Текст книги "Сошествие в Аид (ЛП)"

Автор книги: Хейзел Райли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 32 страниц)

Я кончаю первой – с долгим стоном, зажмурив глаза, с дрожащими от удовольствия ногами. Когда открываю их, он смотрит на меня. Смотрит, словно молится. В его взгляде смешаны восторг и счастье, и он прекрасен до боли.

Я продолжаю двигаться, зная, что ему осталось немного. Его пальцы вонзаются в мои бёдра, уже не в силах направлять меня. Он запрокидывает голову, кадык двигается, дыхание сбивается – оргазм накрывает его. Я жадно наблюдаю каждую грань, каждую тень на его лице. Но это и не нужно – он не скрывается. Показывает всё. И я благодарна ему за это. Как за его улыбки, что принадлежат мне. Как за его взгляды – нежные и злые. Как за наши войны и перемирия. Как за его руки – и мягкие, и властные. Его тело принадлежит мне: я поняла это, когда впервые поцеловала его шрам.

Я цепляюсь за его плечи в финальном толчке. Хайдес ругается и целует меня. Целует всей душой, лишая воздуха. Я прижимаюсь к нему изо всех сил и не хочу отпускать. Не хочу, чтобы он выходил. Хочу держать его в себе. Всегда.

Мы отрываемся с неохотой, и я кладу лоб к его лбу. Наши дыхания смешиваются, как будто мы делим один воздух. Он всё ещё во мне, неподвижный, не собирающийся уходить. Держит меня прижатой к себе. Разлука была бы болью.

– Хайдес? – зову тихо.

Он кивает, слегка стукается со мной лбом и улыбается.

– Можно скажу кое-что?

– Да.

Он облизывает губу. Подушечки пальцев прочерчивают мой позвоночник и останавливаются у основания шеи. Он охватывает её обеими ладонями и целует резко, прикусывая мой нижний край губы и втягивая его между зубами.

– Это вообще ни разу не был «просто секс», – шепчет, будто секрет.

Он не даёт мне возразить: кладёт указательный палец на мои губы – мягко просит молчать. Укладывает меня под ставшими тёплыми простынями и ложится рядом; обнимает и прижимает к себе. Прижимает так, как прижимают после первого глотка того, что называют любовью.

Меня возвращает из сна лёгкое касание. На меня смотрят серые глаза. Голова Хайдеса покоится на белой подушке, чёрные спутанные пряди оставляют на ней «пятна». Одной рукой он охватывает меня за талию, другая поднята и ласкает мою щёку.

– Хейвен, почти рассвет. Спустимся к морю? – шепчет.

Если бы это был не он, я бы отказала. Точнее, даже не ответила бы и снова уснула. Но в глазах Хайдеса вспыхивает надежда – вижу, как это для него важно. Да и кого я обманываю? «Хочу заняться с ним сексом прямо у кромки воды».

Брови Хайдеса взлетают. Рука замирает.

– Прошу прощения?

Каждая мышца во мне каменеет.

– Что?

– Ты сказала, что хочешь заняться со мной сексом на берегу?

Я раскрываю рот. Захлопываю. Хайдес смеётся, а мои щёки вспыхивают. Я ещё полусплю, тормозов у мозга ноль.

– Это должна была быть мысль. Она… вырвалась.

Он перекатывается на кровати; простыни обвивают его бёдра так низко, что открывают большую часть паха. Мой взгляд прикован к нему, к тому, как бронзовая кожа контрастирует с белизной ткани.

– Не знаю, Хейвен, – тянет задумчиво. – Не уверен, что хочу снова с тобой переспать.

Я рывком поднимаюсь и выдёргиваю у него из-под головы подушку – шлёпаю ею по лицу. Сквозь пух слышу его громкий смех. Соскальзываю с кровати и начинаю искать хоть какую-то одежду.

– Можно встретить этот чёртов рассвет без твоих комментариев? Спасибо.

Я открываю наугад ящики шкафа, и тут две руки подхватывают меня и отрывают от пола. Я извиваюсь как могу, но Хайдес не морщится, и я сдаюсь.

– Тише, маленькая бестия, – журит он.

На нём уже худи и штаны. Я фыркаю:

– Чего ты хочешь?

Он зарывается в мои волосы и дотягивается до уха – похоже, ему полюбилось шептать.

– Ничего на себя не надевай.

Я зависаю, выбитая из колеи. Это как понимать? Поворачиваю голову насколько получается, выискивая на его лице намёк на шутку.

