Текст книги "Сошествие в Аид (ЛП)"

Автор книги: Хейзел Райли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 32 страниц)

Любая её провокация, каждое резкое слово, каждый наезд, каждая фраза, брошенная мне в лицо с яростью… ничто из этого не способно выбить из головы желание узнать вкус её губ. Желание коснуться каждого сантиметра голой кожи и целовать, пока не сотру до последней искорки терпения.

Меня ничто не заводит сильнее, чем решимость. А эта девчонка – самая решительная из всех, кого я знал. До упрямства, до глупой гордости. И я такой же идиот: знаю, что каждый раз, когда она вляпается, буду рядом, чтобы вытаскивать.

Но я ошибался. «Чертовски прекрасно» – это оскорбление для её мягких, горячих губ, которые двигаются навстречу с той же жадностью, что и мои. Это гораздо больше.

В жизни я целовал много. Поцелуи были только ступенькой к сексу: не интересовали, а иногда раздражали. Но Хейвен… Чёрт, я мог бы целовать её часами, не дотронувшись больше ни до чего.

Её руки обнимают меня за шею, мои ладони ложатся на бёдра – тяну её ближе, пока наши тела не слипаются, будто я хочу вмонтировать её в себя. Прижимаю к шершавой коре дерева, не отрываясь от её губ.

Первым прошу разрешения – язык легко находит дорогу внутрь, и Хейвен жмётся ко мне ещё сильнее. Я рычу, как зверь: не думал, что она хочет того же, что и я, – до такой степени. И теперь я хочу лишь сорвать с неё одежду и дать то облегчение, которого она так отчаянно просит.

Запускаю руки под её худи, нахожу горячую гладкую кожу – ту самую, к которой уже прикасался, поправляя её на тренировках. Сейчас можно дальше. Играю с краем спортивного топа, пропуская под него только указательный. Касаюсь подушечкой соска – Хейвен стонет, прямо мне в рот. Так громко, что ей приходится прервать поцелуй и откинуть голову.

Я замираю, чтобы смотреть. Чтобы жадно разглядывать. Щёки пылают, губы распухли от моих поцелуев, дыхание рвётся, медные пряди беспорядочно обрамляют лицо. Она – богиня. Моя богиня, которая просит, чтобы её трогали и поклонялись ей.

– Не останавливайся, – шепчет без тени стыда, без тормозов, ослеплённая желанием.

Я целую её шею долго, с нажимом. Кожа покрывается мурашками.

– Хейвен, если бы мы не были в саду кампуса, я уже стоял бы на коленях между твоих ног.

Так и поступают с богинями: преклоняешься и поклоняешься. И я хочу сделать это с Хейвен – пока её ноги не задрожат, а она не кончит мне на язык, едва держась на них.

Глаза Хейвен распахиваются. То ли рефлекс, то ли осознанно, но она сильнее прижимает таз ко мне. Я подхватываю движение, расстёгиваю две верхние пуговицы на её джинсах, просовываю ладонь и хватаю её за ягодицу. Тяну ещё ближе – она захлёбывается воздухом.

– Так лучше? – шепчу в ухо. – Или отвести тебя в комнату и снять их сразу?

Не знаю, как далеко она хочет зайти. Сегодня утром мы метались между руганью и тем, что чересчур интимно. Поцеловал первым я – и она не отстранилась. Но чего она от меня хочет? Мне нужно, чтобы она сказала. Вслух. Я хочу слышать её сбивчивый голос, когда она попросит запереть дверь и доводить её всю ночь снова и снова.

– Я… – сбивается она. Тело продолжает тереться обо мне, отчаянно вымаливая удовольствие, которое я дал бы ей бессчётно – только скажи «да».

Скажи «да», Хейвен.

– Хейвен? – зову.

Она не отвечает. Берёт мою руку, всё ещё прижатую к её ягодице, и неловко ведёт её вперёд. Я ищу в её глазах подтверждение тому, что она просит, – и получаю его в поцелуе. Жадном, напористом.

Моя ладонь тонет в тепле её кожи и ложится на мягкий лобок. Стоит опуститься на пару миллиметров, Хейвен кусает мне губу и снова стонет. У меня коротит мозг. Я перестаю думать. Веду указательным по всей длине её влажной щели, пока она запрокидывает голову и стукается затылком о кору. Один раз шепчет моё имя. Она настолько мокрая, что я готов послать к чёрту приличия и закончить прямо здесь, в саду, в нескольких десятках метров от толпы студентов, которые вешают свои тупые желания на деревья.

