Текст книги "Сошествие в Аид (ЛП)"

Автор книги: Хейзел Райли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 32 страниц)

Каждый шаг, приближающий меня к Хайдесу, добавляет сомнений в правильности моего решения. И всё же, когда мы оказываемся на расстоянии взгляда, на его лице нет и следа прежней злости.

– Чего тебе?

Как будто и не было. Двух слов хватает, чтобы я развернулась на каблуках. Но чья-то рука обхватывает мой запястье. Хайдес тянется ко мне. Привлёк внимание – отпускает. Откидывается на спинку скамейки и кивает на свободное место рядом.

Я опускаюсь с усталым вздохом:

– Ты невозможный, ты в курсе?

– Вкусный был торт? – выпаливает он. В голосе – напряжение. Если бы я не знала, что пёк он, я бы удивилась, почему ему так не всё равно.

– Офигенный, – шепчу. – Спасибо.

Он резко поворачивает голову. Я не решаюсь ответить взглядом – гляжу вперёд.

– Аполлон может быть идиотом, но на кухне у него не бывает провалов.

– Ага. Хотя этот торт намного вкуснее того, шоколадного, который мы делали вместе, – решаюсь я.

Хайдес застывает на пару секунд, потом наклоняется ко мне, ловит мой взгляд – и я позволяю. Он так горд, что у меня сердце трескается пополам.

– Ты правда так думаешь? Ну, облака из сливок, честно, могли бы получиться лучше. И ему пришлось переделывать три раза, пока вышло как надо, но…

Я тихо смеюсь:

– Хайдес. Он идеальный.

– Значит, ты догадалась, что это я.

– Да.

Он лениво потягивается и приподнимает бровь:

– Тогда я пойду и набью Аполлону морду.

Я заливаюсь смехом, когда Хайдес встаёт. Останавливаю его, беря за руку, – он опускает взгляд на наши сплетённые пальцы. Он не сжимает в ответ, но подушечка его большого пальца едва-едва проводит по моей коже – так быстро, что мне может показаться.

Я слегка тяну его обратно, усаживая рядом:

– Почему ты решил, что утреннее небо – это про меня?

Он смачивает губы. Похоже, это последний в мире вопрос, которого он хотел, – и я понимаю его. А для меня сейчас это единственный ответ, который мне нужен.

– Это не просто утреннее небо, – поправляет он. – Аполлон много молчит, много слушает, а пересказывать не умеет. Я снова хочу ему врезать.

Я сжимаю его руку:

– Хайдес.

Он запрокидывает голову, затылком упирается в спинку. Нос – к небу, глаза закрыты.

– Это не просто утреннее небо. Это ясный полдень, тёплый, светлый день. Знаешь, когда поднимаешь взгляд, а солнце так слепит, что ты щуришься, морщишься от боли и прикрываешься ладонью?

Я киваю, но вспоминаю, что он не видит:

– Да.

– Ты ровно это чувство, Хейвен, – выговаривает он каждое слово.

Я молчу пару секунд. Вообще не то, чего я ждала.

– Не уверена, что это комплимент.

Его лицо поворачивается ко мне, на губах – насмешливая улыбка:

– А кто сказал, что я хотел сделать комплимент?

Я отпускаю его руку и скрещиваю руки на груди:

– Ты мудак.

– Солнце слепит. И как бы ни было больно и неприятно смотреть на него невооружённым глазом, мы всё равно это делаем. Подумай. Помнишь, как впервые попыталась на него посмотреть? Помнишь, сколько раз повторяла, зная, что человеческий глаз не выдерживает такой яркости? Это маленькая вредная привычка, от которой не избавляешься. Ты продолжаешь смотреть, потому что оно тебя тянет.

Неуверенность в его голосе подсказывает: такой объяснения он мне давать не хотел. Скорее всего, не хочет и продолжения. Да я и не смогла бы – ладони вспотели, сердце колотится.

– Если я – солнце, то ты кто? Луна? День и ночь?

С его губ срывается чарующий смешок:

– Я – облака. Те, что порой встают между солнцем и людьми и прячут его от всех. Чтобы оставить его, эгоистично, себе одному.

Жар вспыхивает в каждом нерве. Пусть хоть минус за бортом – мне всё равно жарко. Я шумно сглатываю и тут же краснею от неловкости.

– Понятно.

– Хейвен?

– М-м?

– Повернись.

Я поворачиваюсь – его лицо в нескольких сантиметрах от моего. Приходится чуть наклонить голову, чтобы наши носы не соприкоснулись.

