Текст книги "История в афоризмах. По всемирной истории на 80 крылатых фразах"

Автор книги: Хельге Хессе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 31 страниц)

23. Кто первый на мельнице,  тот и мелет

Эйке фон Репгов (около 1180 – около 1233)

Об Эйке фон Репгове – человеке,  который одним из первых в Германии письменно изложил право,  известно очень немного. Он происходил из небольшого местечка Реппихау близ Дессау. Но был ли он вассалом,  дворянином или рыцарем,  выяснить невозможно. Предположительно он долгие годы работал в своей родной местности судебным заседателем или судебным служителем. В 1209 году он впервые упоминается в качестве свидетеля в одном из дошедших до нас документов.

Таким образом,  он был не чужд судебной практики,  когда в 1220 году начал запечатлевать на бумаге право своей земли – изустно передаваемое обычное право восточных предгорий Гарца. Записывал ли он собственноручно,  не известно. Можно предположить,  что Эйке диктовал свой труд какому-нибудь писцу,  потому что грамотный человек,  умевший и читать,  и писать,  был в те времена большой редкостью.

Поводом для составления свода законов были обстоятельства,  сложившиеся на родине Эйке. В восточных предгорьях Гарца и вдоль Эльбы и Заале веками селились франки,  тюринги,  саксонцы,  фризы и славяне. Все они вершили суд по своему,  в каждом случае различному праву. Но что было делать,  если в спор вступали представители разных этнических групп? Чьим правом следовало руководствоваться в таком случае? Возникла необходимость в единых нормах.

Сначала по распространенной в те времена традиции Эйке записывал законы на латыни. Когда граф Хойер фон Фалькенштейн,  главный фогт[11]11
  Фогт – В средневековой Германии – наместник императора,  исполнявший административные и судебные функции.


[Закрыть] Кведлинбурга и вероятный сюзерен Эйке,  узнал о его работе,  то сильно обрадовался и попросил Эйке перевести трактат на немецкий язык. Эйке приступил к работе,  что было задачей нелегкой,  ибо единый немецкий в ту пору только начинал постепенно формироваться из диалектов различных регионов в понятный всякому образованному человеку письменный язык. Этот средневерхненемецкий язык мало-помалу вытеснял древневерхненемецкий и обнаруживал типичные языковые изменения,  как,  например,  смягчение гласных звуков при аффиксах до безударного «е» (из «situ» получилось «Sitte») и возникновение умлаута (из «Huiser» получилось «Häuser»).

При подобной исторической перспективе не покажется случайностью,  что Эйке был современником первых великих поэтов немецкого языка: Вольфрама фон Эшенбаха,  Гартмана фон Ауэ и Вальтера фон дер Фогельвейде. Двое последних считаются мастерами миннезанга,  особой формы поэзии,  которая возникла из восхвалений рыцарем хозяйки замка.

В своем переводе Эйке использовал верхне-,  средне– и нижненемецкие языковые элементы и этим повсюду понимаемым языком добился того,  что его свод законов вскоре стал знаменитым и распространялся в многочисленных копиях. Свою книгу Эйке назвал «Саксонским зерцалом»,  потому что она отражала право саксов,  как зеркало отражает лицо женщины.

Содержание «Саксонского зерцала» разделено по двум в те времена важнейшим юридическим отношениям на ленное право и всеобщее земское право. Ленное право регулировало взаимоотношения между сословиями – дворянством,  клиром и крестьянами. В качестве примера можно привести выборы императоров и королей,  а также ленные повинности. Это право можно сравнить с сегодняшним конституционным правом. Всеобщее земское право было правом свободных людей,  в том числе и крестьян. Оно трактовало дела о земельных участках и дела имущественные,  супружество,  вопросы наследования и соседские тяжбы. Таким образом,  оно похоже на сегодняшнее гражданское право.

