Текст книги "Сошествие в Аид (ЛП)"

Автор книги: Хейзел Райли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 32 страниц)

– Только поцеловать хочешь, Хейвен? – шепчет он.

Я с трудом сглатываю.

– Нет.

– А чего ещё, Persefòni mou? Проси – и будет дано, – произносит он почти торжественно.

Я тянусь к вороту его рубашки и начинаю расстёгивать пуговицы. Он замирает под моими пальцами. Челюсть сжимается, и красота его лица сбивает меня с мысли о всём остальном. На лоб падает прядь чёрных волос, отбрасывая тень на глаза. Я заправляю её назад, и в этот момент Хайдес целует тыльную сторону моей ладони. Его губы задерживаются дольше, чем должны, и он не отводит взгляда, пока медленно опускается к моему запястью. Слегка царапает зубами кожу, а потом вновь осыпает поцелуями. Останавливается у локтя и возвращается обратно. Но на этот раз разворачивает мою руку и целует раскрытую ладонь.

Ноги у меня такие ватные, что я готова рухнуть прямо к его ногам. Настолько слабая, что почти готова умолять его снова меня поцеловать – разъедаемая желанием ощущать его губы на каждом сантиметре своего тела.

Когда он отпускает мою руку, я сама перехватываю его ладонь и прикладываю к своей шее.

– Хочу этого, – шепчу непривычно для себя застенчиво. Веду его руку вниз – к ключицам, затем к груди. Он не двигается, позволяя мне решать, что и как он должен трогать. Я направляю его дальше, к животу, потом к джинсам. Разрешаю пальцам коснуться ширинки, и Хайдес закрывает глаза. Срывается с губ тихий стон.

– Хейвен… – умоляюще выдыхает он.

Я переплетаю пальцы с его и подношу его руку к своему лицу. Как и он раньше, целую её. Сразу же вижу, как он дышит ровнее и снова открывает глаза.

– Мне жаль, что мой брат так к тебе относится, – признаюсь. – Хотела бы, чтобы он видел тебя таким, каким вижу тебя я. Настоящим.

– А какой я для тебя?

Я колеблюсь, слишком сосредоточенная на его рубашке. Расстёгиваю последнюю пуговицу. Ткань расходится, открывая мне вид на его гладкий, натренированный торс. Провожу ладонью по линии пресса, и Хайдес вздрагивает.

– Ты самоуверенный и считаешь, что всё знаешь. Упрямый. Говоришь глупости с уверенностью, будто это истина. Совершаешь хорошие поступки и стыдишься их, потому что не знаешь, как себя вести с людьми. Иногда ведёшь себя по-детски и можешь довести человека даже простым «привет».

Хайдес хмурится.

– Не совсем то, что я хотел услышать.

Я выдыхаю и кладу ладони ему на грудь, наслаждаясь теплом его кожи.

– Но ты не плохой человек. Ты не то странное и опасное создание, каким тебя считают. Ты и твои братья устраиваете безумные игры, но никого не заставляете участвовать. Именно поэтому у тебя было полное право врезать мне, когда я согласилась играть с Афиной. Но ты этого не сделал. Лучшее в тебе, Хайдес, в том, что ты уверен – ты хуже, чем есть на самом деле. А на самом деле ты лучше, чем когда-либо поверишь. Ты говоришь, что не знаешь, что такое любовь, но я её вижу – в твоих жестах, взглядах, словах. Любой, кто способен дарить любовь, которой сам никогда не получал, не может быть плохим.

Он молчит, вглядываясь в меня так пристально, словно я только что объяснила задачу по квантовой физике, и он ищет решение. Наконец облизывает губы.

– Ты не представляешь, как сильно мне сейчас хочется тебя поцеловать.

Я улыбаюсь, и он отвечает тем же. Завожу пальцы за пояс его брюк и начинаю пятиться, заставляя его идти за мной. Он молчит, позволяя мне вести, словно просто хочет узнать, что я сделаю дальше. В конце концов, хороший игрок сначала наблюдает, а потом делает ход.

Мы упираемся в кресло. Я снимаю с него рубашку, и она мягко падает на пол.

– Нам стоит прекратить устраивать подобное в общественных местах, – бормочет он, явно не собираясь останавливаться. – У меня есть очень мягкая кровать.

– Знаю. Я же в ней спала, помнишь? – трудно разговаривать, когда передо мной он, без рубашки, словно живой греческий бог.