– Прости, что я такой… трудный, – выдавливает он. Не в его стиле – для такой Дивы, как он – признавать свои косяки. – Я не знаю, что значит делать что-то нежное, потому что в детстве мне этого не дали. Я не знаю, что значит заботиться о ком-то, потому что обо мне никто не заботился. Я не знаю, как звучит «я тебя люблю» из чьих-то уст, потому что мне этого никогда не говорили. Я знаю только, как это произношу я. Я не знаю, как гладят человека, и не знаю, что чувствуешь, когда тебя гладят. Я знаю одиночество, когда ты один, и одиночество, когда ты среди людей и никому до тебя нет дела. Я тот придурок, который делает что-то хорошее и не признаёт этого, прячет и приписывает другому. И я тот придурок, который говорит не то и не понимает этого, пока ему не ткнут носом.

Глаза щиплет. И всё же я улыбаюсь – или пытаюсь. Не знаю, как ответить, потому что что вообще скажешь парню после таких признаний?

Я поднимаю руку к его лицу – к той стороне, где шрам. Хайдес прищуривается и едва отшатывается, но я молча успокаиваю его, и это, кажется, срабатывает. Сначала касаюсь тыльной стороной пальцев – он напрягается. Но когда прикосновение остаётся мягким и ровным, он выдыхает. Я принимаю его лицо в ладонь и большим пальцем слегка провожу по мягкой коже. Держу ритм, и глаза Хайдеса медленно закрываются, будто он готов заснуть.

– Вот это, – шепчу, и голос срывается, – так ощущается, когда тебя гладят по-настоящему.

Серые радужки впиваются в меня. Хайдес приоткрывает губы, и я не могу оторвать взгляд.

– Mou arései pára polý. Mi stamatás na me angízeis, – шепчет он. («Мне очень нравится. Не переставай меня трогать.»)

Я не успеваю спросить, что это за язык и что он сказал, – разухабистый смех Лиама и Гермеса прорывает ночной йельский двор, и мы оба вздрагиваем. Быстро делаем вид, будто ничего не было. Хайдес откашливается.

– Пойду возьму кусок торта, – объявляет, уже поднимаясь. – Скоро вернусь.

Я киваю и остаюсь одна – гореть в темноте и надеяться, что к его возвращению кожа перестанет пылать. В голове роятся его слова – про солнце и облака – я повторяю их снова и снова, как заклинание, и уверена: запомнила навсегда.

Краем глаза ловлю белый огонёк у дерева. Он в нескольких шагах от стола, где мои друзья болтают и смеются. Свет двигается – справа налево, сверху вниз. Будто намеренно привлекает моё внимание. Высокая, широкоплечая фигура водит источником света, и у меня не уходит много времени, чтобы понять: это Хайдес.

Я поднимаюсь и иду к нему, чуть нервная. Сидеть на скамейке под взглядами брата и остальных было как-то безопаснее. Точно безопаснее, чем уходить вдвоём в темноту – непонятно куда.

Когда я подхожу достаточно близко, по позвоночнику пробегает холодок. Это не Хайдес. Мужчина такой же красивый, но от него исходит опасность, и я её чувствую. Тьма не даёт разглядеть черты, но я вижу, как его губы растягиваются в улыбке.

– Привет, Хейвен. – Голос незнаком. И, в отличие от внешности, звучит почти дружелюбно.

– Кто вы?

Он обходит меня кругом. Свет погашен – видимо, чтобы его не заметили остальные.

– Человек, который тобой очень интересуется.

– Это не ответ на мой вопрос.

Он усмехается безрадостно:

– Надеюсь, ты в таком же тоне отвечаешь и моим сыновьям. Им полезно время от времени встречать того, кто ставит их на место.

«Моим сыновьям». А кому ещё? Лайвли. Передо мной их отец? Кронос? Я настолько ошеломлена, что только раскрываю рот – и ни звука. Делаю глубокий вдох:

– Значит, вы – Папа Яблок.

Боже, Хейвен, что ты несёшь?

Он не выглядит раздражённым. Откидывается спиной к стволу, скрещивает руки и оглядывает меня:

– Надеюсь, ты приняла наше приглашение в Грецию в следующем месяце. Мы с женой очень хотим посмотреть, как ты сыграешь против Хайдеса.

– Приняла. Я не из тех, кто отступает, но… – Он смотрит с любопытством и жестом велит продолжать. – Но просить меня играть именно в тот вид – нечестно. Борьба – прежде чем игра – это ремесло, которому учатся годами.