Благодаря наличию всеобщего земского права «Саксонское зерцало» представляет собой прежде всего небольшую историю общества и обычаев того времени. Кому принадлежит хмель,  переползший по стене в сад соседа? Чья повозка должна первой проезжать по узкой дороге? Как следует возмещать причиненные по неосторожности,  а не по злому умыслу убытки?

«Саксонское зерцало» описывало конфликты на рынках,  в деревнях и при дворах. Регулировало споры о пашнях и мельницах. Четко определяло,  кто имеет преимущество при помоле,  если на мельницу прибыло сразу несколько повозок. Так,  в пятьдесят девятой статье второй книги всеобщего земского права написано: «Wer ouch erst zu der mulenkumt,  der sal erst malen» («Кто первым прибыл на мельницу,  пусть первым и мелет»). Впоследствии эта фраза стала крылатой в несколько ином виде: «Кто первый на мельнице,  тот и мелет». Эти слова по сей день продолжают действовать в немецкой судебной практике в так называемом принципе приоритета.

В немецкий язык вошли и другие понятия из «Саксонского зерцала». Например,  «Fersengeld» («отходные»,  букв. «пяточные деньги»),  которые выплачивались одним из супругов для расторжения брака. В данном случае «Ferse» («пятка») – не часть ступни,  а видоизмененная форма слова «Färse» («телка»,  «молодая корова»). Крылатая фраза «Jahr und Tag» («год и день») также генетически связана с «Саксонским зерцалом». По истечении «года и дня» – одного года,  шести недель и трех дней: так называемого саксонского года – решение суда больше не подлежало опротестованию. Крепостной,  бежавший в город и не востребованный назад своим хозяином,  спустя «год и день» становился свободным. Отсюда появилось выражение «Stadtluft macht frei» («городской воздух освобождает»). Так «Саксонское зерцало» оказало влияние не только на немецкое право,  но и на немецкий язык.

Изначальная редакция «Саксонского зерцала» считается бесследно утраченной. Однако различные варианты этого сочинения сохранились в более чем четырех сотнях рукописей. Особой популярностью пользовались иллюстрированные издания. Картинками они были снабжены не столько из эстетических,  сколько из практических соображений. Ввиду широко распространенной неграмотности такие издания,  чем-то похожие на современные руководства по эксплуатации,  становились незаменимым пособием для судебной практики.

«Саксонское зерцало» – самая известная немецкая юридическая книга Средневековья,  которая послужила образцом для других подобных книг: «Аугсбургского саксонского зерцала»,  «Немецкого зерцала» и «Швабского зерцала». Однако «Саксонское зерцало» было «лишь» сводом,  а не кодексом законов. Оно никогда не вступало в силу. Но именно оно прежде всего определило развитие судебной практики в Центральной,  Восточной и Северной Германии. Ареал его действия простирался от Нидерландов до Восточной Европы. В XIV веке «Саксонское зерцало» получило в Северной Германии статус действующего права. В Пруссии оно действовало вплоть до 1794 года. В Ангальте и Тюрингии лишь в 1900 году его заменил Гражданский кодекс. В последний раз «Саксонское зерцало» цитировалось Имперским верховным судом Германии в 1932 году. Затем к власти пришли национал-социалисты,  приспособившие произведение и его автора к собственному мировоззрению. То же самое произошло и в ГДР после Второй мировой войны. Лишь к концу XX века «Саксонское зерцало» освободилось от идеологического балласта,  а Эйке фон Репгов стал признанным предтечей сегодняшнего немецкого права и сегодняшнего немецкого языка.

24. Tabula rasa

Альберт Великий (1193–1280)

Тому,  кто хочет понять,  откуда появилось латинское выражение «tabula rasa»,  придется ненадолго окунуться в историю мышления.