– Помню. Это была одна из худших ночей в моей жизни.

Я наклоняю голову, удивлённая.

– Потому что ты спал на диване?

– Потому что в моей постели завелась маленькая вредная девчонка, и я не мог лечь рядом, – поправляет он с усмешкой. И, прежде чем я успеваю обидеться, добавляет: – Вредная девчонка с самыми красивыми глазами, какие я когда-либо видел.

Он уже не раз говорил о моих гетерохромных глазах.

– Правда?

– Хейвен, скажи мне, чего ты хочешь. Определись. Скажи это вслух, чётко и уверенно. Я хочу твоего согласия, ясного и громкого, прежде чем сделаю с тобой всё, что у меня на уме, – его голос низок и хрипл, почти звериный.

Внутри меня поднимается жар. Сердце вот-вот выскочит из груди.

– Делай со мной всё, что захочешь. Сейчас.

Ему не нужно повторять дважды. Он подхватывает меня на руки и усаживается в кресло, устроив меня у себя на коленях. Ещё до поцелуя срывает с меня свитер, растрепав волосы. Замирает на секунду, разглядывая их с игривым выражением, но стоит его взгляду скользнуть ниже – и лицо становится серьёзным.

Его руки жадно обхватывают мои бока. Он поднимается ближе, совсем к губам, но целует меня в подбородок.

– Три дня назад ты сказала, что мы должны остановиться. Что изменилось?

Я расстёгиваю его джинсы и, дрожащими руками, скольжу по животу.

– К чёрту моего брата. К чёрту всё, Хайдес.

И магия рушится. Две фразы – и всё.

Он отдёргивается, убирает руки с моей талии и перехватывает мои, возвращая их на место. Я собираюсь спросить, что это значит, но он опережает меня:

– Нет. Мы ничего не будем делать.

– Что?

– Мы не будем заниматься сексом только потому, что ты злишься на брата, Хейвен, – твёрдо произносит он.

Я моргаю несколько раз.

– Но это не причина.

– Только что сама это сказала.

– Это неправда.

Он смотрит мне прямо в глаза, обхватывает ладонями моё лицо. Наши лбы соприкасаются, и он замирает на целую вечность.

– Ты хочешь этого только ради реванша над Ньютом. Чтобы доказать, что можешь делать, что вздумается, особенно то, чего он не одобряет. И я бы мог согласиться, Хейвен. Мог бы поддаться и позволить тебе. Но завтра утром ты пожалела бы. А я бы чувствовал себя ничтожеством. Поэтому – нет. Мой член и на этот раз останется в штанах, увы.

Финал его фразы заставляет меня тихо рассмеяться, хоть я и чувствую себя полной идиоткой. Он прав: отчасти я действительно хочу самоутвердиться перед Ньютом. Но это желание живёт во мне и без всякой злости – желание, что жжёт меня изнутри и заставляет дрожать руки каждый раз, когда я рядом с Хайдесом.

– Прости.

Он гладит моё лицо.

– Всё в порядке.

– Нет, не в порядке. Это несправедливо и по отношению к тебе. Никто не заслуживает быть разменной монетой в глупой ссоре между братом и сестрой, и…

– Если не замолчишь, мне придётся тебя поцеловать, чтобы заткнуть, – перебивает он.

Я опускаю голову, переполняемая стыдом. Кончиком пальца отбиваю на его боку воображаемый ритм.

– Я и правда этого хочу, – повторяю. – Хочу, чтобы ты был во мне, до последнего сантиметра. Хочу чувствовать твою кожу на своей, безо всякой одежды, между нами. Хочу всё то удовольствие, которое ты можешь мне дать, и не собираюсь этого стыдиться. Но я хочу и твоей любви. Хочу ощущать твои толчки, когда ты будешь на грани оргазма, измученный и потерянный, но всё равно найдёшь силы прошептать, что любишь меня. Ты должен сойти с ума по мне – не только физически, но и душой. – Его кадык дёргается. – Я хочу каждую твою часть, – выговариваю медленно.

Я оставляю его без слов. И, наверное, больше нечего добавить. Теперь, когда я всё испортила, могу просто вернуться в комнату и лечь спать, чтобы забыть этот день. Я уже поняла: слишком долго находиться рядом с Хайдесом губительно для нас обоих. Как можно хотеть кого-то так невыносимо сильно?