Он кивает, довольный ответом:

– Ты права, дорогая. Разве тебе не говорили, что мы придумываем игры, чтобы ты проиграла? Какой смысл выбирать другие, если мы знаем, что в этой ты не сильна и шансов у тебя мало?

Несколько секунд – и я уже понимаю: здравым смыслом тут не пахнет по всей линии. Почему я вообще думала, что игры – выдумка одних только сыновей, а родители ни при чём?

– Это нечестно, – повторяю, как ребёнок.

– Жизнь нечестна, – парирует он. – Ты это знаешь. Твой отец это знает. Бедный твой папа – пашет день и ночь, чтобы платить счета, которые вдвое больше его зарплаты. Чтобы платить долги твоей матери. Ведь твоя мать, Хейвен, умерла, оставив долги – не так ли?

Лёд стекает в вены. Это личное. Об этом знаем только я и Ньют. Откуда он…?

– На какую сумму тянет общий долг твоего отца? – спрашивает он с нарочитым интересом. Что-то подсказывает – он и сам знает. – А, да. Пять миллионов долларов. Много, правда? Бедняга. Если ты оступишься здесь – потеряешь стипендию, и про учёбу можно забыть. То же и с твоим братом. Печальная история. – Он прикладывает руку к сердцу. – Я глубоко тронут.

– Ближе к делу, – шиплю.

Глаза его блестят. Он приближается, улыбаясь, как искуситель:

– Разве не прекрасно было бы, если бы ты могла заплатить за всё сама? Минус пять миллионов – вот так. А у тебя остаётся ещё восемь, чтобы жить куда спокойнее, чем последние двадцать лет. Верно, Хейвен? Ты не из тех, кто когда-то имел много.

Кронос смеётся моему выражению. Я уверена, у меня глаза на лоб. В голове крутится: «пять миллионов», «восемь миллионов». Тринадцать. Тринадцать миллионов долларов.

– Не может быть, что…

– Если ты выиграешь игры, – обрывает он, – ты получишь тринадцать миллионов долларов, Хейвен Коэн. А, может, и кое-что сверх того – узнаешь в своё время.

Глава 23

Плод страсти

Сын Ареса и Афродиты, Купидон – которого греки звали Эросом, – был не столько богом любви, сколько силой притяжения, воплощённой в его стрелах. Первые мифы считали его рождённым из первозданного Хаоса, мощи, удерживающей вселенную в единстве. Лишь у Гомера он обретает более романтический облик – хотя и там не обходится без драм: души, пронзённые стрелами Эроса, могли лишиться рассудка или даже уничтожить себя из-за невозможной любви.

– Хейвен, призрак моего деда, умершего четыре года назад, бил бы сильнее, – возмущается Хайдес, уперев руки в бока и глядя на меня с тоской. – Сколько ещё раз мне повторять, как правильно бить?

Я тихо обзываю его и снова ударяю по боксёрскому мешку.

– Браво, – продолжает он без остановки. Начинает хлопать. – Давай ещё раз, посмотрим, получится ли у тебя разнести себе сухожилия на запястье.

Я щурюсь и стараюсь игнорировать его ядовитые комментарии. Капля пота стекает от линии волос – я тут же стираю её тыльной стороной ладони.

Хочу сосредоточиться. Правда хочу. Хочу дать хороший удар и не слышать привычных едких фраз Хайдеса. Но голова занята другим. Перед глазами всё время стоит лицо Кроноса. Его слова прилипли к моему мозгу: если я выиграю у Хайдеса, меня ждут тринадцать миллионов долларов. Тринадцать миллионов.

– Тринадцать… – бормочу рассеянно.

– Да, тринадцать раз, как у меня яйца падали на пол сегодня утром, – огрызается Хайдес. Бьёт мешок с силой. – Давай, Хейвен.

Я выпрямляюсь. Хайдес уже не раз показывал, как наносить удар. Я помню каждое движение его тела: широкая спина, играющие мышцы рук, костяшки, покрытые шрамами, врезающиеся в мешок, и пот, делающий кожу блестящей.

Нет, не на этом надо сосредотачиваться.

Я замахиваюсь, но прежде, чем ударить, Хайдес перехватывает меня. Его пальцы обхватывают моё предплечье в воздухе, его фигура нависает надо мной. Челюсть сжата, серые глаза – тёмные, яростные.

– Хочешь, я ещё приведу в пример парочку моих мёртвых родственников? Или ты сама поймёшь, что всё делаешь неправильно?