В буквальном переводе «tabula rasa» – «очищенная табличка». Подразумеваются использовавшиеся еще в античной Греции маленькие восковые таблички. Чаще всего они представляли собой связанные деревянные дощечки со слоем воска внутри,  на котором писали тонким деревянным грифелем. Когда в записи больше не нуждались,  воск нагревали и снова разравнивали. Иногда как подсобное средство использовали скребок.

Образ нетронутого воска стал излюбленной метафорой в философской дискуссии о том,  приходит ли человек в мир с «чистым листом» или несет в себе отпечаток знаний. Сократ в платоновском диалоге «Теэтет» еще в IV веке до н. э. использовал для описания человеческой памяти образ воскового куска,  в котором запечатлевается воспринятое. Ученик Платона Аристотель подхватил этот мотив. В своем трактате «О душе» он так изобразил первоначальное состояние человека: «Здесь должно быть так,  как на дощечке для письма,  на которой в действительности еще ничего не написано». Стоики тоже воспользовались этим образом. У Плутарха гладкая восковая табличка уже превратилась в вошедший в поговорку «чистый лист».

Стало быть,  изначально понятие «tabula rasa» было связано с философскими вопросами о душе,  о ее свойствах. Пуста ли душа в начале жизни и что такое душа? На фоне таких вопросов выражение «tabula rasa» обретает иное значение,  чем то,  которое придается ему обычно. Потому что если кто-нибудь заявляет,  что хочет начать с tabula rasa,  то он намеревается начать с чистого листа. Он хочет устранить спорные вопросы и создать ясные отношения. В таком случае поэтический образ неисписанной человеческой души забывается.

Но как же,  в конце концов,  возникло понятие «tabula rasa»? Позволим себе футбольную метафору: когда греки бросили на поле философии мяч с надписью «неисписанная доска» его принял Плутарх. Переименовав его в «чистый лист»,  он совершает дриблинг – в конечном счете,  скорее,  для зрителей на трибунах. Потом игра внезапно прерывается,  и очень надолго. Это было время после крушения Античности. Несколько не сумевших удержаться игроков продолжали играть с мячом,  как,  например,  Августин и Боэций,  и за игровое мастерство даже заработали аплодисменты. Ансельм Кентерберийский в конце концов отправил кожаный мяч в угол игрового поля,  который между тем называют схоластикой. «Верить,  чтобы понимать!» – крикнул он вслед мячу. Тот прикатился к Альберту фон Больштедту,  названному своими фанатами Albertus Magnus (Альберт Великий). Альберт хоть и услышал возглас Ансельма,  однако принялся жонглировать мячом на свой лад. Потом вдруг поймал его на голову,  и все-все смогли разглядеть слова,  написанные на мяче. Смотрелось это так,  будто Альберт только что написал их: «tabula rasa». Впоследствии этот латинский вариант «неисписанной доски» оказался популярнее предыдущих. Само словосочетание «tabula rasa» впервые встречается в сочинении Альберта Великого «О душе».

От Платона через Аристотеля и Августина к Альберту. Почему «неисписанная доска» проделала такой длинный окольный путь? После окончания эпохи Античности греческая философская мысль в Европе была предана забвению. Нужно благодарить арабских ученых за то,  что сочинения того времени не пропали. Ибо они сохранили их,  переведя бо́льшую часть на арабский язык. Наконец,  были арабские и еврейские мыслители,  которые снова выдвинули произведения Аристотеля в центр философской полемики, – особенно следует выделить арабов Аль-Фараби (ум. 950),  Авиценну (по-арабски: Ибн Сина,  ум. 1037) и Аверроэса (по-арабски: Ибн Рушд,  около 1126–1198),  равно как и еврейского философа Маймонида (ум. 1204). В Европе же о древнегреческих мыслителях вспомнили только жаждущие знаний монахи – прежде всего об Аристотеле. Его сочинения на арабском языке попали в европейские монастыри,  где переводились на латынь и копировались,  после чего поступали в соборные и монастырские школы,  а также во вновь основанные университеты. Аристотель стал альфой и омегой развивающейся в этих учреждениях схоластики.