– Хайдес. Мы не можем спуститься на пляж голыми.

Он приподнимает бровь:

– А кто сказал?

– Температура. И комнаты твоих братьев, из которых нас могут увидеть.

Он уже готов возразить.

– Хочешь, чтобы Аполлон видел меня голой? Или Гермес? – добиваю я.

Он мрачнеет и опускает меня. Распахивает правую створку шкафа и вытаскивает чёрную худи. Я тянусь взять её, но он молча натягивает её на меня сам. Подправляет, отходит на шаг, оглядывает.

– Идеально.

– По-моему, нет, – бурчу, глядя вниз. – До колен. Слишком большая.

– По-моему, у тебя хорошо получается иметь дело с большими вещами.

Я шумно выдыхаю, но одаряю его ангельской улыбкой:

– Не знаю. Спросим у Аполлона?

Во взгляде Хайдеса вспыхивает ярость. Он делает шаг – и уже поднимает меня, просовывая руки под худи и беря за попку. Несёт к балконной двери и прижимает к стеклу, плотнее притесняя к себе.

– Осторожнее с провокациями, – цедит. И всё же я вижу, как он подавляет смешок.

Я обвиваю его шею и прижимаю живот к его животу.

– Да?

Он поддаётся, прижимая ещё сильнее.

– Ты адская заноза, знаешь? Благодари, что мне нравишься, иначе давно бы сбросил в море.

Он касается моих губ быстрым поцелуем и распахивает балконную дверь. Я пытаюсь спрыгнуть, но он лишь крепче сжимает меня и шагает по балкону со мной на руках. Спускается по лестнице к тропинке, ведущей на приватный пляж. Небо уже трогают первые проблески рассвета, ночь сдаёт смену новому дню. Воздух свеж, но не такой холодный, как я ожидала, пахнет солью. Тишину нарушает только шёпот волн, катающихся по берегу.

Хайдес ставит меня на песок лишь у воды – море лежит перед нами сапфировой гладью. Мы садимся рядом, почти впритык; его ладони скользят по моим ногам, изучая каждый сантиметр, никак не желая останавливаться. Да и если бы захотели – я бы первая попросила не прекращать.

– Так почему тебе так нравится рассвет? – спрашиваю.

Он смотрит краешком глаза, приподнимает бровь:

– В смысле?

– Хочешь сказать, за этой одержимостью нет истории? Правда? Кто вообще встаёт так рано просто ради него?

– Тот, кто знает, что каждый рассвет – другой, и не хочет упустить ни одного.

Его ладонь сползает на внутреннюю сторону моего бедра и замирает там, подушечками пальцев вдавливаясь в кожу. Другой рукой он обнимает меня за плечи и притягивает ближе – так нежно, так тепло, что сердце готово сдаться.

Я кладу затылок ему на плечо, устраиваюсь поудобнее и пытаюсь не отрывать взгляда от неба. Мы ведь за этим здесь.

– Полагаю, историю ты мне всё равно не расскажешь.

Он молчит. Шум воды убаюкивает, веки тяжелеют на секунду. Тепло его тела прячет лёгкий бриз. И, несмотря на солёный запах моря, я различаю в нём аромат Хайдеса – свежий, чистый.

– Я родился на рассвете, – бормочет он так тихо, что мне приходится ловить звук. – На рассвете семнадцатого ноября я появился на свет. Много лет я думал, что рассвет – мой враг, потому что никто не хотел, чтобы я родился. Думал, что я – проклятие. А потом начал смотреть иначе. Рассвет – напоминание, что я справился. Несмотря на попытки избавиться от меня до рождения и на то, что меня оставили через несколько часов, рассвет снова и снова говорит: я жив. Он напоминает: пусть меня никогда не ждали – я жив, Хейвен.

Он избегает моего взгляда, но я всё равно улыбаюсь ему. Пальцами касаюсь его щеки – той, где пролегает шрам.

– Как ты его получил?

Он напрягается, и я боюсь, что испортила момент неправильным вопросом. Он склоняет голову, и чёрные пряди закрывают лицо.

– Мои родители.

– Биологические или…

– Кронос и Рея, – уточняет.

Я замираю. Подступающая тошнота накатывает так сильно, что хочется согнуться и вывернуть всё, что во мне есть.

– Как?

Рука, застывшая на моём бедре, снова двигается. Рисует на коже воображаемые узоры и изредка исчезает под его худи – дразнит безо всякого второго дна.