Я хочу его, но не могу получить на своих условиях. Мы зашли в тупик. Настоящий тупик: ситуация без выхода. Даже в карточных играх так бывает – например, в бридже это ход, когда предполагаешь, что нужная карта у того соперника, который уже сыграл, а не у того, кто ходит следующим.

Я только начинаю подниматься, как его руки возвращают меня обратно.

– Куда собралась? Я ведь не сказал, что не хочу тебя рядом.

Приходится сдерживать глупую улыбку, будто я какая-то дурочка. Изображаю кашель и киваю:

– Ладно.

Подбираю с пола свой свитер и натягиваю его. Когда ткань освобождает мне обзор, вижу: Хайдес смотрит на меня с мрачным видом.

– Надо было швырнуть его подальше, – бурчит он.

Я взъерошиваю ему волосы. Он отстраняется, но с широкой ухмылкой, редкой и оттого особенно дорогой. И если эта улыбка – моя заслуга, я не могу не расправить плечи от гордости, смешанной с чем-то похожим на счастье.

Он кивает куда-то за мою спину:

– Передашь мне рубашку?

Я не двигаюсь. Продолжаю рассматривать каждый сантиметр его обнажённого торса, представляя, каково это – ощущать его прижатым ко мне.

– Нет.

Он закатывает глаза.

– Ну ясно. Двойные стандарты. – Щипает меня за щёку. – Хитрюга.

Мы замолкаем. Минуты тянутся бесконечно, мы просто смотрим друг другу в глаза. Обычно такой долгий зрительный контакт заставил бы меня смутиться. Но с Хайдесом всё иначе: его глаза выдают, как трудно ему удержаться и не поцеловать меня. Напряжение между нами можно резать ножом. И тогда я задаю вопрос, который мучает меня с тех пор, как получила приглашение от его родителей:

– И что это вообще за Зимний бал? И что значит – меня пригласили на Олимп?

Он морщится:

– Олимп – это владения моей семьи. Я мог бы описывать тебе, но ты всё равно не поймёшь. Это нужно увидеть самой. А бал… бал – всего лишь повод устроить вечеринку и продемонстрировать гостям, какие Лайвли богатые и могущественные.

– Ну, в пределах нормы.

Он улыбается:

– В пределах нормы.

Я рассеянно играю пальцами на его животе.

– Полагаю, мне придётся найти себе кавалера для танца?

Его палец упирается мне под подбородок, и я встречаюсь с его серыми глазами, полными ревности.

– Можешь и поискать. Но не факт, что я позволю кому-то, кроме меня, танцевать с тобой, Persefóni mou.

Глава 28

Олимп

Мята была прекрасной нимфой, рождённой из Кокита, подземной реки, впадавшей в Ахеронт, и выросла в царстве мёртвых. Долгое время она была наложницей Аида и наслаждалась его свободной и страстной любовью. Но когда Аид похитил Персефону, чтобы сделать её своей женой и царицей, Мята ощутила себя преданной. Она наполнила подземное царство жалобами и речами о собственной красоте и любовных талантах. Гордыня и ревность нимфы довели Персефону до ярости. В разных версиях мифа её карает по-разному, но в одной из них именно Деметра, ревнивая мать Персефоны, встретив Мяту в разгар её обидных речей, растоптала её. На месте раздавленного тела выросла ароматная трава – мята, бесплодная, но с пряным запахом, и получила имя нимфы.

Престижный частный университет Йель в Коннектикуте находится в девяти часах лёта от Афин. И, как будто этого мало, мешает ещё и разница во времени: в Греции на семь часов больше. Поэтому в пятницу вечером мы вместе с братьями Яблока приезжаем в аэропорт к шести, чтобы успеть на рейс в восемь. В самый раз – прилететь и иметь несколько часов перед знаменитым Зимним Балом, который для меня до сих пор окутан тайной. Я даже спросила у Хайдеса, устраивают ли у них балы на каждое время года, но, судя по его лицу, это была глупейшая из идей.

Сегодня утром пришлось подняться в несусветную рань, чтобы закончить курсовую и собрать сумку для поездки. Братья тоже встали рано, но будто и не почувствовали – свежие, выспавшиеся, ни волоска не выбилось из прически. А я тащусь в спортивных штанах, с косо собранным хвостом, из которого торчат упрямые пряди, и чувствую себя полностью анестезированной. Сон одолевает настолько, что по очереди Гермес, Аполлон и Хайдес дежурят рядом, чтобы я не рухнула лицом вниз посреди аэропорта.