Я вырываюсь рывком.

– Если бы ты только был чуть добрее…

– Добрее? – он хохочет, без малейшего веселья. – Хейвен, если бы я был куском дерьма, то гонял бы тебя для галочки, не исправляя и не давая полезных советов. Но я стараюсь дать тебе базу, чтобы меньше, чем через месяц, в Афинах, тебя не уложить в нокаут одним ударом. Дошло или нет?

Я сжимаю зубы так сильно, что ноют. Чувствую себя ребёнком, которого отчитывают родители, и при этом он прав.

– Я стараю…

Он перебивает:

– Нет, не стараешься. Ты витала в облаках. Что случилось?

Из его тона ясно: интереса там ноль. Скорее, он хочет знать и вычеркнуть. Поэтому я опускаю взгляд на носки кроссовок и молчу, ожидая, что он скажет «продолжай».

Дверь спортзала распахивается с грохотом.

– Доброе утро! – поёт бодрый голос Гермеса. Он входит ленивой походкой, за ним – Аполлон. Но спортивная форма – только на втором.

Настроение Хайдеса, если это возможно, становится ещё хуже.

– И какого чёрта вы здесь делаете?

Вопрос звучит так резко, что Гермес выставляет руки вперёд и отступает:

– Эй, Дива, остынь. Ты что, свой фраппучино ещё не выпил?

Я поднимаю бровь.

– Фраппучино?

Глаза Гермеса загораются.

– О, да, ты не знала? Хайдес пьёт фраппучино со сливками. Потом фоткается и выкладывает в свой блог на Tumblr вместе с цитатами Джона Грина.

Аполлон, положивший спортивную сумку на скамейку, улыбается во весь рот, не в силах сдержаться.

Хайдес рычит:

– Это неправда. – Потом добавляет: – Про блог на Tumblr. Фраппучино я пью. Они вкусные. Идите вы оба.

Я смотрю на него слишком долго, пока он не отвечает на мой любопытный взгляд.

– Тебе стоило бы реально завести блог, – говорю без намёка на сарказм. – Это было бы весело.

Гермес подходит ближе. Его зелёные штаны-клёш колышутся при каждом шаге.

– Представляешь? Пост-знакомство: «Привет, меня зовут Хайдес Лайвли, мне двадцать один. Учусь в Йеле, но почти не хожу на пары, предпочитаю стоять, прислонившись к стенам, и есть яблоки. Забочусь о волосах и пью фраппучино под One Direction. В свободное время бешусь на людей и хожу в Sephora за уходом для волос».

Я прыскаю и подхватываю:

– Второй пост: «Ребята, я реально бесился сегодня. Вгляделся в зеркало и понял: никогда не смогу целоваться сам с собой. Это так несправедливо».

Я делаю задумчивое лицо:

– А ещё, наверняка, написал бы что-то романтичное. Пронзительное, глубокое. Типа стихотворение, где сравнивает себя с чайкой в небе.

Гермес кивает серьёзно:

– А в био написал бы: «Ищу того, кто вызовет эрекцию в сердце, а не в штанах».

Аполлон обхватывает Гермеса за плечи, смеясь над всей сценой. Вскоре и я смеюсь вместе с ними. Гермес уже готов добавить ещё, но Хайдес наставляет на него палец:

– Только попробуй сказать ещё слово, и…

– И что? – провоцирует Гермес, наклоняя голову. – Запустишь в меня свою маску для волос с аргановым маслом? – Он обращается ко мне: – Банка огромная, тяжёлая. Весь шкаф в ванной занимает.

Пока всё не скатилось в очередную перепалку, я решаю вмешаться:

– Ладно, было весело, но мне нужно продолжать тренировку.

Аполлон подходит ко мне. Лицо его свободно от привычной рамки длинных волос – они собраны в низкий пучок. Он ослепительно красив.

– Тогда давай.

– Я её тренирую, – встревает Хайдес. – Отойди.

Аполлон даже не смотрит на него. Проверяет мои перчатки и подтягивает завязки.

– Наш отец сказал, что тренировать её должны мы оба. Один раз ты меня обманул – хватит.

– Перчатки и так были идеальны, пока ты к ним не полез, – бурчит Хайдес.

Но я застреваю на другом:

– «Обманул» в каком смысле? Когда?