– Кронос и Рея не усыновляют, чтобы «совершить добро», – рассказывает он дрожащим голосом. – Они не ходят в детдом и не тычут наугад в ребёнка. Им нужны самые многообещающие. Дети, которые как-то доказывают особый ум и стойкость к ударам жизни. Мы с братьями как раз из таких.

– И как это происходит? Как они понимают, кого «надо» взять?

Он отворачивает голову влево. Я возвращаю её к себе, подцепив пальцем за подбородок. Две серые радужки прибивают меня на месте – в них блеск и крупные слёзы, готовые сорваться.

– Чтобы доказать, что ты достоин быть их сыном, достоин роскоши и богатств, ты должен выиграть игру. Игру Лабиринта Минотавра.

Я раскрываю рот. Тот самый лабиринт, который бросился мне в глаза в первый же день. Больше всего поражает другое: когда я увидела план сверху, подумала, что выбраться невозможно. А Хайдес сейчас говорит, что он, Афина, Афродита, Гермес и Аполлон справились.

– Я вышел, – продолжает он. – Но вышел со шрамом.

Я уже собираюсь что-то сказать, но он мягко прижимает мне палец к губам и с тёплой улыбкой кивает на рассвет. Небо действительно меняется. Две крошечные розовые тучки лениво висят почти у самой воды. Море розовеет, отражая небо, и местами вспыхивает оранжевым – у меня нет слов. В жизни я видела немного рассветов, но такого не помню. Может, он самый красивый. А может, он такой, потому что рядом Хайдес.

– Хейвен, встань у кромки, передо мной, – шепчет он в ухо.

– Что?

– Сделай.

– Но…

– Без вопросов. Иди.

Я поднимаюсь, вся в сомнениях, и иду до самой воды, пока волны не омывают ступни. Скрещиваю руки на груди и смотрю на Хайдеса, ожидая.

– Ну?

Он роется в кармане, достаёт телефон. Пару секунд возится – и наводит на меня. Я всё понимаю.

– Убери эту кислую мину и улыбнись. Хочу фото самой красивой вещи, что видел сегодня.

Этой фразы хватает, чтобы я улыбнулась.

– Меня?

– Нет, рассвета. Постарайся его сильно не заслонять.

Он издевается, но с такой серьёзной миной, что я начинаю сомневаться в собственном чувстве юмора. Он взрывается смехом – видимо, у меня очень обиженная и комичная физиономия. Я не умею скрывать реакций.

– Идиот, – огрызаюсь я.

– Улыбнись, Хейвен, – мягко говорит он. Его лицо выглядывает из-за телефона, и у меня перехватывает дыхание – до чего же он красив. – Улыбнись для меня и покажи рассвету, что сегодня у него есть конкуренция.

Я улыбаюсь автоматически. Настоящей улыбкой – от уха до уха. Не знаю, сколько кадров он делает; я меняю позы и корчу рожицы. Плескаю по воде носком, стараясь забрызгать Хайдеса, но до него ни одна капля не долетает.

И когда украдкой гляжу на него, рассвет уходит на второй план. Да, цвета в небе чудесные, но то, как Хайдес на них смотрит, – ещё прекраснее. Я бы сфотографировала его и показала: он способен любить, он прекрасно знает, что это. Лучше многих. И ещё – спросила бы, так ли он смотрит на рассвет… или на меня.

Он не сводит с меня глаз, пока я возвращаюсь и устраиваюсь у него на коленях, по одну ногу с каждой стороны его бёдер. Он усмехается, довольный новой позой.

– Нравится, – шепчет, и его руки ныряют под худи, ложатся мне на талию. – Очень нравится.

Я обвиваю его шею, нависаю совсем чуть-чуть – он поднимает кверху лицо, молча прося поцелуй. Я не заставляю ждать. Едва касаюсь его нижней губы.

– Хайдес, – зову. Он сразу смотрит. – Ты когда-нибудь занимался любовью?

Он морщит лоб:

– Да, я…

– Нет, – перебиваю. – Я спрашиваю не про секс. Я про любовь.

Его кадык дёргается.

– Нет.

Я прикусываю губу – щёки уже пылают от того, что собираюсь сказать.

– Я могу показать?

Одна его ладонь срывается с моей талии и ложится под подбородок, приподнимая, чтоб я встретила его взгляд. Он изучает меня с любопытством.

– Ты хочешь показать?

Я киваю.

Он не двигается. Ждёт. Похоже, хочет, чтобы я взяла инициативу. Лишь вытаскивает из кармана презерватив. Рвёт зубами, но я забираю у него. Мы приподнимаемся ровно настолько, чтобы стянуть его боксёры и надеть.