Одним из самых значительных ее представителей и был Альберт Великий,  урожденный граф Альберт фон Больштедт из швабского Лауингена,  который присоединился к тогда еще молодому доминиканскому ордену. Эта основанная испанцем Домиником община была вторым после францисканцев нищенствующим орденом римской церкви. Но уже вскоре доминиканцы приобрели дурную славу,  поскольку стали главными пособниками в преследованиях,  мучениях и убийствах,  начатых инквизицией с 1232 года. В народе их стали называть «Domini canes»,  «псы Господни».

То,  что позднее сам Альберт был обвинен в ереси парижским епископом Стефаном Темпье,  лишь подчеркивает его исключительное положение в ордене. С 1244 года Альберт в качестве профессора преподавал во влиятельном Парижском университете. Благодаря своей хрупкой,  субтильной внешности выглядел он весьма элегантно. Альберт был любезен в общении и очаровывал слушателей своей образованностью. Студенты тянулись к нему,  как к лучу света. В Париже на его лекции приходило так много людей,  что он был вынужден читать их под открытым небом.

Творчество Альберта следует отнести к высокой схоластике. В XII–XIII веках в ней воплотилась та часть истории философии,  в которой вера и знание снова расходятся. Виновником такого расхождения стали труды Аристотеля,  на которых схоласты основывали свои рассуждения. Изучая сочинения Аристотеля,  некоторые из них постепенно пришли к заключению,  что понимания нужно достигать не верой,  как говорил отец схоластики Ансельм Кентерберийский,  а опытом. Этот революционный научный вывод имел далеко идущие последствия. Ибо если учиться понимать благодаря опыту,  благодаря наблюдению и исследованию,  значит,  надо заниматься посюсторонним миром и нельзя ограничиваться умозрительными рассуждениями о мире потустороннем.

Одним из тех,  кто пришел к этому заключению,  и был Альберт. Серьезные результаты его работы состояли не только в том,  что он открыл почти все произведения Аристотеля и тем самым заложил фундамент,  на котором позднее его ученик Фома Аквинский смог построить самую значительную систему схоластических идей. Альберт и сам далеко продвинулся в освоении аристотелевского учения. Так,  он пришел к пониманию,  что каждую вещь можно рассматривать с двух точек зрения: с религиозной и с предметной. Как никто другой в его время Альберт изучал природу. Все свои путешествия он,  согласно правилам своего ордена,  проделывал пешком. Он собирал растения,  наблюдал за животными,  и так же,  как в своих сандалиях он проходил мир,  Альберт пытался от каждого научного результата шаг за шагом продвигаться к следующему. Помимо своих теологических и философских работ Альберт создал также многочисленные естественнонаучные сочинения: «О растениях»,  «О животных»,  «О камнях и минералах». Многих результатов он добился экспериментальным путем. Поэтому его с полным правом можно назвать одним из отцов-основателей научного естествознания.

Что же значит выражение «tabula rasa»? Для Альберта это – неисписанная душа в начале человеческой жизни. Образ «неисписанного листа» присутствует и в философии последующих столетий. О нем вспомнил Томас Гоббс,  в XVII веке Джон Локк подхватил его и сделал исходной точкой своей теории о том,  что человеческая душа лишь после рождения «исписывается» чувственными впечатлениями. Он использовал образ «белой бумаги» («white paper»). Таким образом,  он тоже остался верен соотнесению «tabula rasa» с началом жизни. Он только рассматривал ее под другим углом зрения,  с позиций Просвещения. Лишь эволюционная теория Чарльза Дарвина в XIX веке и познания в области развития человеческого восприятия благодаря исследованиям мозга и генным исследованиям в XX веке принципиально поставили под сомнение представление о том,  что человек в начале жизни является «неисписанным листом».

25. Разделяй и властвуй!