Засовываю всю ладонь в её трусики – Хейвен вцепляется мне в волосы у шеи. Трётся о мою ладонь, её тело дрожит так сильно, что я подстраховываю – удерживаю, чтобы она не рухнула.

Я не свожу с неё глаз, пока она старается не шуметь и кусает собственные губы. Я любуюсь ею, как самый верный своей вере человек – своим божеством. И во мне растёт, ширится желание обладать – всеми способами. Видеть её голой в моей постели и прижимать к себе, пока я вхожу в неё и дарю все оргазмы, которых больше ей никто не даст. Хочу, чтобы она умоляла кончить. И хочу, чтобы она кончала столько раз, чтобы в итоге умоляла о передышке.

– Ты – богиня, – вырывается. – Единственная женщина, которой я позволил бы усесться на моё лицо и использовать меня столько, сколько, блядь, ей вздумается, – рычу и ввожу средний палец.

Хейвен закатывает глаза от удовольствия и бросается мне на шею, оставляя дорожку поцелуев, от которой я рискую окончательно лишиться рассудка.

– Пойдём отсюда… – шепчу, собирая волю в кулак, чтобы не застонать. – Пойдём в комнату. Хейвен, дай мне…

И тут из ниоткуда взлетает голос Бритни Спирс – …Baby One More Time. Мы каменеем, а я всё ещё с пальцем внутри неё. Только через несколько секунд отстраняемся, и Хейвен выдёргивает телефон из кармана куртки.

– Это брат. Чёрт. Сколько нас нет?

Я не знаю и знать не хочу. Знаю одно: брат не брат, я бы с удовольствием заехал ему в челюсть за то, что он прервал, возможно, лучший трах в моей жизни.

Хейвен принимает звонок, выдержав паузу, чтобы выровнять дыхание. Пока она объясняет, что отошла «на минутку», я застёгиваю ей джинсы и поправляю свои. Настроение у меня такое, что капитан «Титаника» на их фоне проживал лучший день в карьере.

– Ладно. Тогда я с Джек вернусь в комнату. Увидимся завтра, – заканчивает она.

Сжимаю кулак, только бы она не заметила.

– Всё в порядке? – голос меня сразу сдаёт. Жалкий.

Она уже выровняла дыхание. И явно соображает лучше меня, который до сих пор думаю о своих пальцах, скользивших по её…

– Да. А ты? Ты как-то не очень.

Когда она наконец встречается со мной взглядом, у меня нехорошее предчувствие.

– Как думаешь, Хейвен? У меня в трусах эрекция размером со столб и картинка тебя голой в голове. А ты хочешь уйти. Как мне должно быть?

Она замирает с открытым ртом; если бы не темнота, я бы точно увидел, как она краснеет. Заправляет волосы за уши – без надёжи на порядок.

– Мы поддались моменту, Хайдес. Так не должно было быть.

Больно сильнее любого удара, что я ловил в жизни.

Я прикрываю глаза; злость подступает, ломится наружу.

– Наоборот – должно. И должно повториться, – говорю.

Она улыбается – и это сводит меня с ума.

– Хайдес.

Я внимательно её изучаю. Пары секунд хватает, чтобы понять: она бежит от страха. Она тоже хочет. Хочет вернуться туда, где нас оборвали. Я вижу это по тому, как избегает меня взглядом, по сцепленным пальцам и плотно сжатым бёдрам – будто пытается не замечать, насколько там сыро.

– Ладно, – соглашаюсь, готовясь поддразнить и довести до края. – Ты права. Не стоило. И больше не будет.

Её глаза впиваются в мои. Удивление вспыхивает и тут же прячется.

– Прекрасно.

Я киваю на ближайшие двери:

– Я провожу тебя до комнаты.

Она поправляет куртку – хотя на ней и так всё идеально – и кивает. Я пропускаю её вперёд, чтобы полюбоваться задом и заранее смаковать момент, когда снова вцеплюсь туда ладонями, чтобы войти в неё как следует. Потому что она сдастся. Ещё до двери общаги она развернётся и поцелует меня. В этот раз – сама сделает первый шаг.

По крайней мере, я надеюсь.

Ночь светлячков всё ещё кипит, как всегда. Студенты вешают желания и болтают. Хорошо, когда есть время на такую чепуху. Хейвен это не волнует: она бросает последний взгляд на бесконечную гирлянду огней и бумажек, едва улыбается и входит в здание Йеля.