Я снова устраиваюсь сверху и не тяну ни секунды: одним плавным движением впускаю его в себя. Мы одновременно запрокидываем головы. Я прихожу в себя первой, тянусь ближе и прижимаю лоб к его лбу.

– Смотри на меня, – шепчу.

Хайдес повинуется. И как только он поднимает веки, я начинаю двигаться – медленно, глубоко, впуская его до самого конца. Он то и дело тянется к поцелую, но вынужден прерываться, чтобы громко застонать; его стоны и шёпот волн сливаются в невероятную мелодию. Я не перехватываю их поцелуями – хочу слышать всё удовольствие, которое дарю. Оно иное, чем несколько часов назад в комнате. Потому что мы не перестаём смотреть друг другу в глаза. Мы не говорим. Мы дышим и встречаем движения друг друга, идём навстречу к оргазму.

Хайдес стягивает с меня худи – я остаюсь совсем голая. Но когда наши животы соприкасаются, я больше не чувствую себя обнажённой. Моя кожа трётся о его, и я вынуждена прикусить ему плечо, чтобы не закричать. Песок под коленями болезненно колет, по мере того как движения становятся быстрее и ровнее.

Хайдес полностью отдаёт мне рычаги. Подстраивается под мой темп. Но касается – всегда. Его ладони нигде не задерживаются надолго: он гладит меня, как святыню. Прикасается с уважением – я это чувствую, не схожу с ума. Даже когда его ладони накрывают мою грудь и пальцы скользят по соскам, это почтительно. Круговые движения сводят меня окончательно. Я пытаюсь спрятать лицо в его шее, но он не даёт. Тогда запрокидываю голову и стону в голос. Вписываюсь в его стоны и шум моря. Мы – одна мелодия, полнее и прекрасней прежней.

Мы кончаем вместе. В один и тот же миг. И застываем, глядя друг на друга, без дыхания. В его взгляде туман эмоций, которым я не нахожу названия. Моё сердце гремит в груди, как часы, отсчитывающие каждую секунду счастья.

Я счастлива. Сокрушена этим невероятным мужчиной, который смотрит на меня как на богиню. Который поклоняется мне, как своей религии. Который читает каждую мою эмоцию, словно священный текст. Который поёт моё имя небу, среди стонов, будто учит этому ангелов.

Хайдес откидывает мне прядь с лица и улыбается:

– Ну что, твой знаменитый порно-сон был вот таким?

Я толкаю его, валю на спину в песок. Накидываю худи, и только когда я одета, он тянет меня к себе. Уткнувшись ему в грудь, я смещаюсь и целую его шрам. Он запускает руку мне в волосы и гладит.

Рассвет почти исчерпался. Небо светлеет до утренней лазури, солнце робко выходит, готовое согреть ещё один греческий день. Я бы осталась и снова занялась любовью с Хайдесом. Ещё раз – и услышать, как он говорит…

– Господи, могли бы предупредить, что и вы тут, – доносится голос.

– Чёрт, только его не хватало, – бурчит Хайдес.

Я поднимаю взгляд к линии горизонта. К нам идёт Гермес. Рядом – Афродита, но держится на пару метров дальше. Причина ясна сразу: Гермес голый. Я тут же отворачиваюсь к морю.

– Он голый, да? – вздыхает Хайдес.

– Ага. Совсем. И я не должна удивляться – видела его уже как мама родила. Но каждый раз как впервые.

Гермес пробегает мимо нас, как ракета, и с головой уходит в воду, с громким всплеском. Вскоре выныривает, отплёвываясь во все стороны.

Он уже открывает рот, чтобы что-то мне сказать, но склоняет голову набок, щурится и указывает на нас с Хайдесом:

– Вы двое только что кончили на этом пляже, да?

Глава 31

Гармония числа шесть

Чтобы снискать благоволение подданных, Минос взмолился к Посейдону: пусть бог моря пошлёт ему быка в знак своей милости. Он пообещал принести животное в жертву. Посейдон даровал Миносу чудесного белого быка. Но царь оказался столь очарован его красотой, что не решился принести его в жертву и оставил себе. Посейдон разгневался и в отместку внушил жене Миноса Пасифае безумную страсть к быку. От плотской связи Пасифаи с быком родился Минотавр – чудовище, наполовину человек, наполовину бык, свирепый и пожирающий людей. Тогда Минос велел Дедалу построить лабиринт, чтобы укрыть там Минотавра, а затем заточил и самого архитектора с сыном Икаром, дабы никто не узнал тайны. Для кормёжки чудовища Минос постановил: покорённые Афины ежегодно отправляют на Крит семь девушек и семь юношей.