Гермес широко распахивает глаза и довольно улыбается. И тут я понимаю: сейчас будет признание, от которого Хайдес покраснеет. Надеюсь. Сам Хайдес делает шаг вперёд:

– Аполлон, клянусь, если ты…

– На днях я спросил, когда моя очередь тебя тренировать, – объясняет Аполлон. Встаёт рядом с мешком и жестом подзывает меня ближе. – Хайдес сказал прийти сюда в девять, уверяя, что найду тебя готовой. Похоже, он перепутал время.

Я смотрю на Хайдеса. Он отворачивается, и лёгкий румянец заливает его скулы – хотя это может быть и от злости, которую он вот-вот выльет на брата.

– Чушь, – бормочет он. – Я сказал в шесть. Если у тебя уши дырявые, это не моя проблема.

– Конечно, Хайдес, – поддакивает Аполлон с иронией. Подмигивает мне, и я кусаю губу, чтобы не рассмеяться.

Задетый, Хайдес отходит в сторону и садится на ближайшую скамью у мешка. Аполлон сосредоточен на мне. Встаёт за спиной и кладёт тёплые ладони на мои открытые плечи, мягко и бережно поправляя стойку. Его пальцы скользят вниз по моим рукам.

– Вот правильное положение, – шепчет он.

Я тяжело сглатываю.

– Окей.

Краем глаза бросаю взгляд на Хайдеса. Гермес уже уселся рядом с ним, открыв пакет чипсов. Лицо Хайдеса – сама ярость. Поднятый подбородок должен был бы выглядеть равнодушием, но в его версии – пародия на равнодушие.

– Хейвен? – зовёт Аполлон. Я возвращаюсь к нему. – Ударь, давай.

Я поднимаю руку в перчатке – и в тот же миг Гермес с треском разрывает пакет чипсов. Мы все оборачиваемся. Он засовывает в рот чипс и таращится на нас, не жуя.

– Что?

Хайдес толкает его локтем:

– Герм.

Тот протягивает ему пакет:

– Хочешь?

Я вздыхаю, но на лице играет улыбка. Снова поворачиваюсь к мешку и бью, не задумываясь. Мешок остаётся на месте.

Гермес прыскает.

– Теперь понимаю, почему ты такой злой, – комментирует он, глядя на Хайдеса. – Она и правда никакая. Или это ты такой никчёмный тренер?

– Закрой, блин, рот, – чеканит каждое слово Хайдес.

Аполлон не обращает внимания. Снова поправляет мне руку:

– Само движение верное. Нужно лишь добавить силы, ладно? Думай о том, что бесит сильнее всего, и бей. Ты справишься.

Голос Хайдеса звучит в моей голове – сперва как шёпот, потом громче и громче, не давая от него отгородиться. Его колкие фразы всплывают одна за другой, и злость, которую я обычно давлю, прорывается наружу.

«Только что родившийся теленок бегал бы быстрее.»

Я бью.

«Даже на четвереньках я быстрее тебя.»

Ещё удар, сильнее. Но недостаточно.

И вот я переключаюсь с его злых «мотивашек» на другое. На то, что подавляю ещё сильнее: на свою дикую, изматывающую фрустрацию из-за Хайдеса и чувств к нему.

Я не знаю, чего хочу от него. Не знаю, чего он хочет от меня. Не знаю, что у нас. Не знаю, стоит ли это чего-то такого, чтобы давать определение. Не знаю, думает ли он обо мне, а потом сжимает кулаки, выгоняя мысль. Не знаю, просто ли я его эксперимент или нечто большее.

Я начинаю лупить мешок сериями ударов, настолько сильными, что руки горят от напряжения. Мышцы жгут, грудь тяжело вздымается, дыхание чаще, чем после круга по йельскому двору.

Аполлон отводит мешок с моей траектории, и я опускаю перчатки вдоль бёдер. В его лице – тревога, но и удовлетворение.

– Думаю… ты поняла, Хейвен.

Справа Гермес застыл с открытым ртом, чипс повис в руке.

Хайдес вскакивает. Если это возможно, он ещё более раздражён.

– Поздравляю, братишка, ты сделал из Хейвен бабулю, – язвит он, без намёка на добродушие.

– Может, если бы ты сменил стиль подбадривания, у тебя бы тоже получилось, – парирую я. Поднимаю руки в немой просьбе помочь снять перчатки.

Аполлон уже шагает ко мне, но Хайдес опережает его и бросает сердитый взгляд. Сдирает перчатки с моих рук резкими движениями и запускает их в Гермеса. Тот едва не падает, уворачиваясь. Ругается с набитым ртом, и крошки летят во все стороны.