Когда моим «телохранителем» оказывается Хайдес, оставаться бодрой легче. Сегодня его тёмные волосы чуть вьются, глаза спрятаны за чёрными солнцезащитными очками. Несмотря на декабрь, он в светлой джинсовой куртке поверх белой футболки. Выглядит расслабленным, совсем не тем самодовольным парнем, который в Йеле ходит так, будто мир у его ног. Может, он счастлив вернуться домой, в Грецию. А может, я просто слишком устала и придумываю лишнее.

Я ловлю себя на том, что пялюсь на него с открытым ртом, как идиотка. Но он не издевается, а только довольно улыбается. А потом, в обычном стиле, хватает меня за локоть, чтобы я не врезалась в стену или случайного прохожего.

Афина единственная, кто решительно не разговаривает со мной и делает вид, что я воздух. Они с Афродитой сидят подальше, но всё равно в первом классе. Я бы хотела насладиться единственным в жизни перелётом среди роскоши, но стоит опустить зад на кресло – и глаза тут же захлопываются. Я погружаюсь в сон в тот самый момент, когда Хайдес занимает место рядом.

Иногда просыпаюсь. То от громогласных комментариев Гермеса к фильму, то от лёгкой тряски. А один раз меня выдрал из сна жуткий звук: Гермес блевал в пакет. Даже разозлиться не успела – воспользовалась шансом подглядеть, чем занят Хайдес.

Первый раз, проснувшись от смеха Гермеса, я заметила его: развалился на кресле, сильные руки в белой футболке подчёркивали каждую линию, а в руках у него была книга. Он читал. Внимательно скользил взглядом по страницам, проводил пальцами по бумаге, будто боялся её помять.

Мне хотелось спросить, что именно он читает, но возможность смотреть на него украдкой была слишком сладкой. Я просто любовалась им – и снова засыпала.

Последние полчаса полёта я провела, притворяясь спящей, повернувшись к нему лицом. Приоткрыла один глаз, чтобы убедиться, что он всё ещё читает… и поймала его взгляд. Он уже смотрел на меня. Без выражения. Я тут же зажмурилась и сделала глубокий вдох, имитируя спящий ритм. Он тихо усмехнулся, но промолчал. При резкой посадке он выставил руку передо мной, чтобы я не тряхнулась слишком сильно, даже при застёгнутом ремне.

Сзади раздалась цветистая ругань Гермеса.

Мы начали освобождать ряды. Хайдес взял и мой чемодан, пошёл вперёд. Я потянулась, и тут мой взгляд упал на Аполлона. Его зелёные глаза были покрасневшими, и я мгновенно поняла, каково ему девять часов провести рядом с Гермесом. Я бросила ему сочувствующую улыбку – он вспыхнул и спрятал лицо в волосы.

Гермес был белее мела, но энергии не растерял. Он потирал живот:

– Я блевал пять раз, Хейвен. Совсем вымотался. Как твой перелёт?

– Ну, я проспала весь…

– Нет, шесть! – выкрикнул он и снова уткнулся в пакет.

Я сбежала с трапа, всё ещё слыша его спазмы. Голова тяжёлая от сна, ноги сами спотыкались, но внизу меня ждал Хайдес.

– И что теперь? – спросила я. Солнце стояло высоко и обжигало. Для декабря жара была невыносимой.

– А теперь – едем на Олимп, Persefóni mou.

У выхода нас ждал чёрный внедорожник. За рулём – мужчина в костюме с ярко-розовыми волосами. Братья Лайвли приветствовали его хором, будто старого друга. Я промолчала, забралась внутрь и заняла место у окна. Гермес плюхнулся рядом, Хайдес напротив.

Они смотрели на меня так, будто я в любую секунду могла вскочить и сбежать. Но, честно говоря, я не знала, чего ожидать от Лайвли и их таинственного «Олимпа», зато была уверена, что хуже не станет.

За окнами мелькали улицы Афин. Машина неслась слишком быстро, чтобы разглядеть всё как следует, но я старалась уловить детали. В отражении стекла я заметила Хайдеса – он смотрел на меня с идиотской улыбкой.

