвориться нормальным человеком?

Тот прищуривается, будто брат его оскорбил:

– Может, займёшься своими делами и вернёшься к шоколадным тортикам?

Я хочу вмешаться и разрядить обстановку, но вместо этого бросаю немой призыв Гермесу – единственному, кто умеет справляться с братьями. Гермес отвечает взглядом-обещанием.

– Дива, ну чего ты. Если эмоций слишком много, и ты не знаешь, куда их деть, вспомни: у тебя есть твой блог на Tumblr, куда можно всё вывалить. Ну же, давай, будь паинькой.

Я таращу глаза. Не то, чего я ждала. Естественно, Хайдес злится ещё больше. Когда Лиззи протягивает ему тарелку с тортом, он рычит:

– Сама жри.

Это точка кипения. Я глубоко вдыхаю и иду к нему.

– У тебя даже совести нет попробовать торт, который испёк твой брат! Ты смотришь на него, будто это просрочка из магазина. Ты стоишь тут с видом человека, которому лучше бы пойти на войну. Так иди, Хайдес. Мне всё равно, будешь ты здесь или нет. Может, без твоей вечно мрачной физиономии нам даже будет легче. Твои грёбаные манеры, твоё умение портить людям праздник – это уже за гранью.

Когда я заканчиваю, дышу так, будто пробежала свой утренний кросс. И сразу жалею о резкости – но поздно. Впрочем, я не так уж неправа. Он стоит тут, как будто его распяли. Всего-то нужно съесть кусок торта и перестать корчить из себя распятого мученика. Даже Христос после сорока дней в пустыне не выглядел так раздражённо.

Хайдес стискивает челюсти и сверлит меня взглядом.

– Он её снова ударит? – доносится голос Лиама.

– Нет, расслабься. Просто у него встал, – отвечает Гермес, жуя торт.

– Понимаю. Я тоже немного возбудился. Хейвен, ты крутая, правда?

– Кончайте! Это моя сестра! – взрывается Ньют. Раздаётся шлёпок и болезненный вскрик Лиама.

Когда я уже жду оскорблений, Хайдес склоняет голову:

– Доброй ночи. – И уходит. Не в дом, впрочем. Я замечаю, как он садится на уединённую лавку неподалёку. Вот идиот, попробуй пойми его.

Аполлон смотрит так, будто хочет меня утешить, но я не в настроении. Беру кусок торта и вгрызаюсь жадно. Сдержать стон удовольствия невозможно:

– Боже, Аполлон, это офигенно!

Бисквит внутри мягкий, не чета магазинным. Даже непосвящённый поймёт, что он свежайший. Между слоями – голубой заварной крем. Идеальный. Не слишком сладкий, не приторный. Такой торт, который ешь до тошноты, только чтобы потом снова есть.

Аполлон вертит свой кусок в руках.

– Спасибо, – говорит тихо. Видно, что похвала его не радует.

– Что случилось?

Его зелёные глаза встречаются с моими – и тут же ускользают.

– Он меня убьёт, – бормочет он.

Кладу тарелку на стол и подхожу к нему. Лиам взрывается оглушительным смехом, за ним – Гермес.

– Аполлон, что ты имеешь в виду?

Он кивает на торт вилкой. Лоб у него в морщинах – похоже, это выражение скоро так и останется у него навсегда.

– Этот торт испёк Хайдес.

Хриплый шёпот едва слышен, но для меня звучит как крик. Я сглатываю и нервно усмехаюсь:

– Ты шутишь, да? Не верю. С каких это пор он умеет готовить?

Он криво усмехается:

– В среду вечером Лиам явился к нам в комнату и пригласил на этот сюрприз-вечеринку. Не скрою, Хайдес сказал ему «нет» и захлопнул дверь перед носом…

– Типично.

– Типично, – повторяет он и облизывает губу. – А сегодня в четыре утра я проснулся оттого, что Хайдес стоял на коленях у моей кровати и стучал мне по лбу пальцем, назойливей мало что бывает. Попросил отвести его на кухню и научить печь торт. Сначала даже не хотел признаться, что для тебя.

Я жду. Он не может оборвать на самом интересном.

– Дальше, – сиплю, разрываемая любопытством. – И потом?

Он оглядывается – убеждается, что Хайдес не вернулся и сидит всё там же, далеко, не услышав наш разговор.

– Когда он сказал, что хочет покрыть торт голубой глазурью и сделать облака из сливок, я спросил, зачем такой торт. И он ответил: «Потому что, даже если в её имени нет буквы «е», так что оно не буквально значит «Парадиз», я думаю, что утреннее небо ей идеально подходит».

Сердце на миг замирает. И я чувствую себя дурой. Не должна я так реагировать. Да, мило. Но Хайдес всё равно придурок. Что за смысл в таких жестах, если потом он ведёт себя как свинья?

Я быстро хмурею:

– Очень мило с его стороны.

Аполлон вздыхает и ставит тарелку на стол. Она и пяти секунд не простояла: рука Лиама её перехватывает, и он хватает кусок рукой, запихивая половину в рот. Зрелище мерзкое, но, обернувшись к Гермесу, я вижу, что он делает то же самое.

– Хейвен, мой брат… особенный, – продолжает Аполлон.

Я скрещиваю руки на груди и смотрю себе под ноги:

– Да, особенная сволочь.

Он улыбается:

– И это тоже. Но когда дело доходит до… проявлений любви, к нежности, он не очень. Никто никогда не учил его, что это такое. Он родился у матери, которая его ненавидела. Он не знал, что такое родительская привязанность. В отличие от нас. Да, нас всех усыновили, но у нас были семьи, раньше. Мы знаем, что значит получать и дарить тепло. Хайдес – нет. Он никогда этого не получал. Даже когда мужчина по имени Кронос и женщина по имени Рея забрали его из приюта, где к нему относились как к блохе.

Сердце сжимается. Я никогда не задумывалась, что Хайдес с рождения очутился в приюте.

– Это его не оправдывает, – шепчу… правда, как-то неубедительно.

Он кивает:

– Конечно. Но это даёт ему скидку. Он не нарочно. Представь: когда мы закончили торт, он пригрозил вырвать мне глазные яблоки, если я хоть кому-то скажу, что испёк его он.

Я смотрю поверх его широких плеч – туда, к скамейке. Хайдес всё ещё там. И даже если темно, а нас разделяет приличное расстояние, я знаю, что он смотрит в ответ. И вся моя злость… исчезла. Ушла. Забылась. Я уже и не помню, чего я на него так взвилась.

Знаю только одно: торт прекрасный и на вкус, и на вид, и Хайдес поднял брата в четыре утра, чтобы тот дал ему мастер-класс, – лишь бы устроить мне сюрприз на день рождения.

Мне не нужно говорить Аполлону, что я собираюсь сделать. Он сам отходит, и я быстро прохожу мимо, прямо к Хайдесу. Кто-то окликает – кажется, Ньют, – но я не отвечаю.