Хайдес

Проклятая Хейвен Коэн.

Эта девчонка. Эта, чёртова, девчонка.

Не могу выбить её лицо из головы. Стою, упершись ладонями в мраморный кухонный остров. Должен бы готовить завтрак, а думаю только об одном: мне плевать на всё остальное. Хочу вернуться в её комнату и утонуть в ней.

Всегда казалось, что фраза «Я не верил в Бога, но, когда встретил её – поверил» используется чересчур часто. Неправда. Я никогда не верил в Бога, но, когда встретил Хейвен, я встретил Его.

Делаю глубокий вдох, пытаюсь успокоиться. Стоит закрыть глаза – и будто чувствую её рядом. Её губы у моего шрама, её пальцы, впивающиеся в мою спину, её распахнутые бёдра и взгляд, умоляющий войти. Слышу её стоны, как моё имя срывается с её языка и заставляет меня ускоряться.

Достаю телефон из кармана, разблокирую. В галерее – с два десятка новых кадров: всё, что наснимал на пляже на рассвете. И хотя я клялся себе снимать и небо, главным объектом на каждом кадре – Хейвен. Всегда она. Резкость – только на ней. Цвета неба – лишь рама, делающая её ещё прекраснее, насколько это вообще возможно. Где-то она смеётся, где-то показывает язык или дурачится. И есть один снимок «не в позе»: она смеётся, тянется ко мне корпусом вперёд, порыв ветра перебросил прядь через лицо.

– Почему улыбаешься?

Я дёргаюсь, телефон выскальзывает и падает. В кухню заходит Аполлон, открывает холодильник и вытаскивает пакет сока.

– Напугал.

Он нагибается быстрее меня, подаёт телефон экраном вверх. Замирает. Упирается взглядом в радостное лицо Хейвен и хмурится. Я мягко забираю телефон; кажется, он понимает, что только что сделал. Покашливает и садится за другой край острова.

– Рассвет видел? – спрашивает он, скручивая крышку. Потом кривится: забыл про стакан.

Я достаю стакан из шкафа за спиной, скольжу им по столешнице, он кивает в благодарность.

– Видел. С Хейвен. Потом пришли Герм и Афи.

– Герм был голый, полагаю.

Слежу, как апельсиновая струя наполняет стекло.

– Вопрос из разряда очевидных.

Пока Аполлон потягивает сок, я замираю и постукиваю пальцами по мрамору. Девять утра – скоро все проснутся, наверное. Наши родительские балы длятся до четырёх, так что в отличие от Йеля мы тут встаём позже. Хотя мы с Хейвен ушли намного раньше, я всё равно уложил её спать после рассвета.

– О чём ты так напряжённо думаешь? Мне уже становится тебя жалко.

Кривлю губы:

– Как считаешь, мило приносить кому-то завтрак в постель?

Аполлон поднимает обе брови, стакан зависает на полпути:

– Почему нет? Конечно, мило.

Я не уверен. А вдруг он специально меня подначивает, чтобы я опозорился?

– Ну… есть в постели – так себе идея. А если что-то пролить на простыни?

– Так не суй ей в руки кусок пирога и стакан молока, – усмехается он. – Принеси на подносе. В левой нижней створке должны быть.

Отшатываюсь:

– Я вообще никому ничего не несу. Это был гипотетический вопрос. Личная любознательность, так сказать.

Аполлон понимающе кивает – и умолкает. Вот за что я его уважаю. Гермес бы уже не отстал. Аполлон умеет держаться в рамках, чувствует неловкость собеседника и даёт пространство.

Под его взглядом я брожу по кухне и начинаю вытаскивать всё, что как будто может пригодиться для панкейков. Яйца? Почти наверняка. Мука? Ну, для выпечки же. Разрыхлитель? Кто знает, но панкейки ведь пышные. Значит, нужен. Сахар. Соль? Панировочные сухари?

Оглядываюсь – на столе гора. Аполлону пришлось перехватить стакан, потому что поставить его некуда.

– Ладно. Хотел держаться в стороне, но спрошу: что ты делаешь?

Обычно я упрямей, но, если не сдамся – устрою катастрофу.

– Пытаюсь приготовить панкейки.

Аполлон кивает и оценивает мой «набор». Его длинные пальцы быстро выхватывают нужное. Остальное сдвигает к краю и показывает выбранное:

– Тебе нужны только вот эти. Пожалуйста.