Я иду к рюкзаку, беру полотенце и вытираю пот, струящийся по животу и спине. Чувствую себя так, будто по мне два часа катался танк. Хочу только душ.

– …тренируй её сам, раз у тебя выходит лучше, чем у меня, – доносится голос Хайдеса у меня за спиной.

Этого хватает, чтобы у меня проснулся запал. Я оборачиваюсь, держа бутылку.

– Что? Ты хочешь меня бросить?

Он даже не смотрит – в отличие от Аполлона.

– Если мои методы не подходят, а Аполлон лучше справляется, то зачем? Пусть дальше будет он.

Я ловлю ртом воздух, подбирая самые едкие слова, лишь бы признать, что не хочу. Аполлон понимает: уговорить его могу только я, и молчит, ожидая.

– Послушай, Хайдес, – начинаю, откручивая крышку. – Ты мне нужен. С твоими адскими пробежками я больше не задыхаюсь после лестницы. Это уже результат, не находишь?

Хайдес морщится:

– Отстой.

Я закатываю глаза и продолжаю. Отпиваю холодной воды, наслаждаясь секундным облегчением.

– Вы оба мне нужны. В разных вещах. Вы – ключевые. Я хочу победить, и для этого мне нужны двойные тренировки. Сейчас у меня слишком много на кону.

– Она права, – вмешивается Гермес. – Аполлон зверь, всё в силе. Хайдес – стратег, играет по правилам. Вы как две стороны одной печеньки, и…

Хайдес поднимает руку. Только теперь я замечаю, что он уставился на меня с нахмуренным лбом и прищуром.

– Хейвен. Что значит «слишком много на кону»?

Три пары глаз парализуют меня. Три брата Лайвли делают шаг вперёд синхронно. Я пятюсь, пойманная с поличным.

– Ничего.

– Чушь, – рычит Хайдес. Рука уходит в волосы, и он растрёпывает их ещё сильнее. – Немедленно скажи правду.

Я тяну время, делая глоток. Потом ставлю бутылку и сажусь. Говорю, не отрывая глаз от носков кроссовок:

– В ночь моего сюрприза я встретила вашего отца. Точнее… это он меня нашёл.

Молчание. Огромная, давящая тишина, полная напряжения и неверия.

– Невозможно, – шепчет Аполлон.

– Ты уверена, что это был наш отец? – спрашивает Гермес.

Я пожимаю плечами:

– Глаза психа и голос слишком вежливый для угроз?

– Да, звучит как он, – подтверждает Гермес.

Тень нависает надо мной – поднимаю взгляд. Хайдес стоит совсем близко.

– Что он сказал? Что случилось? Он тебя тронул? Хоть пальцем коснулся? Хейвен, ты должна рассказать всё.

– Хайдес, – мягко одёргивает Гермес. – Чтобы она всё рассказала, ей нужно рот открыть, а ты перестать её засыпать вопросами. – Он улыбается с видом человека, который понял кое-что раньше всех.

– Он сказал, что знает о долгах моего отца – о долгах, что оставила мама после смерти, – шепчу. – И что, если я выиграю вашу игру, в Греции, мой приз – тринадцать миллионов долларов.

– А, – откликается Аполлон, ничуть не поражённый. – Да, похоже на правду. Часто в играх разыгрывают большие деньги. Наши родители очень богаты.

Ага. Теперь я это уже усвоила. Не каждый предложит тринадцать миллионов за победу в бою без правил в Афинах, с парнем по имени «Хайдес».

Трое братьев перешёптываются, но я снова проваливаюсь в спираль мыслей про тринадцать миллионов и даже не пытаюсь подслушать.

Хлопок закрывающейся двери заставляет меня поднять взгляд. Я удивляюсь: Аполлон и Гермес ушли, оставив меня наедине с Хайдесом. Интересно, зачем?

Он молча убирает перчатки на место. Опускается на одно колено, чтобы снять с моих рук эластичные бинты поверх перчаток – дополнительную защиту. Сворачивает их и встаёт.

Я не даю ему уйти:

– Хайдес.

Он останавливается:

– Да?

– Я хочу эти тринадцать миллионов больше, чем хотела когда-либо что-то в жизни, – признаюсь, чуть смутившись. – Обычно осуждают тех, кто придаёт деньгам слишком большой вес. Люди любят повторять пустые фразы вроде «деньги не приносят счастья». Верно. Иногда. В моём случае деньги облегчили бы жизнь моему отцу. И мне тоже. Это было бы как вынырнуть после лет, проведённых с головой под водой.

