Текст книги "История в афоризмах. По всемирной истории на 80 крылатых фразах"

Автор книги: Хельге Хессе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 31 страниц)

42. Если у них нет хлеба,  пусть едят пирожные

Мария Антуанетта (1755–1793)

Многое из того,  что о ней рассказывали,  соответствует действительности. Она не была ангелом и не обладала покладистым характером. Однако ее трагическому концу в конечном счете способствовали гнусные наветы. Впрочем,  сумев сохранить достоинство и самообладание в трудную минуту,  в самые горькие часы своей жизни,  Мария Антуанетта произвела впечатление даже на врагов.

Младшая дочь императрицы Марии Терезии не была наделена сердечной теплотой и не получила должного воспитания. Согласно девизу «пусть другие воюют,  ты же,  счастливая Австрия,  заключай браки»,  маленькой Марии Антонии Йозефе Иоганне – которую все называли просто Антуанеттой – не оставалось иного пути,  кроме свойственной династии Габсбургов жизни,  полной власти и роскоши. Подходящий супруг нашелся,  когда Франция захотела укрепить свой еще молодой союз с Австрией и могущественный французский министр Шуазёль – некогда фаворит мадам де Помпадур – побудил юного дофина и будущего Людовика XVI жениться на одной из дочерей австрийского императорского дома.

Когда выбор пал на Антуанетту,  которой тогда было всего четырнадцать лет,  при австрийском дворе смущенно признали,  что до тех пор грубо пренебрегали воспитанием будущей королевы Франции и хозяйки Версаля. Интенсивным курсом обучения попытались устранить самые очевидные недостатки – как-никак Версаль слыл во всех дворах Европы образцом церемониала и этикета. Однако пробелы остались. Антуанетта,  миловидное и капризное создание,  была переменчива,  поверхностна и несобранна. Лишь музыка могла на время приковать ее внимание. Однажды она даже музицировала с молодым Моцартом.

В мае 1770 года избалованная девочка-подросток прибыла во Францию и вступила в брак с добродушным,  однако ленивым и толстоватым пятнадцатилетним дофином. Вскоре кокетливая принцесса запуталась в плотной сети интриг французского двора. Поскольку долгие размышления и дипломатическая изысканность не принадлежали к числу ее главных достоинств,  она не искала себе популярности,  не стремилась добиться признания. Все,  что она делала,  относилось к ее собственному тесному мирку,  выглядело поверхностным и расточительным. Мария Антуанетта предавалась азартным играм и не выказывала никого интереса к народу.

Когда Людовик XVI в 1774 году взошел наконец на французский трон и Мария Антуанетта стала-таки королевой,  население поначалу благосклонно отнеслось к молодой паре. Попытки Марии Антуанетты оказать влияние на распределение должностей – например,  снова вернуть уволенному Шуазелю утраченное им высокое положение – делали ее при дворе все более непопулярной,  и так как она бескомпромиссно настаивала на своем,  то нажила себе новых врагов. Она умела унижать. Тот,  с кем Мария Антуанетта не заговаривала сама,  не смел обратиться к ней первым. Тетки короля вскоре стали презрительно называть ее «l'Autrichienne» («Австриячка»). Отношение народа тоже стало изменяться. С нетерпением ждали престолонаследника. Однако достичь цели брака удалось лишь через семь лет супружеской жизни. Ибо у короля было сужение крайней плоти,  которое превращало половой акт в муку. Между тем Мария Антуанетта возмещала свои убытки за счет амурных связей с придворными и фаворитами. Одевалась она весьма экстравагантно,  такие развлечения,  как маскарады без сопровождения короля,  азартные игры или жизнь в маленьком загородном дворце Малый Трианон,  обходились дорого. Ее недруги умели подробно об этом докладывать.

На восьмом году брака Мария Антуанетта,  наконец,  родила ребенка. Однако это была дочь. Лишь в 1781 году она родила дофина Луи Жозефа Александра. Напряжение спало. Вместо того чтобы воспользоваться благоприятным моментом и укрепить свое положение в свете,  Мария Антуанетта удалилась в частную жизнь,  как заботливая мать посвятила себя детям,  а развлечениям предавалась лишь на досуге. Затем репутации Марии Антуанетты и монархии чрезвычайно повредила афера с ожерельем. Распространилось подозрение,  что королева даже была готова оказать амурные услуги кардиналу,  лишь бы заполучить драгоценное колье обратно. До какой степени Мария Антуанетта действительно была замешана в этих кознях,  навсегда останется тайной.