– Ага.

Четверть от всего, что я достал. Ладно. Рано или поздно я бы и сам дошёл. С помощью Гугла. Надо только дождаться, пока Аполлон уйдёт, чтобы без осуждения вбить «рецепт панкейков».

Но он не двигается. Допил сок и нагло уставился:

– Так что, не начнёшь? Хейвен проголодается.

Я закатываю глаза, беру разрыхлитель. Рву пакет слишком резко – часть порошка сыплется на мрамор.

– У тебя нет дел поважнее?

– Хайдес, хочешь, я расскажу, как их делать?

– Буду очень признателен.

Он прячет ухмылку, маскируя её кашлем. Следующие полчаса он идёт за мной шаг в шаг и ведёт меня по всем этапам теста для панкейков. В итоге выясняется: ничего сложного. Я бы и сам додумался. Самое муторное – жарить и, главное, переворачивать. Вышли страшненькие. Несмотря на то, что Аполлон предлагал сменить меня и допечь сам. Не хотел. Хочу принести Хейвен то, что приготовил я, а не брат.

Я складываю их стопкой на тарелку, ставлю на тёмный деревянный поднос и поливаю кленовым сиропом. Всё ещё сомневаясь в ансамбле, беру две черники и кладу на верхнюю лепёшку как глаза. Отрезаю полоску от клубники – получается рот. Уставляюсь на своё творение, неуверенный:

– Сойдёт, – бормочу.

Аполлон нависает у меня за плечом:

– Тебе надо сфоткать и выложить в свой блог на Tumblr.

– Хватит уже с этим, – цежу сквозь зубы.

Ставлю чашку капучино со взбитыми сливками, пиалку с клубникой и черникой и приборы. Всё это – под веселящимся взглядом Аполлона, которому бы не помешало найти хобби. Или кого-нибудь, с кем переспать. Как только эта мысль оформляется, я каменею. Потому что прекрасно знаю, кого бы он затащил в постель, если бы мог. Если бы мог – а он не может. И как бы ни щемило мне сердце, меня совсем не печалит, что этот человек спит в моей постели.

– Что ты собираешься делать с Хейвен? – спрашивает он, когда я выхожу из кухни.

Я останавливаюсь спиной к нему:

– Завтрак.

Он вздыхает:

– Я про «потом».

Ещё проще:

– Секс.

Он хмыкает, но в его хрипотце слышится грустная нотка:

– Понял. Ты избегаешь ответа, потому что вопрос скользкий.

Я ухожу, не попрощавшись. Этих последних реплик мог бы и не говорить. Он отлично знает, что должен делать я с Хейвен. Оставить её в покое. Папе с мамой эта странная «связь» точно не понравится. Да и пусть. Решать за меня они не будут. А Хейвен нас уже знает.

Я стараюсь открыть дверь в свою комнату как можно тише. Бесполезно: внутри понимаю, что поздно. Кровать пуста и всё ещё взлохмачена. Я легко представляю маленькое тело Хейвен, как я оставил его пару часов назад, и улыбаюсь. Ей хорошо в моих простынях. Ей хорошо в моей кровати. Ей хорошо надо мной и подо мной. Ей хорошо со мной.

– Хейвен? – окликаю. А если ушла? Если пожалела о случившемся? Я бы не осудил. Что ей может дать такой, как я? Кроме кучи очень приятных, очень мощных оргазмов. Без хвастовства.

– Я здесь! – отвечает она. Весёлая. И к голосу примешивается плеск воды.

Теперь мне любопытно. Во всех смыслах.

Я захожу в свой санузел. Вот она. Лежит в ванне, утонув в мыльной пене. Торчит только голова. Рыжие волосы, как обычно, заколоты ручкой. Она поворачивается ко мне – сначала ловит мой взгляд. Дарит лучезарную улыбку, и у меня тает сердце. Потом замечает поднос у меня в руках – а я стою, как идиот.

– Еда?

Я киваю и ставлю поднос на раковину. Скрещиваю руки на груди и изо всех сил не пытаюсь выискивать под пеной хоть кусочек её тела.

– Я подумал, ты проголодалась. Ну как утром обычно – люди хотят есть.

Хейвен теребит пригоршню пены; обнажённая рука заставляет меня судорожно сглотнуть.

– Ты сам готовил? Или это сделал Аполлон?

Каждый раз, как эти прекрасные губы произносят имя моего брата, мне хочется врезать ему. Она делает это, чтобы задеть – и частично мне это даже нравится.