Хайдес долго меня изучает. Его взгляд обводит каждый сантиметр моего лица, останавливается на губах, кадык заметно дёргается.

– Я понимаю.

– Но это не та игра, на которую я надеялась, – продолжаю. – Я хороша в играх. В любой другой, кроме борьбы, я могла бы обыграть тебя и всех твоих братьев. Ты знаешь, вы знаете, мы оба знаем.

Он наклоняется ближе. Поддевает мой подбородок указательным пальцем – легко, чтобы лучше видеть меня. И снова задерживается на моих губах.

– Не нужно объяснять. Я знаю, о чём ты. Ты – как я. Как мы. Ты любишь игры. Любишь чувство победы. Любишь даже те секунды паники, когда почти проигрываешь и вынуждена искать выход. Я понимаю. Я уважаю это. И мне жаль, но единственная партия – на ринге, против меня.

Я резко выдыхаю, и всё тело пробивает озноб, который он, конечно, замечает.

– Окей, – бурчу и кривлю глупую гримасу. – Ненавижу игры с физическим контактом.

Лицо Хайдеса озаряется озорством:

– Все игры с физическим контактом, Хейвен?

Я мну плечами:

– Ну, я не так много их знаю.

Чёрный вихор падает ему на лоб, он прикусывает губу:

– Приходи в кабинет кулинарного клуба Аполлона сегодня в девять. Поиграем вместе. Без ударов и пинков. Увидишь, некоторый физический контакт делает игры интереснее.

Предложение застает меня врасплох, хотя не должно – Хайдес такой же импульсивный, как и я.

– Ладно, – выдыхаю тоненько. Любопытство, смешанное с предвкушением новой игры, уже захватывает меня. – Я согласна.

Ещё как согласна.

Впервые за сегодня – с того момента, как он, как обычно, ждал меня у двери комнаты, – Хайдес позволяет себе улыбку. Улыбку только для меня. Первую за день – и её вызвала я. Невероятно.

Я собираю свои вещи, а он готовится к своей персональной тренировке. Он всегда так делает. Заметив, что он даже не собирается наматывать бинты и хочет бить по мешку голыми руками, я меняю курс. Беру белый рулон. Едва я открываю рот, Хайдес резко мотает головой.

Я кладу ладонь ему на грудь – кожа горячая, и от этого у меня перехватывает дыхание. Толкаю, пока его дивская задница не плюхается на скамью. Делаю по-его: опускаюсь на колени, беру одну руку, затем другую. Наматывать бинты я уже научилась – подтверждение тому его молчание и внимательный взгляд, без ядовитых комментариев.

Закончив, я не решаюсь поднять на него глаза. Встаю, тщательно избегая любого лишнего касания. Разумеется, Хайдес не даёт мне так просто улизнуть.

Он перехватывает моё запястье, но не разворачивает меня силой:

– Я знаю, что вам действительно нужны эти тринадцать миллионов. Но я надеюсь, что однажды самой желанной вещью для тебя будут уже не они.

***

– Клянусь, – таращит глаза Лиам. – Клянусь, профессор назвал моё эссе «блестящим и трансцендентным»!

– Хотя бы знаешь, что это значит? – спрашивает Джек, проглотив кусок салата.

Лиам улыбается – будто ждал именно этого вопроса:

– Конечно. Блестящее – это…

– Не «блестящее». «Трансцендентное», – перебивает она.

Лиам хмурится:

– А. Нет.

Мы с Перси переглядываемся, едва сдерживая смех. Брат, сидящий рядом, качает головой – раздражённо, но уголки тонких губ тянутся в улыбку.

С той ночи, с моего «сюрприза», у нас идиллия. Я уже начинаю думать, что можно и не посвящать его в будущую поездку в Грецию. Исчезну на пару дней под предлогом встречи со старыми друзьями – он и не узнает. Как ему узнать? Ну, разве что я умру, и об этом покажут по новостям. Тогда да. Но в таком случае я уже умерла – лекции читать будет некому.

Возможно, если сказать, что на кону – и как это поможет нашей семье, он передумает. В конце концов, я делаю это ради нас. Из любви. И немножко потому, что я игроманка, ладно.

– Эй, Ньют, – окликает Перси, вертя в воздухе вилкой и хихикая. На гладких щеках проступают две ямочки. – Лиззи снова на тебя пялится.

Брат дёргается и изо всех сил не смотрит в её сторону.

Лиам, наоборот, вскакивает, чтобы разглядеть лучше:

– А, точно. И сейчас смотрит. Привет! – машет рукой.