Людовик XI (1423–1483)

С тех пор как одни люди начали властвовать над другими,  принцип «разделяй и властвуй» оставался слишком заманчивым,  чтобы им не воспользоваться. Поэтому Людовик XI ни в коем случае не является изобретателем данной максимы. Однако именно он удостоился сомнительной чести стать признанным автором этих слов.

Принципом «разделяй и властвуй» охотно пользовались еще в Античности. В IV веке,  до н. э. Филипп II Македонский,  отец Александра Великого,  вполне мог сделать его своим девизом. Через двести лет мы находим ту же мысль у греческого летописца Полибия. Римляне во многих войнах тоже прибегали к тактике властвования через разделение: они ссорили своих противников,  чтобы потом – если те не переходили на римскую сторону – разбивать их по очереди. Тем не менее авторство выражения «разделяй и властвуй» приписывается правившему в XV столетии французскому королю Людовику XI,  по прозвищу Жестокий. Это был невзрачный на вид человек с короткой толстой шеей,  большим носом,  скошенным подбородком и угрюмым взглядом,  он то и произнес по-латыни слова «divide et impera».

Когда Людовик появился на свет,  уже не одно десятилетие бушевала англо-французская война,  позднее вошедшая в учебники истории под названием Столетней. Англичане завладели большими территориями Франции,  а французским двором Карла VII завладела интрига. После смерти своего отца Карла VI в 1422 году Карл выдвинул притязание на французский трон,  хотя его отец в 1420 году по договору в Труа официально отказался от него в пользу английского короля Генриха V. Могущественная Бургундия и парламент в Париже тоже отказали Карлу в королевском достоинстве. Он вынужден был удалиться в область к югу от Луары. Там он правил удельным королевством,  что побудило шутников называть его «королем Буржа»[12]12
  Игра слов: «roi de Bourges» означает и «король Буржа» (по имени города,  ставшего резиденцией Карла),  и «король лавочников».


[Закрыть]. В конце концов Карл разместил свою резиденцию в Шиноне и вместо того,  чтобы бороться за трон и империю,  предался – по крайней мере,  на время – беззаботным мирским радостям.

Опасаясь за безопасность своего сына и престолонаследника,  Карл распорядился перевезти двухгодовалого Людовика в замок Лош,  юго-восточнее Тура. Там вдали от родителей и придворного церемониала он и провел свои первые годы. Сельская природа оказала большое влияние на замкнутого мальчика,  а ревностная религиозность простого люда отразилась на его характере. С десятилетнего возраста Людовик жил с матерью и сестрой в замке Амбуаз на Луаре. Там дофина начали тщательно обучать политике и военным делам и готовить к роли престолонаследника.

Между тем борьба за престол разгорелась с новой силой. Ключевой фигурой в ней стала молодая крестьянка. Первого марта 1429 года Жанна д'Арк появилась при дворе в Шиноне и убедила Карла в том. что Бог поручил ей освободить Францию. Она напророчила Карлу,  что он будет увенчан в Реймсе королевской короной. Ей действительно удалось спасти осажденный англичанами Орлеан и очистить дорогу в Реймс,  где 17 июля 1429 года наконец состоялась коронация Карла. После чего борьба с английскими оккупантами только набирала ход,  и в течение следующих лет Карл сумел отвоевать обширные области Франции,  а в 1453 году завершить Столетнюю войну.

Людовику было всего шестнадцать лет,  когда Карл назначил его наместником в Лангедоке. Совсем молодому престолонаследнику удалось с изрядной ловкостью умиротворить провинцию,  хотя он не располагал в достаточной мере ни войском,  ни деньгами. Заслышав об успехах своего сына,  отец велел ему вернуться. Однако Людовик уже почувствовал талант и проявил стремление к власти. Отношения между вспыльчивым и нерешительным отцом и его замкнутым,  но энергичным сыном приняли напряженный характер. Развитый не по годам,  честолюбивый Людовик презирал распутный образ жизни своего родителя. В конце концов в 1440 году он ввязался в восстание князей против Карла,  так называемую Прагерию. Восстание потерпело неудачу,  однако Карл простил сына,  а тот пообещал впредь проявлять лояльность.