Я следую тенью. Она ускоряет шаг – пытается меня отцепить, но забыла: это я обычно подстраиваюсь под её темп, чтобы не оставлять позади. Маленькая вредина, хочет избавиться от меня только потому, что знает – не выдержит.

Я выравниваюсь с ней. Хочу усложнить ей задачу. Не потому, что жажду игры. Обычно – да, но сейчас по-другому. Сейчас я не игры хочу. Я хочу её. До того, что едва сдерживаюсь, чтобы не прижать к стене и не заорать, чтобы перестала меня так мучить.

– Жаль, – говорю.

Она не смотрит.

– Мм.

– Не спросишь, о чём?

– Нет. – Она изо всех сил не улыбается.

– Жаль, что я хотя бы не закончил то, что начал. Ты ведь не кончила, да?

Она вспыхивает и таращит глаза:

– Хайдес!

Я поднимаю ладони – сдаюсь.

– Просто, к слову.

– Отлично. Сказал. Теперь тихо.

Поворачиваем направо. Её общага всё ближе, время уходит.

– Жаль. Я бы с удовольствием продолжил языком.

Хейвен замирает посреди коридора. Я замечаю с опозданием, оборачиваюсь – статуя.

Слизываю нижнюю губу:

– Всё хорошо? – копирую её тон из сада.

Хейвен быстро, нервно проводит пальцами по волосам. Только ещё больше их растрепывает – и, парадокс, становится ещё красивее.

– Хайдес, подумай сам. Это всего лишь секс. Нельзя разрушать наши отношения из-за…

Я не успеваю скрыть чистую ярость – и она умолкает. «Всего лишь секс». Это так она видит? И думает, что я так вижу? Я не собираюсь говорить ей, что для меня это больше. Отчасти из гордости, отчасти потому, что сам не до конца понимаю. Я не влюблён, но и «просто трахнуться» – не про нас. Это точно.

– Хайдес? – возвращает меня.

Фокусируюсь на её лице. В глазах – блеск желания. Двумя шагами оказываюсь рядом, обхватываю её лицо и прижимаю губы к её губам. И она первой прорывается языком, она обхватывает мои предплечья и вонзает ногти в кожу.

Потом резко отстраняется. Я не хватаю её обратно, но растерян. Что у этой девчонки в голове?

– Нет, нельзя, – шепчет, задыхаясь. – Нет, Хайдес. Хватит.

На губах у меня её вкус. На среднем пальце правой руки – её мокрота. Чёрт.

– Ладно, – рычу. – Тогда пошли.

Она скользит мимо, пьяня меня запахом, который я узнаю где угодно – и не смогу описать. Смотрю ей вслед и считаю до трёх, прежде чем двинуться. Осталось чуть-чуть. Провожу, убеждаюсь, что вошла, и вернусь к братьям.

Дверь её комнаты всё ближе, видна уже чётко.

В паре метров от неё Хейвен тормозит, на миг мнётся и разворачивается ко мне. Я уже открываю рот – и в следующую секунду она буквально запрыгивает на меня. Обвивает ногами мои бёдра – я подхватываю её, ладони ложатся на её зад. Наши губы снова находят друг друга, и не проходит и секунды, как языки вновь сцепляются в погоне.

Она на вкус такая – сладкая, невозможная – что у меня срывается выдох, и я сильнее прижимаю её к себе. Вот он, нужный ритм: она трется об меня, мои ладони толкают её за ягодицы на мой стояк, а мозг ругается из-за одежды между нами.

Я отрываюсь только затем, чтобы насладиться победой:

– Ты проиграла, – шепчу.

Она слишком сильно прикусывает губу. Я освобождаю одну руку, чтобы остановить её, и провожу большим пальцем по мягкой коже:

– Тише, тише. Мне эти губы нужны целыми.

Хейвен вздёргивает бровь, и я понимаю: она уже просчитывает, как перевернуть партию.

– Последнее слово ещё не сказано, – шепчет так, что у меня холодеет затылок.

Я захватываю её палец губами и беру в рот, медленно посасывая. Её взгляд не отпускает мой. Я с трудом сглатываю.

– Ты просто маленькая несносная вредина, – одёргиваю её.

Вытаскиваю руку – только чтобы занять её чем-то полезнее: стаскиваю с неё куртку и швыряю на пол. Хейвен не возражает – наоборот, ждёт не дождётся, когда я сделаю то, ради чего она послала к чёрту гордость.