Джек, сидящая рядом, дёргает его за рукав свитера:

– Прекрати уже.

Лиам вооружается вилкой и ножом, расправляется с остатками стейка:

– Ладно-ладно, доем.

Я издаю протяжный, обречённый звук. Лиам – живое пособие по «семи видам интеллекта». Учится блестяще, но жить… не умеет. Никогда не встречала человека, которому жизнь давалась бы хуже. Это почти трогательно.

Проверяю время на телефоне. Без десяти девять – мне к Хайдесу. Встаю. Я так нервничаю, что стул скребёт о пол, и все оборачиваются.

– Уже уходишь? – приподнимает бровь Ньют. В тарелке у него ещё половина ужина.

Я треплю ему волосы, он фыркает, а потом щипает меня в ответ:

– Устала. Приму душ и немного почитаю перед сном.

– Душ? – переспрашивает Лиам. – Я тебя нюхнул в очереди на кассе – от тебя отлично пахнет. Душ не нужен.

Джек шлёпает его по затылку, он театрально стонет. Ничто не смешнее Лиама, у которого не получается жить; разве что дуэт Лиам+Джек.

Я киваю всем напоследок и уношу своё бешеное сердце из кафетерия. Единственная причина, по которой им заходят мои отговорки: каждый мой пятничный вечер – с ними. Я больше не пробираюсь на игры Лайвли. И да, они меня не зовут. Я не показываю интереса. Ньют знает, что я иногда разговариваю с Хайдесом, Гермесом и Аполлоном, но уверен: всё утихло, повода для тревоги нет.

Господи, я худшая сестра на свете. Но когда я выиграю партию и закрою семейные долги – мне простят всё. Иначе и быть не может.

Дверь кабинета кулинарного клуба открыта. Свет внутри горит. Чем ближе подхожу, тем отчётливее слышу шаги Хайдеса и звук того, чем бы он ни занимался.

– Привет.

Он оборачивается. Стоит у пустого стола. На дальнем краю – деревянный ящик с чем-то, что я не распознаю: цвета, формы.

– Привет, – отвечает спустя миг. – Закрой дверь на ключ.

Я так возбуждена, что, если бы сердце могло выскочить, оно уже размазалось бы по стене. Я послушно поворачиваю ключ. Выходит, дольше обычного: руки дрожат, и я сцепляю их, чтобы унять.

Хайдес ждёт. Он облокотился на стол и кивает на параллельный, пустой. Поверхность чистая – та самая, где Аполлон замешивал тесто для моего шоколадного торта.

– Садись.

Я снова делаю, как он говорит. Запрыгиваю. Ноги не достают до пола, и я болтаю ими, как ребёнок. Хайдес смотрит на это с маленькой улыбкой, но тут же берёт себя в руки. Из заднего кармана джинсов он вытаскивает кусок чёрной ткани.

Повязка на глаза.

Он медленно подходит и встаёт между моими ногами – как в ту ночь на Хэллоуин в кафетерии. На этот раз никаких зёрен граната. Завязывает повязку, но оставляет её на лбу.

– Ничего опасного, если ты об этом.

– Ещё чего. Я ничего не боюсь.

Я избегаю его взгляда. Слышу, как он впивается глазами.

– Можно опустить повязку, Хейвен? – шепчет.

– Да, – заикаюсь как идиотка. Нужно собраться. Это игра. А в игры играть я умею.

Чёрная ткань опускается на глаза – и мир исчезает. Хайдес отходит, что-то шарит, потом возвращается передо мной. Колени упираются в его бёдра.

– Игра на вкусы, – говорит. – У меня тут необычные фрукты. Будешь называть их. Сначала – на вкус, потом пойдём дальше… другими методами.

Я едва не захлёбываюсь слюной. Откашливаюсь как ни в чём не бывало и киваю, не в силах вымолвить ни слова.

– Открой рот.

Я приоткрываю губы, но вместо того, чтобы вложить что-то внутрь, Хайдес проводит плодом по нижней губе. Поверхность шероховатая. Я беру инициативу – откусываю. Во рту – сладость, как у клубники, а когда глотаю – тянет ананасом. Я морщу лоб, Хайдес тихо посмеивается. Сдаюсь сразу:

– Что это?

– Белая клубника. Из Чили. На вкус как обычная клубника, но с ананасным послевкусием. Чувствуешь?

– Да. Вкусная.

Жду следующий. Кончиками пальцев барабаню по столешнице, на которой сижу. Если срочно не успокоюсь – сердце взорвётся.