Слева Гермес засыпал Аполлона вопросами:

– А ты когда-нибудь думал подстричься?

– Нет.

– Ты похож на Тарзана.

– Хорошо.

– А покраситься?

– Нет.

– Сделать чёлку?

– Нет.

– Побриться налысо и носить парики?

– Нет.

– У тебя секутся концы. Надо ухаживать за волосами.

– Ладно.

– А побрить только макушку и оставить по бокам, как у монаха?

Я едва не расхохоталась. Как Аполлон его терпит? По лицу Хайдеса было видно – он задаётся тем же вопросом. Его кулак уже сжался, и я боялась, что он врежет брату.

Но тут машина остановилась. Сначала я подумала – светофор. Но дверь Афины распахнулась. В животе сжалось. Значит, мы приехали.

Я вышла последней – и задержала дыхание. Лишь для того, чтобы испытать разочарование: передо мной раскинулось море и одинокая лодочка. Но Гермес обнял меня за плечи и показал вперёд. Остров.

– Олимп, – шепнул он, сияя. Потом отпрянул: – О, чёрт, меня снова тошнит.

Я позволила мужчине с розовыми волосами погрузить мой багаж на катер и, с помощью Афродиты, перебралась на борт.

Пока братья спорили о чём-то своём, я не сводила глаз с острова, который стремительно приближался. С каждым метром я всё яснее видела очертания – и с каждой секундой всё больше поражалась.

– Олимп – место особенное, – сказал Хайдес и легко коснулся моей ноги. – Это остров с нашим фамильным поместьем и всеми аттракционами, что нам принадлежат.

– Аттракционами?

Я знала, что он смотрит на меня, но сама не могла оторвать глаз от картины передо мной. Море было настолько чистым и прозрачным, что его цвет напоминал глаза Гермеса – ослепительный, нереальный голубой.

– Представь себе казино, – объясняет Хайдес. – Есть несколько зданий, каждое предназначено для своего вида игр. Вон там – главный вход, где платят за доступ к «аттракционам» и выбирают, куда идти. Мы свернём в сторону и поднимемся к нашей вилле. Уверен, ты её заметишь: она возвышается над всем остальным.

Катер делает поворот, как и сказал Хайдес. Скользит вдоль левого берега острова. Я успеваю разглядеть вход, где дежурят охранники в костюмах. Чёрные здания с геометрическими формами, подсвеченные так, будто сейчас ночь, вырастают среди мощёных улиц и изумрудных деревьев. Вижу и людей, но деталей слишком много, и мозг не успевает всё обработать.

Катер швартуется у отвесной скалы, увитой плющом. В камне вырублены мраморные ступени, ведущие прямо к самой высокой точке острова. Я двигаюсь, как в трансе, не слушая, что болтают братья Лайвли. Даже чемодан забываю взять. Следую за светлой шевелюрой Гермеса и механически переставляю ноги.

Добравшись до вершины, поворачиваю голову налево – и застываю с открытым ртом. Где-то рядом слышу приглушённые смешки, видимо из-за моей реакции.

Передо мной возвышается вилла Лайвли. Ни один талантливый писатель не смог бы подобрать слов, чтобы передать её красоту. Я никогда не видела ничего настолько огромного. И, наверное, больше не увижу.

Вся белоснежная, с множеством открытых пространств. Греческие колонны образуют у входа арку, уходящую в сад. Три этажа с балконами, украшенными капителями и теми же мраморными колоннами. К парадной лестнице ведёт сад, больше похожий на целый лес. Центральная дорожка проложена между рядами колонн, а по бокам – густые фруктовые деревья, среди которых легко заблудиться. Посередине дорожка расширяется, уступая место фонтану высотой метра три – мужчина и женщина в объятиях.

– Ты ещё ничего не видела, – шепчет Хайдес у самого уха. От его голоса по коже бегут мурашки, и я отвожу взгляд от виллы. – Повернись.

Я поворачиваюсь – и не жалею. С этой высоты открывается панорама на весь остров. Все уголки как на ладони, а маленькие движущиеся точки – это посетители. Тринадцать зданий: три в форме пирамиды, три сферических и остальные прямоугольные. Каждое окрашено в свой цвет, а неоновые вывески бросают отблески на мостовые.

– Тринадцать зданий, – объясняет Хайдес. – Для тринадцати олимпийских богов. Для их тринадцати игр.