Прижимаю её спиной к стене и фиксирую своим корпусом. Играю с краем худи, запускаю руки под низ и, приподнимая ткань, срываю с неё приглушённый выдох. Расстёгиваю спортивный топ без церемоний и целую её живот. Хейвен подаётся ко мне, хватает за основание шеи и прижимает моё лицо к груди.

Хихикаю в её тёплую кожу:

– Ты лжёшь, вредина. Смотри, как сильно ты меня хочешь.

Она глухо стонет:

– Заткнись.

Я оскаливаюсь, отодвигаю бельё и на миг застываю, как полный идиот, просто глядя на её грудь. С ней ничего не даётся легко. Даже пара тёплых, полных грудей. Всё трудно. Всё – до боли.

– Чёрт, – выдыхаю. – Открой, к чёрту, дверь, пойдём в кровать, пока я не вошёл в тебя прямо посреди коридора.

– Может, мне лучше зайти потом?

Женский, чужой голос – и мы каменеем. У Хейвен глаза по блюдцу. Я тут же опускаю худи, прикрывая её, хотя, кажется, уже всё, что можно, было видно.

Её соседка – та, что всегда с апатичной, скучающей физиономией – стоит в паре шагов. Под мышкой у неё куртка Хейвен, подобранная с пола. Она смущена настолько что я еще никогда такого не видел. И ещё обеспокоена. Потому что, в конце концов, я здесь. А не какой-нибудь нормальный парень из Йеля.

– Джек! – сипит Хейвен.

Я сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза и не выругаться. Сначала брат, теперь соседка. Кого ещё не хватало? Ах да, того идиота Лиама. Неужели вся вселенная против нас?

Джек смотрит то на неё, то на меня, потом проходит к двери, вставляет ключ, поворачивает – щёлк. Кивает внутрь:

– Ну… ты входишь?

– Я бы с удовольствием вошёл, – бормочу, подразумевая совсем иное.

Хейвен пихает меня локтем в рёбра. У Джек глаза вылезают из орбит после моей реплики.

– Я сейчас. Не волнуйся. Пять минут.

Джек кивает, сверлит меня взглядом и исчезает в комнате.

Я тут же разворачиваюсь к Хейвен:

– Надеюсь, ты сказала это, чтобы её успокоить. Я не собираюсь тебя отпускать.

Хейвен отступает, мотая головой:

– Хайдес, может, сегодня не та ночь. Нас прервали дважды. И уж точно я не могу привести тебя в комнату при Джек.

Я секунду думаю:

– Дадим ей беруши и попросим повернуться лицом к стене. Проблема решена.

Она смеётся – чисто, прозрачно, красиво. У меня распирает грудь, и я боюсь, что клетка не выдержит и сердце вырвется наружу.

– Хайдес, нет.

Я пожимаю плечами:

– Ладно.

Хейвен мнётся у двери, перекатываясь с пятки на носок. Не хочет уходить. Хочет остаться со мной не меньше, чем я – с ней.

– Ну… спокойной ночи.

Я криво улыбаюсь и чешу затылок:

– Kalinýchta, Persefóni mou.

Она улыбается в ответ и исчезает, оставляя мне пустоту в груди – и слишком явную наполненность в штанах.

Не знаю, сколько я торчу в коридоре полным идиотом. Перед тем как уйти, приподнимаю коврик и проверяю, нет ли там новых бумажек с полу-угрожающими, мутными фразочками. Вздыхаю с облегчением. После первой я стал регулярно мониторить её дверь. Скажем так, слегка навязчиво. Я успел перехватить ещё две, прежде чем Хейвен уходила на тренировки за последние пару недель. Итого – три. Три клочка с загадочными предупреждениями, адресованными Хейвен непонятно кем и непонятно зачем.

Знаю, воровать их не стоило бы. Но не хочу её пугать. И то, что в каждом записка крутится вокруг игры, мне очень не нравится. Нужно обсудить это с умной частью семьи. В норме это был бы я один. Но попробую подключить хотя бы Аполлона – и Афродиту. Гермес сегодня пытался сыграть в крестики-нолики внутри кроссворда – просить от него лишнего бессмысленно.

В моей комнате – все. Кроме Афины, чему я рад. Афродита с Гермесом на диване: её ноги у него на коленях, он массирует. Аполлон у мини-кухни пьёт пиво. Поднимает бутылку в приветствие.

Стоит мне только попытаться поздороваться, как у Гермеса сужаются глаза:

– У тебя недавно был стояк, – объявляет он.