Через три года отец поручил Людовику спешно отправиться на помощь осажденному англичанами городу Дьеппу. Двадцатилетний Людовик победил,  сумев собрать вокруг себя способных помощников. За успехом при Дьеппе последовал поход против армии Швейцарского Союза,  в который Людовик отправился столь же беспрекословно. Наконец он получил от отца,  который хотел держать его подальше от двора,  княжество Дофине. Там Людовик и сформировал свой будущий стиль правления в качестве короля Франции. Он настраивал своих врагов друг против друга и авторитарно подавлял любое сопротивление знати и церкви. С другой стороны,  он успешно заботился об усовершенствовании административных органов и содействовал экономическому развитию. В 1451 году он вопреки воле отца сочетался браком с дочерью герцога Савойского,  что побудило Карла послать против сына войска. Тот,  опасаясь за свою жизнь,  бежал к могущественному феодалу Филиппу Доброму,  герцогу Бургундии,  одному из главных врагов Карла. При дворе Филиппа Людовик соприкоснулся с идеями итальянского Возрождения. Вскоре он осознал,  насколько процветание экономики зависит от научного,  гуманистического и культурного развития и какое влияние это развитие оказывает на стабильность государства. Самим государством нужно управлять с помощью «искусства государственной политики»,  которое,  как показал опыт итальянских городов-государств,  часто имеет мало общего с моралью. В голове у Людовика уже оформился стиль его будущего правления,  когда он под защитой Филиппа удалился в брабантский замок Женапп,  чтобы дождаться там смерти своего отца.

Когда Карл VII умер – шпионы постоянно сообщали Людовику о состоянии здоровья чахнущего отца, – Людовик запретил придворным отмечать траур и сразу же отправился на охоту. Затем он переехал в Реймс,  где герцог Бургундский Филипп Добрый возложил на него корону.

С начала правления Людовик умело извлекал пользу из экономического взлета,  наступившего после окончания Столетней войны. Но его подстерегали другие трудности. Теперь его союзники,  помогавшие ему бороться с отцом,  стали его противниками. Франция по-прежнему не была единым государством,  и такие могущественные княжества,  как Бургундия и Бретань,  грозились посягнуть на власть Людовика. Однако Людовик сумел утвердиться,  хотя нельзя сказать,  чтобы его особенно любили В его физическом облике не было ничего привлекательного. Миру он представал тщедушным,  с поднятыми как бы в пожатии плечами,  балансирующим на тонких кривых ногах. Его внимательный,  серьезный взгляд окружающие считали оценивающим,  взвешивающим,  а не сочувствующим и уж тем более не откровенным. Но нельзя не признать,  что Людовик обладал сообразительностью и всегда был прекрасно информирован. Немаловажную роль в этом играла разветвленная сеть шпионов.

В течение его продолжавшегося более двух десятилетий правления он прежде всего довел до совершенства свою способность раскалывать враждебные коалиции. Разделяй и властвуй: он сталкивал людей лбами и умел перетягивать противников на свою сторону. Несмотря на скрытность и нетерпение,  он временами мог проявлять определенное обаяние. Но путь к лицемерию никогда не был для него длинным. «Кто не может притворяться,  не может властвовать», – констатировал он.

Жестокость и террор были важными инструментами его политики,  его противникам никогда не следовало забывать,  на что он способен. Так,  одного кардинала,  бывшего в свое время его доверенным лицом,  он велел на одиннадцать лет запереть в железную клетку.