Я поражена, хотя могла бы догадаться сама. Значит, и здесь они управляют играми? Что-то подсказывает, что в Йеле они ещё сдерживаются, а настоящая жестокость начинается на этом острове.

Блуждаю взглядом – и замираю.

– А это что?

Вопрос явно не из тех, что он хотел услышать. Плечи у Хайдеса напрягаются.

– Это Лабиринт Минотавра.

Я жду продолжения, но он молчит, подогревая моё любопытство.

– Ты же не думаешь, что мне хватит одного ответа?

– Ты знаешь миф?

Я закатываю глаза. При чём тут это? – Да. Человек-бык сидел в лабиринте. Другой парень должен был его пройти ради девушки, а она дала ему красный клубок, чтобы не заблудился.

Уголок его губ приподнимается.

– Примерно так. Ну, это наш семейный лабиринт. Самая трудная игра из всех. Участвуют единицы. И рискуют всем, как только переступают порог.

– Неужели там и правда есть бык?

Хайдес смеётся, разряжая обстановку. Но и не отрицает.

– Хайдес, что там внутри? Неужели цель только выбраться? Если это по мотивам мифа, наверняка есть подвох.

Он пожимает плечами.

– А зачем тебе знать? Всё равно ты туда не пойдёшь.

Я снова вглядываюсь в лабиринт. С высоты видна его полная схема. И ужас в том, что даже если изучать её часами, оказавшись внутри, всё равно не найти выхода. Живые стены из кустов образуют такие хитросплетения, что, кажется, даже Лайвли не смогли бы выбраться.

– Наши родители ждут нас, – вмешивается Афродита, улыбаясь безупречной улыбкой. – Готова, Хейвен?

Нет. Но как тут скажешь «до свидания» и уйдёшь? Я подхватываю чемодан, брошенный у ног Хайдеса, и иду следом за братьями. Дорожка ведёт прямо ко входу. Солнце жарит так, что я останавливаюсь и снимаю куртку. По бокам растут яблони самых разных сортов.

Пятеро Лайвли шагают впереди. Я не решаюсь идти рядом: в Йеле они кажутся обычными людьми, но здесь всё иначе. Спины прямые, шаг синхронный, походка такая, о какой любая топ-модель могла бы только мечтать. Даже со спины они безупречны – будто боги.

Когда мы минуем фонтан, понимаю, кого изображает скульптура. Женщина держит за спиной камень, пряча его от любимого, хотя и обнимает его. Это Кронос и Рея. Вполне в их духе – нарциссично до предела.

Настоящие Кронос и Рея Лайвли уже ждут у подножия лестницы. Рея – самая красивая женщина из всех, кого я видела. Золотые волосы, стройная фигура, обтянутая полупрозрачным лиловым платьем. На щеке – родинка, на губах – сияющая улыбка. Кронос – тот самый изысканный мужчина, что привлёк меня в Йеле в саду меньше месяца назад. Белая рубашка, чёрные брюки, взгляд скользит по детям, потом останавливается на мне.

Хайдес и Гермес отступают в стороны, оставляя мне дорогу. Я выхожу вперёд.

Но прежде, чем успеваю что-то сказать, пятеро Лайвли синхронно произносят:

– Kaliméra, patéra. Kaliméra, mitéra.

Вот теперь мне точно станет сниться, как их хор на греческом бормочет заклинания в моём саду.

– И вам доброе утро, дети, – отвечает Кронос. – Будем вежливы, воздержимся от греческого: наша гостья его не знает.

– Доброе утро, – говорю я, вскинув подбородок и изобразив уверенность. – Спасибо за приглашение.

Рея отходит от колонны и величаво спускается по ступеням. Под солнцем она словно сама богиня. Останавливается передо мной, нависая надо мной. Я не низкая, но рядом с ней чувствую себя карлицей. Она берёт моё лицо в ладони, заглядывает прямо в глаза. В её доброжелательности есть что-то странное.

– Добро пожаловать, Хейвен. Мы рады познакомиться и видеть тебя нашей гостьей. – Она целует меня в лоб и отступает.

Я теряюсь. Рея Лайвли только что поцеловала меня в лоб. Надеюсь, Кронос тактильной частью церемонии не вдохновится.

К счастью, он остаётся на месте. Лишь указывает рукой на дом:

– Хайдес, покажи Хейвен её комнату. Всё подготовила Рея – надеюсь, ей понравится.