Все присутствующие уставились на меня. Я теряюсь:

– Что?

Он тычет в меня пальцем:

– Ты занимался чем-то сладострастным. От тебя пахнет сексом. – Начинает принюхиваться, как трюфельная собака.

Я только вошёл – и уже сытый по горло. Скидываю ботинки в угол:

– Ты не в себе, – бурчу.

– Он лыбится как идиот, – констатирует Гермес. – Правда, Афродита?

Она мычит:

– Похоже на то. Ухмылочка озорная.

– Значит, либо он трахнул Хейвен, либо подрочил, – продолжает Гермес.

– Надеюсь, первое.

– И я за это. Аполлон, как думаешь, кого он сделал? Хейвен или руку?

Аполлон молчит. Ему смешно – я вижу – но он не ведётся на Гермесовы приманки. Ждёт, пока тот устанет говорить в пустоту. Мне бы тоже научиться, да я рот закрыть не умею.

– Я трахался с Хейвен, – срываюсь. – То есть не совсем. Нас дважды прервали, и на этом всё.

У Аполлона по подбородку течёт струйка пива. И судя по тишине за спиной, Гермес с Афродитой тоже в ауте.

Я ухмыляюсь и падаю в кресло. Складываю руки на груди:

– Ну что, ещё будут ваши тупые комментарии?

Гермес сияет:

– Да это же прекрасно! Наконец-то! Вы же всегда выглядите, как двое, которые могут сцепиться даже на эскалаторе и пересе…

Афродита перекрывает его, устав от его словарного запаса. Обычно меня его грубость не бесит, но стоит ему так говорить о Хейвен – и хочется свернуть ему шею.

– Хайдес, – говорит она; красивое лицо перекашивает тревога.

Я задерживаю дыхание. Не стоило говорить.

– Знаю.

К делу подключается и Аполлон со своей дурацкой бутылкой пива. Подходит ко мне и замирает, когда замечает, что на лице у меня нет ничего похожего на умиротворение.

– Вам надо думать об Играх, о поединке, который состоится меньше, чем через месяц. Заводить какую-то мутную историю – последнее, что стоит делать.

Я скрежещу зубами. У Аполлона уникальный талант: он, может быть, одинаково любим и одинаково желанным объектом для того, чтобы двинуть ему в морду.

– Никакой истории. И даже если бы была – Играм она не помешает.

Я вру. И знаю это без всяких братских нотаций. Наши родители всегда твердили: никогда не дружите с противниками. Единственные, кому можно доверять, – это семья.

Аполлон понял это на собственной шкуре. Когда влюбился в Вайолет, а она влюбилась в меня. А Вайолет поняла, что связываться с нашей семьёй – себе дороже.

– Мы все сейчас думаем о Вайолет, да? – нарушает молчание Гермес. – Без обид, Аполлон.

Аполлон мрачнеет, замолкает и медленно опускает бутылку. Я протягиваю руку, он отдаёт мне пиво. Делаю глоток, позволяя холодной жидкости обжечь горло.

– Хейвен справится, – шепчу. – Всё будет нормально. Она другая.

– Она другая, – соглашается Афродита. – Но семья та же.

Красивый способ сказать: мы всё те же безумцы с раздутым эго.

Я никогда не отвечал взаимностью Вайолет. Во-первых, из уважения к брату. Во-вторых, потому что сам не знаю, что такое любовь. Никто мне этого не показывал. Были проблески заботы от приёмных братьев и сестёр, но в целом? Ничего. Я слишком часто ловил на себе взгляды жалости и отвращения, чтобы позволить себе роскошь верить: я способен любить и быть любимым.

Я переспал со многими. Даже со студентками Йеля. Не дурак – я вижу, как на меня смотрят. Замечаю вожделение. И замечаю тот лёгкий перелом в их выражении лица, когда взгляд скользит с общего на мою шрамированную щёку. И вот этого Хейвен никогда не сделала. Так же, как никогда этого не делали мои братья и родители.

Я трясу головой, будто это может выкинуть всё лишнее из мозга. Могу не думать об этом. Не думать о Греции, о семье и о занозе Хейвен Коэн, которая тёрлась о меня, задыхаясь.

Пальцы сжимаются на бутылке так сильно, что Аполлон осторожно выдёргивает её у меня из рук.

– Всё нормально? – спрашивает.

Гермес, сам того не зная, спасает ситуацию: хлопает в ладоши.