Страна и государство между тем катились в пропасть. Людовик,  человек открытого нрава и незлобивого характера,  не обладал ни силой воли,  ни способностями,  чтобы провести необходимые реформы. Его исполненные благих намерений действия – например,  восстановление парламента в прежних правах – приводили к прямо противоположным результатам. Представители дворянства и духовенства,  имевшие голос в парламенте,  противились любому ограничению своих привилегий. В решающий момент Людовик отказал в поддержке таким способным министрам,  как Тюрго,  и позднее банкиру Неккеру.

Пребывая в растерянности и не зная,  что предпринять,  5 мая 1789 года он наконец позволил созвать Генеральные штаты – собрание дворянства,  церкви и мещан. Они не заседали с 1614 года. Это была предварительная капитуляция Людовика как абсолютного монарха. Однако ни он сам,  ни его советники не осознавали всей серьезности грозящих опасностей. Новая власть уже готовилась взять бразды правления в свои руки. Третье сословие,  буржуа,  имело в обществе и экономике такой вес,  что стремилось участвовать в формировании политического курса. Когда же началось собрание Генеральных штатов,  сразу выяснилось,  что дворянство и церковь не собираются отказываться от своих привилегий,  не говоря уже о том,  чтобы делиться политической властью. В одну из очередных пауз,  когда продвижению вперед воспрепятствовали процедурные вопросы и король не мог добиться никакого решения, – семнадцатого июня третье сословие призвало к созданию Национального собрания. К нему присоседилась либеральная аристократия,  а через два дня и большинство депутатов от духовенства. Двадцатого июня в бальном зале Версаля эти люди принесли клятву,  что не разойдутся до тех пор,  пока не разработают конституцию. И хотя Людовик был готов к уступкам,  всеобщее равенство и упразднение аристократии он отверг. Когда же распространилось известие о том,  что Неккер уволен,  а королевские войска вступили в Париж,  где положение со снабжением стало катастрофическим, – 14 июля 1789 года бочка с порохом взорвалась. Разъяренная толпа атаковала оружейный склад. Сперва,  собственно говоря,  чтобы захватить в свои руки амбары с продовольственными запасами. Но затем повернула к Бастилии,  ненавистной тюрьме французской монархии. После многочасового боя маленький гарнизон капитулировал. С солдатами жестоко расправились,  а наколотую на пику голову коменданта пронесли по Парижу. Началась французская революция.

Тем временем Мария Антуанетта пыталась убедить своего мужа бежать с семьей в Мец. Там стояли роялистские войска. Но он не поддался на уговоры. Поскольку в течение следующих недель король отказывался публично отречься от феодальных прав,  у публики возникло предположение,  что за упорством Людовика стоит его жена. Основной мишенью ненависти отныне стала «l'Autrichienne».

В качестве иллюстрации ее цинизма и бессердечности с быстротой лесного пожара распространился следующий анекдот. Якобы однажды,  катаясь в своей коляске,  Мария Антуанетта спросила,  почему все люди выглядят такими несчастными. «Ваше величество,  они же лишились хлеба», – вроде бы ответили ей. И в самом деле,  неурожай 1789 года резко взвинтил цены на хлеб. Народу грозил голод. Однако на данное ей пояснение Мария Антуанетта будто бы бросила: «Если у них нет хлеба,  пусть едят пирожные» («S'ils n'ont pas de pain,  qu'ils mangent de la brioche»).

Скорее всего,  она никогда не произносила этих слов. Больше похоже на правду,  что кто-то позаимствовал их из «Исповеди» Руссо,  пользовавшегося широкой популярностью во время революции. В написанном между 1766 и 1770 годом сочинении он упоминает одну принцессу – имени он не стал называть, – которая при виде голодающих обронила эти слова. Другие предполагают,  что за сто лет до этого так сказала Мария Терезия,  супруга Людовика XIV. В то время,  когда Руссо описал этот случай,  Мария Антуанетта была еще ребенком и жила в Австрии. Тем не менее во Франции 1789 года каждый верил тому,  что только Мария Антуанетта могла быть автором такого циничного ответа. В памфлетах и пьесах ее оскорбляли беспрестанно. Поговаривали даже,  что она вступила в преступную связь со своим сыном.