– Я. Только я. Аполлон руководил, но не прикасался. И идея нарисовать рожицу на панкейке из фруктов – тоже не его, на всякий случай.

Хейвен смотрит на меня своими разноцветными глазами. Один – карамельный, другой – голубой. Ей смешно.

– Ты нарисовал рожицу на панкейках?

Звучу как полный лузер, да? Почему у меня именно такое ощущение.

– Возможно, я преувеличил формулировку. Я украсил фруктами, и случайно получилась мордашка.

Она прикусывает губу. Её взгляд скользит по мне сверху вниз и снова вверх. Щёки чуть розовеют – я поворачиваюсь так, чтобы она разглядела меня лучше. Если есть то, что она не умеет скрывать, – так это нездоровое влечение ко мне. Я узнаю его – потому что смотрю на неё так же.

– Может, твои родители ошиблись с греческим богом, чьё имя тебе дали.

Я выгибаю бровь, готовый к подначкам:

– Да? И как меня надо было назвать?

Я подхожу ближе; она выпрямляется, обнажая приличную часть груди. Провожу пальцем по бортику ванны и добираюсь до места, где лежит её шея. Вытаскиваю ручку из волос – они распадаются мягкими волнами – и сжимаю их, откидывая её голову назад. Она смотрит на меня. Я касаюсь кончиком носа её носа.

– Ну же, Хейвен, что ты скажешь обо мне?

Она не отвечает. Снизу я вижу линию её грудей. Вдруг она хватает меня за руку, взметнув воду и пену во все стороны. Это врасплох. Не понимаю, что она задумала. Потом скользит моей рукой в воду и тянет вниз, погружая её. Кладёт на середину груди и ведёт ниже, к животу – останавливает ровно настолько, чтобы свести меня с ума.

– Поаккуратнее, маленькая бестия, – предупреждаю серьёзно.

– Иначе что?

Я прищуриваюсь:

– Не думай, что из-за одежды я не залезу к тебе в ванну.

Её рука ведёт ещё ниже – к паху. Дальше не пускает, и я готов выругаться в голос от отчаяния.

– Тогда залезай. Иди сюда.

Она не оставляет мне времени ответить. Поворачивает голову и скользит губами по моему предплечью, оставляя мокрую дорожку. Зубами бережно покусывает кожу – мелко, дозированно, чтобы не дать слишком много. Чтобы не дать того, чего я хочу.

– Господин Яблок, ты растерялся? – спрашивает, делая паузу в своей дразнилке.

Я выдыхаю сильнее, чем стоило бы:

– Думаешь, сможешь меня смутить?

Она замирает и бросает снизу долгий взгляд:

– Уверена.

Я спокойно вздыхаю, даря ей иллюзию победы:

– Ладно, – говорю. Затем рывком освобождаюсь и отступаю. Хейвен следит за каждым моим движением с самодовольной ухмылкой – той самой, когда уверена, что взяла верх. Я закидываю ногу через борт – вода летит брызгами, Хейвен вскрикивает. Упираюсь руками в края и, пока она дёргает ногами, чтобы спрятаться, влезаю и второй ногой. Ставлю ладони по обе стороны от её лица, сжимая фарфор бортика, коленями упираюсь по бокам от её бёдер. Половина меня мокрая, одежда тяжелеет вдвое – плевать.

Хейвен поднимает правую ногу, местами в мыльных пятнах, обвивает меня, пытаясь утянуть вниз. Не нужно – я и так бы наклонился. Опускаюсь ближе и замираю в сантиметрах от её лица.

– Итак?

Она качает головой:

– Мог бы хотя бы снять одежду.

– Это было бы пустой тратой времени, – парирую. – Ты правда думаешь, что я сначала стану раздеваться, если в ванне – ты, голая, и с таким взглядом?

Она хмурится:

– С каким это «таким»?

Я провожу костяшками по её щеке – она едва заметно вздрагивает, и это даёт мне очередное подтверждение.

– Взглядом той, что хочет меня каждой клеткой своего маленького голого тела.

Она облизывает губу – я едва не вздрагиваю сам, представляя её язык везде. Вижу, как она пытается перехватить управление, не дать мне выиграть. Её руки уходят под воду и находят пояс моих брюк. Без колебаний скользят внутрь, и я стискиваю кромку ванны так, что костяшки белеют.

– Тогда забери контроль, – шепчет. – Ты всегда становишься на колени передо мной. Теперь заставь меня встать на колени.