– Ну так что, какое желание вы загадали? Я попросил, чтобы Хайдес перестал скупать тонны средств по уходу за волосами, которые занимают всю ванную, и… шикарное пальто из кашемира небесно-голубого цвета. – Поворачивается к Афродите. – Помнишь? Мы видели его в витрине, в Париже, пару месяцев назад.

Она кивает:

– Конечно. Я же сказала тогда: заходи и примерь.

Мы с Аполлоном обмениваемся взглядами.

– У тебя получилось два желания? – уточняю я.

– Нет. – Он загибает пальцы, шепча цифры. – Восемь.

Афродита заливается смехом, краснея до корней волос. Аполлон садится на подлокотник кресла рядом со мной. Улыбается так широко, что на щеках проступают его фирменные ямочки-убийцы, ради которых половина Йеля теряет голову.

– По традиции нужно загадывать одно, – говорит он.

– Я знаю, но мне на традиции плевать. Поэтому я ставлю рождественскую ёлку даже на Пасху.

Мы все одновременно кривимся. Это правда. Гермес на Пасху наряжает ёлку, пьёт соки вместо вина, завтракает печеньем, размоченным в красном, а когда у него «правильное настроение» – читает книги с последней страницы. Для него это вызов правилам. Для меня – полная хрень.

Они продолжают спорить, а я выключаюсь.

И снова думаю о Хейвен. О той самой девчонке, что сняла лифчик на сцене театра передо мной. О той, что рисовала на бумажке стакан воды и выводила капли, стекающие вниз.

И снова думаю о себе. О том самом парне, который не имеет ни малейшего понятия, как правильно вести себя с людьми, и который на бумажке написал: «Хочу понять, что такое любовь».

Глава 26

Шкатулка Пандоры

Но Пандора была слишком любопытной: ослушалась Эпиметея, брата Прометея, и открыла сосуд. Она не знала, что тем самым исполняла план Зевса, задумавшего отомстить смертным. Из сосуда вырвались все беды мира: старость, зависть, болезни, боль, безумие и пороки. На дне осталась лишь надежда, вышедшая последней – чтобы облегчить людские муки.

Сегодня воскресенье, и мне совершенно не хочется вставать с кровати. Я наблюдаю, как солнечные лучи пробиваются сквозь окно и ложатся на белые простыни Джек – смятые, брошенные бог знает когда.

Вчера мы так и не поговорили. И что бы я ей сказала? «Эй, Джек, это не то, что ты думаешь. Сколько именно из моих сисек ты успела увидеть? И что мне сделать, чтобы стереть из памяти образ Хейдеса, который наклоняется, чтобы слизнуть их?»

Стоит только мысленно сформулировать последнюю фразу – и у меня в животе всё переворачивается. Я втыкаюсь лицом в подушку, словно собираюсь задушить саму себя и покончить со всем этим. Думать о Хейдесе – губительно. А я не выбросила его из головы с той самой ночи. Уходить было последним, чего я хотела. Я мечтала пойти к нему в комнату и отдать ему каждую клеточку своего тела – без стыда, без тормозов.

Я вообще не понимаю, какие чувства связывают меня с ним. Он меня бесит, выводит из себя, испытывает моё терпение до предела, и чаще я хочу залепить ему пощёчину, чем обнять. Но я всё равно думаю о том, как хорошо его руки легли на меня.

Господи. Это всё неправильно.

Я позволяю себе долгий горячий душ; сушу волосы, пока не устаю, и оставляю кончики влажными. Натягиваю шерстяное платье и начинаю собирать всё необходимое. Книги, конспекты Лиама – в рюкзак. Единственный выход – идти в библиотеку. Чтобы не видеть Ньюта, Лиама, Перси и Джек. Ну правда, кто ещё в здравом уме попрётся учиться в библиотеку в воскресенье? Только та, кто вчера тёрлась об руку Хейдеса Лайвли, прижатую к дереву. Вот кто.

Перед выходом проверяю коврик у двери – нет ли там очередной записки с угрозами. Фух. Пусто. И какой вообще смысл был подсунуть мне ту первую, заманить в планетарий и потом исчезнуть?

Йель дремлет. По воскресеньям тут всегда тишина и умиротворение. Только мои шаги эхом отдаются по полу, пока я пересекаю вестибюль и поднимаюсь по парадной лестнице к библиотеке. Там тоже пусто.

Дежурная за стойкой поднимает на меня глаза.

– Доброе утро. Учиться в воскресенье?