Хайдес кивает и слегка подталкивает меня вперёд. Мы заходим первыми, следом остальные.

И если фасад виллы впечатлил меня, то интерьер готов добить окончательно. Деньги творят чудеса. Роскошь, доступная лишь избранным. Я даже чувствую укол зависти: у них есть всё, чего у меня никогда не будет.

Внутри – современный стиль с древними акцентами. Чёрное, белое и серое царят в мебели. Цвета разбавляют только вазы с цветами в углах. Гостиная настолько огромная, что я не вижу её конца. Плазма, белые кожаные диваны, хрустальные люстры, сияющие под потолком.

Мои кеды скользят по полу, инкрустированному узорами из чёрного, серого и золотого. Хайдес ведёт меня наверх. Лестница мраморная, белая, с прожилками тёмно-зелёного, почти чёрного цвета, ограждена позолоченным перилами с завитками. Я задираю голову и любуюсь узором ступеней, уходящих выше.

Мы поднимаемся на самый верхний этаж. Аполлон исчезает в первой справа комнате. Афродита – в соседней, слева. Гермес машет:

– Увидимся на пляже.

И скрывается за дверью. Последней уходит Афина.

Я и Хайдес доходим до конца коридора. Там две двери, одна напротив другой. Он открывает левую и жестом приглашает меня войти.

Я бросаю чемодан и обхожу комнату по кругу, не веря глазам.

– Эта спальня размером с мою старую квартиру, – шепчу.

– Тут ещё и ванная есть.

– Тогда она больше моей квартиры. – Слышу его тихий смех.

Тема та же: мрамор, прожилки, белое, чёрное и золото. В центре – огромная кровать, напротив – книжный шкаф, ломящийся от томов. Я беру один, открываю – и тут же закрываю: греческий. Две тумбочки, шкаф для одежды, дверь в ванную и выход на террасу.

Выхожу на террасу, за мной тенью – Хайдес. Невысокая белая стенка с привычными греческими колоннами, вид на кусок пляжа, всё утопает в зелени. Отсюда видно всё, а вот меня – нет. Я почти уверена.

– Начинаю волноваться, знаешь? – говорит Хайдес, снова надев чёрные очки. – Обычно тебя не заткнёшь и пистолетом у виска. А с тех пор, как мы приехали, ты подозрительно тихая.

– У меня просто нет слов. Здесь всё… так… – Хочется сказать «красиво», но в этом месте это прозвучало бы как оскорбление.

Глаза Хайдеса на мне, прищуренные, задумчивые.

– Понимаю, – кивает. – Ни одно прилагательное не справится с чем-то настолько прекрасным.

– Ага.

Он подходит вплотную, наши руки касаются. Поддевает пальцем бретельку моей белой майки и играет ею, не опуская.

– Мы с остальными – на пляж. До бала есть время. Спустишься по вон тем ступенькам и выйдешь на тропу.

Следую его взгляду: в конце балкончика проём в стенке и мраморная лесенка. Я не отвечаю – меня всё ещё штормит от увиденного.

Как будто нарочно, он прижимается ко мне корпусом, выводит прядь из-за уха, даёт ей упасть на лицо – и так на неё смотрит, что тишину прерывает хруст моего глотка. Хайдес улыбается:

– Пляж частный. Открыт только для нас, – шепчет. Потом разворачивается и уходит.

Я перевожу взгляд на тележку с неприличным количеством еды. Потом – на время в телефоне. И, наконец, на балкончик.

Я уже успела принять быстрый душ, надела купальник и накинула белую накидку. Пяточкой отбиваю ритм по полу, сомневаясь. Чем дольше я здесь, тем сильнее тянет домой. Но выбирать между одиночеством в комнате и Лайвли на пляже – выберу второе. По крайней мере, там я знаю, чего ждать.

Перед тем как выйти, ещё раз набираю Ньюта. Утром он так и не попрощался. Пожелали хорошего полёта только Лиам, Перси и Джек, которая до сих пор едва может смотреть на меня, не вспоминая мои сиськи. Три гудка – и сброс. Кладу телефон в рюкзак и уговариваю себя не принимать близко к сердцу.

Мы пережили слишком многое и переругались тысячу раз. Мы выросли вместе – не в бытовом, а в самом настоящем смысле. Мы были друг другу за родителей, пока папа пахал смена за сменой. Переживём и это.