Людовик укреплял управление,  определял на должности не по происхождению,  а по умению и не только этим ослаблял привыкшее к доходным местам дворянство. Он привлекал на свою сторону городских жителей,  низшее дворянство и поднимавшуюся буржуазию. Всем им сулили выгоды единого государства. Здесь тоже действовала его максима: «Разделяй и властвуй!» Сила короны росла.

Однако врагов у Людовика оставалось немало. В 1465 году могущественные феодалы сплотились против него в Лигу общественного блага («Ligue du bien public»). Во главе этой дворянской коалиции стояли Карл Беррийский,  брат Людовика,  и Карл Смелый,  в дальнейшем герцог Бургундии. Дело дошло до вооруженных столкновений. Сначала Людовик одержал несколько побед,  но потом терпел одно за другим поражения. И все же путем интриг и благодаря взяткам ему удалось расколоть Лигу.

Следует сказать,  что Людовик имел врагов не только во Франции. На внешнеполитической арене он тоже пережил ряд неудач,  от которых он,  впрочем,  всегда быстро оправлялся. Его выносливость и способность использовать политические уловки давали ему превосходство над противниками. Искусно избегая крупных сражений,  он тайной дипломатией настойчиво разлагал единство противников. Его заклятый враг,  герцог Бургундский Карл Смелый,  сын умершего тем временем Филиппа Доброго,  тоже ощутил на себе коварство Людовика. Людовик помешал Карлу стать королем,  послав письмо с соответствующим предостережением императору Священной Римской империи Фридриху III. Людовик написал,  что Карл сразу станет претендовать на императорский венец Фридриха.

Когда Карл,  которого с полным основанием называли Смелым,  в 1477 году пал на поле сражения,  Людовик не замедлил выдвинуть притязания на Бургундию. Он потребовал Бургундию в качестве лена для Франции и получил ее. Затем он овладел областями Прованс,  Анжу и Мэн. Особенно коварной была та шахматная комбинация,  которую он придумал,  чтобы приобрести власть над Орлеанским домом. Он сосватал молодому герцогу свою дочь-калеку Жанну. Поскольку он знал,  что брак окажется бездетным,  то герцогство представлялось,  ему гарантированным наследством. Но по иронии судьбы не корона унаследовала герцогство,  а муж дочери Людовика,  герцог Орлеанский,  позднее унаследовал королевство. В 1498 году он – как Людовик XII Орлеанский – стал преемником сына Людовика Карла VIII на французском троне. Едва взойдя на трон,  он развелся с Жанной.

В последние годы жизни Людовик XI становился все более странным. Он удалился в убогую крепость Плесси-ле-Тур и,  чтобы продлить жизнь,  окружил себя бесчисленными реликвиями. Его лейб-медик изрядно разбогател. Людовик давал огромные суммы на приобретение экзотических животных,  покупал роскошную одежду и все меньше внимания уделял государственным делам. Его страх перед заговорами вырос беспредельно. Лишь пережив очередной тяжелый апоплексический удар,  Людовик начал передавать власть сыну Карлу. Он вручил ему большую,  объединенную Францию с существенно укрепившимся институтом королевской власти. Поэтому Людовик был значительным деятелем,  проложившим путь как к созданию национального государства,  так и к абсолютизму. Людовик усмирил не только знать,  но и церковь. Церковные владения стали ленами,  которые клир получал по милости короля.

В 1524 году появились довольно откровенные мемуары Филиппа де Коммина,  умершего за тринадцать лет до этого. Они считаются первой автобиографией во французской литературе. Коммин рассказывает о своей жизни в качестве советника Карла Смелого и о своем последующем переходе к его заклятому врагу Людовику и его сыну Карлу VIII. Коммин подробно описывает политику и тайную дипломатию трех государственных мужей и таким образом создает раннее руководство для политических действий. Несколько лет спустя – тоже после смерти автора – появилось произведение итальянского коллеги Коммина,  снискавшее несравненно большую известность. Называлось оно «Государь»,  а автором был Никколо Макиавелли.