– Ага. Я же… прилежная студентка. – Потому что «пытаюсь спрятаться от друзей, чтобы они не догадались, что я хочу переспать с Хейдесом Лайвли» звучало бы чересчур длинно.

Мы обмениваемся дежурной улыбкой. Я устраиваюсь за столиком на двоих у окна с овальным верхом, обрамлённым барочными завитками. Пару секунд просто пялюсь в стекло, оттягивая момент.

Я даже книгу не успела открыть, как в кармане джинсов завибрировал телефон. Хватаю его машинально – и сердце застывает. Хейдес.

Где ты? Заглянул к тебе в комнату, но никого не застал.

Я торопливо печатаю:

Мне нужно побыть одной.

Ответ прилетает мгновенно:

Хейвен, я не могу перестать о тебе думать. Не делай так со мной.

Я кусаю губу до боли. Вдыхаю, выдыхаю снова и снова. Его слова только хуже делают. Счастье, накрывшее меня от этого признания, в сто раз опаснее.

Мне нужно побыть одной.

Нет. Ты просто закрываешься, гоняешь по кругу своих тараканов и внушаешь себе, что вчерашнее – ошибка.

Ну вот, попал в точку. Как обычно. И меня это даже поражает.

Поговорим потом.

Уже собираюсь убрать телефон, но вижу мигающие точки. Он печатает дальше. Я жду.

Сделай одолжение. Не думай обо мне. Тогда не сможешь убедить себя, что это было неправильно.

Хейдес.

Не думай обо мне, Хейвен. Если сможешь.

Улыбка вырывается сама собой. Со стороны я выгляжу полной дурой. Сколько я так просидела, уставившись в экран? И ведь он прав – почти всегда прав. Не думать о нём невозможно. Я всё ещё ощущаю его запах, его руки на себе, слышу наш поцелуй. Каждую деталь. Только сильнее.

Хватит перечитывать мои сообщения и займись учёбой.

Телефон выскальзывает и глухо бьётся о столешницу. Я резко дёргаю головой, высматривая его. И вот он – за столиком напротив. Подперев щёку ладонью, смотрит на меня с той самой нахальной улыбкой, которую я то ненавижу, то хочу сорвать… поцелуем. Он машет рукой.

Я не нахожу сил ответить. Как он сюда пробрался? И почему я не услышала?

Он беззвучно складывает губы: «Не думай обо мне».

Я отвечаю жестом: «Не буду».

Он раскрывает книгу с синей обложкой и принимается читать, покусывая карандаш. Я же думаю только о том, как у него получается так быстро сосредоточиться, когда я едва могу удержать ручку.

Минут тридцать я кое-как «учусь». А потом поднимаю взгляд – и натыкаюсь на его серые глаза. Магниты. Улыбка самодовольная, вызывающая. Он постукивает пальцем по виску – немой намёк. Я закатываю глаза и, к своему ужасу, улыбаюсь.

Его взгляд скользит под стол, к моим ногам в чёрных колготках. Бровь взлетает вверх. Я заливаюсь краской. Если бы вчера на мне была юбка…

Я резко опускаю голову, пока окончательно не сошла с ума.

Телефон снова вибрирует. Сообщение от Хейдеса:

Ты ведь точно сейчас не думаешь обо мне?

Я даже не поднимаю глаз, хотя знаю – он сверлит меня взглядом.

Нет.

Лгунья. Прекрати. Или дай мне разрешение взять то, чего я хочу.

Стул напротив скрипит, и Хайдес опускается на него с книгой и карандашом в руках. Наши колени соприкасаются, и через каждую клеточку моего тела проносится разряд адреналина. Голова начинает играть со мной злые шутки: я воображаю, как его ладони скользят вверх по моим бёдрам, прячутся под платьем и продолжают то, что мы не успели вчера.

Его пальцы барабанят по моему колену, потом сжимают его и скользят выше – останавливаются на полпути. У меня вырывается дрожащий вздох.

Я слышу, как он тихо усмехается, и поднимаю на него глаза. Лучи солнца скользят по его лицу, придавая ему ангельский вид. Чёрные растрёпанные пряди мягко падают на лоб. В чёрном свитере поверх белой рубашки он похож на примерного парня. Примерного парня, которому я бы позволила сделать со мной бесконечно много неприличных вещей.

– Чего ты хочешь, Хайдес? – спрашиваю я.

Он не колеблется ни секунды. Наклоняется вперёд:

– Тебя.