Сейчас три часа декабрьского дня, но тепло по-летнему. Солнце ещё высоко и греет макушку, пока я пробираюсь сквозь зелень по тропе к пляжу.

Они уже там. Гермес и Афродита лежат на шезлонгах в купальниках и думают только о загаре. Афина читает у кромки воды, бледная, до прозрачности худая, в винтажном купальнике. И ещё двое играют в волейбол метрах в двадцати от неё. Хайдес и Аполлон.

Стоит мне сфокусироваться на них – сердце делает мёртвую петлю. Со стороны трудно сказать, кто красивее. Да и выбирать между ними бессмысленно. Оба в бермудах, тела рельефные, блестят от пота. Перекидывают мяч легко и точно, не давая ему упасть. У Аполлона длинные волосы распущены и, кажется, мокрые от моря – дикость в придачу. Хайдес тоже взъерошен, но двигается более изящно.

Они меня не замечают, и я дохожу до Гермеса с Афродитой. Между шезлонгами – столик и поднос со свежими нарезанными фруктами.

– Привет, Маленький рай, – кивает он.

В отличие от братьев, он совсем не накачан. Кожа розовая, из тех, что быстро горят, и небольшой животик.

Он освобождает мне место, похлопывает – садись. Я послушно устраиваюсь, повернувшись спиной к морю, чтобы не залипать на двух Лайвли.

– Тебе бы намазаться кремом, Хейвен, – оценивает он мои голые руки. – Можешь попросить Хайдеса.

– Лучше сгорю, – закатываю глаза.

Гермес откручивает крышку тюбика и начинает намазывать грудь щедрыми порциями. Особенно тщательно – соски. Ловит мой взгляд и моментально переходит в оборону:

– У меня соски нежные. Сильно обгорают.

Я переглядываюсь с Афродитой; она качает головой, смеясь. Такая красивая – с длинной косой, что хочется сбежать прятаться в комнату.

– Хайдес с радостью помог бы тебе намазаться, – добивает она.

– И Аполлон, – добавляет Гермес. К этому моменту его торс уже белый от крема. – Хотя, честно говоря, и я бы не отказался.

– Мило, конечно. Но насчёт Аполлона – сомневаюсь. Он на меня вообще не смотрит.

Афродита морщит носик и закидывает солнечные очки на затылок – на меня выстреливают два лазурных прожектора.

– В последний раз я видела, как Аполлон избегает смотреть девушке в глаза, когда он встретил Вайолет.

Гермес напрягается. Мне и самой неуютно, но его реакция даёт понять, что Афродита зря это сказала.

– Да? – тяну.

– Аполлон держится от тебя подальше, потому что уверен: у него нет шансов, – бормочет Гермес, глядя на кристальную волну. – Он держится подальше от всех после того, как первая любовь предпочла его брата. Теперь он даже не пытается.

– Ну, – вздыхает Афродита, – в этом конкретном случае он не пытается ещё и потому, что когда Хайдес и Хейвен оказываются в одной комнате, сразу видно, как вы…

Я жду продолжения, но она захлопывает рот, сжимая губы в тонкую линию.

– Как мы…? – подталкиваю, внезапно нервничая.

Она откашливается:

– Ничего. Прости, глупости сказала.

– Афродита…

– Сразу видно, как вы влюбляетесь друг в друга, – выпаливает Гермес. Он садится, лоб хмурится – то ли от тревоги, то ли от серьёзности момента.

Я открываю рот, чтобы блестяще опровергнуть – и выдаю жалкое:

– Вы преувеличиваете. – Браво, Хейвен. Прирождённый оратор. Хорошо ещё, что я изучаю право. Это же так и скажу в суде, когда моего клиента обвинят в убийстве: «Вы преувеличиваете, Ваша честь».

– Хейвен, вы, может, и не замечаете – вы такие похожие, что мне иногда страшно, – отвечает Гермес. – Упрямые, несговорчивые, обидчивые, бешеные и провокаторы. И вы влюбляетесь.

– Нет единственной «второй половинки» на всю жизнь, – добавляет Афродита. – Нам встречаются многие, кого мы способны любить. С каждым из них можно быть счастливыми. Но есть тот самый – любовь раз в жизни. Та, что делает тебя более целой, и ты не узнаешь об этом, пока не почувствуешь.