В июне 1791 года семья пыталась бежать. Их обнаружили в Варение,  арестовали и препроводили обратно в Париж. Мария Антуанетта,  должно быть,  поседела за одну ночь. Затем в королевских покоях парижского Тюильри нашли бумаги,  в которых был изложен план контрреволюции. Десятого августа 1792 года Тюильри был атакован,  королевскую семью в тот же день заключили под стражу в замке Тампль,  бывшей парижской резиденции тамплиеров,  а Людовик как король был низложен. Теперь он был всего лишь «гражданином Луи Капетом».

С июля революционеры находились в состоянии – названной позднее Первой коалиционной – войны с Австрией,  на стороне которой сражались многие европейские государства: среди прочих Пьемонт,  Пруссия,  Великобритания и Испания. Тамошние династии не желали признать замещения монархии новой формой правления в общем и упразднения французской монархии в частности. Сначала дела плохо организованных революционеров складывались неважно. Но затем сражение при Вальми 20 сентября 1792 года изменило ход войны.

Революционные войска впервые выдержали массированную атаку неприятеля. Гете,  который стал свидетелем артиллерийского сражения в обозе герцога Саксен-Веймар-Айзенахского,  произнес вечером в кругу штабных офицеров знаменитые слова: «Здесь и сегодня начинается новая эпоха мировой истории,  и вы могли бы сказать,  что присутствовали при этом».

Однако Людовик по-прежнему был опасен для революционеров. У него оставалось много приверженцев. Боялись контрреволюции. На улицах Парижа бушевал сброд,  который требовал головы Людовика. Прежде всего предводитель радикальных якобинцев хотел видеть сверженного короля устраненным раз и навсегда. В конце концов Национальный конвент с перевесом всего в один голос,  триста шестьдесят один против трехсот шестидесяти,  приговорил Людовика к смертной казни. 21 января 1793 года его обезглавили на площади Революции (сегодня площадь Согласия). Отрубленную голову показали толпе.

Заключенная в тюрьму Консьержери,  одна из более двух с половиной тысяч других пленников,  Мария Антуанетта,  отныне «вдова Капет»,  производила впечатление своим благочестием,  мужеством и достоинством. Окно ее тюремной камеры замуровали,  а саму держали под неусыпным наблюдением. Она не могла сделать ни единого шага без присмотра. У нее уже отняли второго сына,  которого после смерти его старшего брата в июне 1789 года провозгласили престолонаследником. Он умер в 1795 году,  всего лишь десяти лет от роду,  в тюрьме Тампль. В конце концов ее лишили и дочерей,  которые единственными из членов семьи пережили революцию.

И четырнадцатого октября 1793 года прокурор Фукье-Тенвиль открыл процесс по обвинению Марии Антуанетты в контрреволюционных действиях. В темном,  обшитом деревянными панелями зале суда входе почти пятнадцатичасового заседания против нее было дано множество отягчающих вину показаний. Радикальный публицист Жак Рене Эбер тоже выступал в качестве свидетеля. Он снова повторил обвинение в том,  что Мария Антуанетта вступала в кровосмесительную связь со своим младшим сыном. Сегодня известно,  что Мария Антуанетта передала Австрии план нападения французов. Однако тогда это было недоказуемо.

Самообладание достойно защищающейся бывшей королевы неожиданно привело даже к проявлениям симпатии со стороны публики. Тем не менее вынесение смертного приговора было неизбежно. Мария Антуанетта писала своей золовке Елизавете,  которая долго сопровождала ее в неволе и сама сидела в темнице: «Только что я была приговорена,  но не к позорной смерти,  которой казнят только преступников,  а к той,  какой умер твой брат. (…) Я прошу прошения у всех,  кого знаю,  (…) прошения за любую обиду,  которую я причинила им пусть даже неумышленно. (…) Прощай,  добрая нежная сестра! (…) От всего сердца обнимаю тебя и твоих дорогих детей!» Елизавета,  должно быть,  так и не получила это письмо,  а спустя год сама пошла на гильотину.

Через два дня после вынесения приговора,  шестнадцатого октября 1793 года,  в десять часов утра Мария Антуанетта поднялась в простую коляску,  запряженную нетерпеливо топтавшейся черной лошадью. Руки Марии Антуанетте сковали за спиной. На ней было белое платье. Поседевшие волосы подрезали. Ее голову украшал скромный чепчик,  какой обычно женщины надевали по утрам. Взгляд Марии Антуанетты казался безучастным. Но смирились ли с судьбой дух и сердце?