Я сглатываю с трудом. Его челюсть сжата, а рука под столом усиливает хватку. Сама того, не замечая – или замечая слишком хорошо, – я чуть раздвигаю ноги. Но Хайдес не двигается. Его пальцы застывают, слишком далеко от того места, где я хочу их чувствовать.

Это игра. Я понимаю это слишком поздно. Игра-наказание за то, что вчера я отступила. Игра, в которую я хочу играть – и выиграть, как всегда.

Я отодвигаю стул, прерывая контакт. Хайдес хмурится, застигнутый врасплох. Я поправляю подол и встаю над ним; он смотрит снизу вверх, кадык дёргается, он ждёт моего хода.

– Следуй за мной, – приказываю я.

Я отворачиваюсь, зная, что повторять не придётся. Он тут же появляется рядом, тенью, готовой не упустить ни малейшего движения. Прежде чем нырнуть между рядами стеллажей, я проверяю, что поблизости никого нет, а библиотекарша занята у стойки.

Я останавливаюсь в конце коридора, прижимаясь спиной к стене. Хайдес смотрит с интересом, в глазах вспыхивает азарт. Я сохраняю серьёзность:

– С этого момента ты делаешь только то, что я скажу.

Он приподнимает бровь:

– Я бы предпочёл сделать тебя.

Я игнорирую. Убедившись, что всё его внимание принадлежит мне, начинаю. Сбрасываю туфли. Хайдес открывает рот, но я поднимаю палец и затыкаю его. Поддеваю платье и стягиваю колготки, легко избавляясь от них. Кладу поверх обуви.

Он мечется взглядом между мной и залом.

– Хейвен, мы же в библиотеке, – шепчет. В голосе слышится нервозность, но желание берёт верх: он уже помутнён от возбуждения.

Я маню его пальцем. Когда расстояние, между нами, меня устраивает, останавливаю. Прижимаюсь спиной к полкам.

– Встань на колени.

Он замирает – не то от неверия, не то от шока.

– На. Колени, – повторяю.

И медленно его ноги подгибаются, он оседает передо мной. Его лицо на уровне моего живота; он поднимает голову, ловя мой взгляд.

– И что теперь?

Смелость начинает меня покидать. Вдруг думаю: стоило ли вообще устраивать этот спектакль? Я бы соврала, если бы сказала, что не хочу его. Хочу – так же сильно, как вчера ночью. Может, хотела всегда, просто запрещала себе думать об этом. Но я не хочу, чтобы это был только секс. Не хочу, чтобы для Хайдеса это оказалось очередной игрой. Что будет после? Захочет ли он меня ещё? Что я для него? И что он для меня?

И почему мне кажется, что отдать ему тело – значит отдать и душу? А он… он сумеет позаботиться о ней? Хочет ли?

– Persefóni mou, – простонал Хайдес. – Я тут внизу умираю.

В его пользу скажу одно: он всегда ждёт. Никогда не касается меня без разрешения. Ждёт, с блеском в глазах, словно действительно видит во мне богиню, которой подобает поклоняться. И то, как он смотрит сейчас… Я чувствую себя всесильной. Чувствую, что я – всё, чего он желает. Чувствую, что могу отдать ему всё, чего он так отчаянно хочет, и для него это будет чудо.

Я беру его руку и кладу себе на обнажённое бедро.

– А ты тоже… не думал обо мне, чтобы не убедить себя, что это ошибка?

Он не отвечает сразу – слишком сосредоточен на том, как его ладонь движется к моему бедру, всё ближе к влажной от него ткани.

– Хайдес? – напоминаю я.

Он качает головой:

– Нет. Потому что чем больше я думаю о тебе, тем сильнее хочу. Если думаю слишком много – убеждаюсь, что то, что, между нами, не имеет ничего общего с ошибкой.

Я колеблюсь, ослабляю хватку. Его пальцы сами тянутся выше, дотрагиваются до резинки моих трусиков. Я позволяю. Он водит подушечками по ткани, и я прикусываю губу, чтобы не застонать.

– Подними подол, – приказываю с хрипотцой.

Он замирает, ища подтверждения в моём взгляде. Получив его, его руки дрожат едва заметно, я это вижу. Хайдес задирает платье до бёдер, обнажая живот и лобок. Смотрит, сглатывает громко.

– Вчера ты назвал меня богиней, – шепчу я.

Он кивает:

– Да. Thélo na se proskyníso, Persefóni mou. – И тут же добавляет: – Хочу поклоняться тебе, моя Персефона.