Её слова прокатываются по мне дрожью, сотрясая до последней кости. Повторять не надо. Я встаю и выхожу из ванны – в глазах Хейвен вспыхивает любопытство, видно, что я застал её врасплох. Она открывает рот, но я подношу палец к губам – молчать.

– Встань и иди сюда.

Она подчиняется мгновенно. Из мыльных пузырей выходит её голое, прекрасное тело. Я помогаю ей выбраться из ванны – на случай, если она, как обычно, зазевалась и поскользнётся. Она встаёт передо мной, ожидая моего следующего шага. Как бы мне ни нравилось преклоняться перед ней, опускаться на колени и зарываться лицом между её бёдер, сейчас мне хочется начать игру самому.

– Раздень меня, – говорю.

Хейвен вскидывает бровь, но не спорит. Я поднимаю руки – показываю, с чего начать, – и она стягивает с меня чёрную водолазку. Её маленькие, слегка дрожащие ладони спускают штаны вместе с боксерами – я остаюсь перед ней полностью обнажённый.

Я слышу, как она шумно сглатывает. Её взгляд скользит по моему шраму – как всегда, – но это меня не задевает. То, как Хейвен смотрит на меня, – другое.

Когда она пробует опуститься на колени, я двумя пальцами подхватываю её за подбородок и заставляю смотреть мне в глаза.

– Нет, – шиплю. – Не хочу, чтобы ты становилась на колени.

– Но ты же сказал…

Я наклоняюсь и краду быстрый поцелуй – хотя хочу куда большего.

– Я буду вставать на колени перед тобой всегда. Но ты – никогда. Я не хочу видеть тебя на коленях, Persefóni mou. Ни передо мной, ни перед кем бы то ни было. Ясно?

Она кивает.

Я вновь выпрямляю её и прижимаю ладони к её мокрым ягодицам, притягивая к себе. Утыкаюсь лицом в изгиб шеи и осыпаю крошечными поцелуями, втягивая вкус её кожи – и пены для ванны.

– Но помни: сейчас контроль у меня. Я хочу, чтобы ты снова легла в ванну, на спину, и широко раздвинула ноги для меня. Справишься, Хейвен?

– Да, – шепчет она хрипло. Она прижимается тазом, чтобы потереться о мой стояк, – я пресекаю. Она стонет в протест. – Хайдес…

Я чувствую, как она меня хочет – нутром. И хочу удовлетворить её сильнее, чем дышать. Но она отдала мне руль – я не отдам его обратно в последний момент.

– В ванну.

Хейвен целует меня в кончик подбородка, отступает и снова скользит в воду. Как бы мне ни хотелось ещё помучить себя, любуясь её каждым движением, ждать больше не могу. Я показываю ей жестом «не двигайся» – будто она вообще думала шевелиться – и бегу в комнату за презервативом. Когда возвращаюсь и подхожу к борту, вижу, как у неё подрагивают ладони, пока я нависаю над ней: хочется схватить меня и тянуть ближе, от нетерпения.

Хейвен раздвигает ноги и обхватывает меня крепко, так, что я бы не вырвался даже под пыткой. Я упираюсь предплечьями в край ванны и касаюсь её губ. Она тянется за глубоким поцелуем – я отстраняюсь. Наклоняю голову и смотрю, не скрывая улыбки.

– Знаешь, чего я хочу, Хейвен?

Она качает головой.

Я скольжу ртом к её уху и шепчу:

– Я хочу зарыть в тебе каждую часть себя, всё, чем я являюсь. Каждый день. Утром и ночью. Хочу вернуться в Йель и сказать твоему брату, который так уверен, какой я мудак, какого вкуса его сестрёнка. Хочу рассказать Аполлону, как ты шепчешь моё имя – а не его. Хочу привезти тебя в планетарий, включить звёзды на потолке и целовать твою кожу, освещённую созвездиями. Хочу быть с тобой в твоей комнате, в той маленькой берлоге, где ты живёшь с Джек, и пропитать простыни теплом моего тела – оставить на них свой след, чтобы ты помнила: туда не должен ложиться никто другой. Хочу твоё тело в моей кровати – и, хотя с тех пор, как ты спала в ней, я менял покрывала миллион раз, твои следы так и не ушли. Я бы отвёл тебя ночью в кафетерий, когда там пусто, и дал послушать стенам, сколько раз я заставляю тебя стонать моё имя. – Я делаю паузу. Не знаю, сколько ещё выдержу. – Я хочу тебя всем возможным способом – даже теми, которых ещё не придумали. Понимаешь?