Весь Париж был на ногах,  когда коляска подъезжала к эшафоту. Целый час ужасная процессия двигалась по булыжной мостовой площади Революции,  где под ножом гильотины нашел свою смерть и муж Марии Антуанетты. Настроение толпы было неопределенным. Жажда сенсации смешивалась с жаждой мести. Находились ли среди зевак приверженцы монархии? Молодое государство было начеку. На улицах стояла тысяча жандармов. Когда коляска приблизилась к эшафоту,  люди столпились настолько плотно,  что дальше было не проехать. Упряжная лошадь от испуга встала на дыбы. Палач с сыном щитом встали перед Марией Антуанеттой. Казалось,  она ограждена от любых случайностей. И ни разу не опустила глаза. Она взошла по лестнице деревянного помоста и остановилась перед гильотиной. Пришлось ждать четыре мучительных минуты,  пока со свистом не упало лезвие. Поднятую за волосы голову предъявили толпе. И та вскричала: «Да здравствует революция!»

Эбер в своей газете «Папаша Дюшен» («Père Duchesne») дал такой комментарий: «Наконец эта проклятая голова отделена от этой проститутки! Однако нужно признать: эта падаль до конца держалась смело и дерзко». Через пол года ему самому пришлось взойти на эшафот. И он тщетно молил о том,  в чем сам отказал Марии Антуанетте: о милости.

43. Революция пожирает своих детей

Пьер Виктюрньен Верньо (1753–1793)

По дороге к месту казни они пели Марсельезу – гимн французской революции. Потому что двадцать один приговоренный,  как и их судьи и палачи,  по-прежнему оставались революционерами. Их одного за другим взводили по лестнице к гильотине. Пьер Виктюрньен Верньо был казнен предпоследним. Уже несколько дней он носил при себе флакон с ядом Однако не воспользовался им даже перед самым обезглавливанием. Дюфриш Валазе,  один из товарищей Верньо по несчастью,  поступил иначе,  покончив самоубийством до казни. Его труп привезли к эшафоту вместе с остальными осужденными. Верньо оголили шею. Он произнес свою последнюю фразу: «Революция – как Сатурн,  она пожирает собственных детей». Потом его голову положили на плаху. И нож со свистом упал.

Имя Пьера Виктюрньена Верньо известно немногим. За пределами Франции,  вероятно,  лишь тем,  кто интенсивно занимается французской революцией и ее действующими лицами. Даже в книгах о ней он в большинстве случаев упоминается лишь заметкой на полях и,  возможно,  был бы совсем забыт,  если бы не произнес незадолго до казни те слова,  которые снова и снова всплывают в памяти,  когда новые властители после переворотов уничтожают бывших соратников. При этом Верньо был человеком неординарным. Причина того,  что он едва ли удостаивается даже заметки в энциклопедии,  заключается,  пожалуй,  в нем самом. Ибо родившийся в Лиможе Верньо был высокоодаренным человеком. Но ему недоставало честолюбия и еще больше упорства. Едва достигнув чего-то,  он вновь предавался безделью.

Поддержанный ставшим позднее министром финансов Жаком Тюрго,  который обратил внимание на мальчика при декламации им стихотворения и выхлопотал ему стипендию для обучения в иезуитском коллеже в Париже,  сам Верньо не чувствовал в себе призвания к духовной карьере. Он оставил семинарию,  даже не получив рукоположения. Его деверь,  позднее в революционное время ставший бургомистром Лиможа,  дал ему возможность изучать право в Бордо. Верньо сделался поверенным,  затем стал секретарем председателя парламента города Бордо и,  наконец,  парламентским адвокатом. Он самостоятельно выиграл первый процесс,  и дар его красноречия,  много лет назад произведший впечатление на Тюрго,  вскоре превратил привлекательного молодого человека в оратора,  выступления которого никого не оставляли равнодушным.

Когда в 1789 году в Париже разразилась французская революция,  охватившая всю страну,  для него,  как и для массы одаренных,  блестящих молодых людей,  пробил час взлета. Верньо был избран в общее собрание от вновь созданного департамента Жиронда. На следующий год французской революции,  вселявший,  пожалуй,  самые большие надежды,  он уже принадлежал к основателям якобинского клуба Бордо. Верньо произвел сенсацию,  когда вступился за одного национального гвардейца,  отказавшегося действовать против восставших крестьян,  которые подожгли церковь. Речь Верньо,  в которой он убедительно,  патетически и наглядно изобразил страдания крестьян,  увеличила его славу блестящего оратора. Ему поручили должность управляющего департаментом Жиронда и,  наконец,  в августе 1791 года избрали в парижское законодательное собрание.

Начиная с 1 октября 1791 года Верньо со своими друзьями из Жиронды сидел на левой стороне депутатских скамей,  вскоре их стали называть «жирондистами». Сначала они принадлежали к якобинцам и вместе с ними к демократическим силам законодательного собрания. Свое название якобинцы получили от бывшего монастыря Святого Якоба,  в котором они устроили резиденцию своего революционного клуба. Постепенно радикальные якобинцы,  представлявшие интересы в первую очередь мелкой буржуазии,  откололись от весьма умеренных жирондистов,  связанных со средней буржуазией и коммерсантами.

Когда в октябре 1791 года Верньо впервые взял слово в законодательном собрании,  он оставил в слушателях такое глубокое впечатление,  что уже вскоре его избрали председателем собрания. Несмотря на харизму и незаурядный талант,  Верньо никогда не дано было достичь того влияния,  на какое его считали способным. К нехватке у него честолюбия и упорства добавились скандалы и денежные неурядицы. Фазы апатии постоянно чередовались с фазами энергичной активности,  сопровождавшейся впечатляющими речами,  обнаруживавшими его прекрасное образование – прежде всего глубокое знание философии и истории. В то время как революционеры еще спорили,  следует ли превратить абсолютную монархию в монархию конституционную или королевскую власть нужно искоренить полностью,  позиция Верньо часто оставалась неясной. И только когда король отказался снова назначать министров из числа жирондистов,  Верньо потребовал его отречения от престола.

Десятого августа 1792 года народ атаковал парижский дворец Тюильри,  где в то время в стесненных обстоятельствах жила королевская семья. Король Людовик XVI и его сторонники бросились искать защиты в Национальном собрании,  где Верньо занимал тогда президентское кресло. После долгих дискуссий между революционерами Верньо объявил Людовика низложенным и спустя месяц провозгласил конец монархии. Франция была объявлена республикой,  и одновременно началась радикализация революции. Давление улицы росло,  и различные крайние течения в Национальном собрании боролись за политическое влияние. Умеренные,  сидевшие в парламенте справа и высказавшиеся в пользу конституционной монархии,  были исключены. От этого распределения мест позднее пошло разделение на «левых» и «правых» в политике.

После этого «левые» якобинцы,  с двадцатого сентября 1792 года оставшиеся в Национальном собрании в одиночестве,  окончательно раскололись. Жирондисты покинули якобинцев в октябре. Теперь они сидели в нижних рядах,  а радикальные якобинцы – в верхних и назывались отныне монтаньярами,  «горцами».

Верньо,  хотя и возражал против действий радикальных якобинцев,  которые под влиянием идей Жана Жака Руссо требовали полной ликвидации частной собственности,  в событиях участвовал мало. Его внимание больше занимал роман с актрисой. Он даже написал для нее несколько сцен в пьесе под названием «Прекрасная крестьянка».

Когда затем начался процесс против короля,  Верньо опять заколебался в своей позиции. Сперва он рекомендовал сохранить монарху неприкосновенность и поддержал предложение передать решение о судьбе короля на утверждение народа,  но затем все-таки вместе с большинством выступил за то,  чтобы не откладывать приведение в исполнение вынесенного смертного приговора.

В начале 1793 года Верньо высказался против учреждения предложенного теперь многими революционерами – среди них Жоржем Дантоном – революционного трибунала. Это наглое требование Верньо считал чистой анархией. Он также критически отнесся к призыву к войне против Англии,  поскольку предвидел в этом угрозу экономическому благополучию своей родной Жиронды. Между тем дело дошло до восстания в Вандее,  на волне которого аристократия попыталась снова восстановить монархию. Революционеры в Париже,  и прежде всего господствующие жирондисты,  оказались в щекотливой ситуации. В нарастающей истерии тех дней Верньо заподозрили во враждебном отношении к Республике. Десятого апреля 1793 года Максимилиан Робеспьер,  глава монтаньяров,  обвинил его в конспиративных связях с королем. Однако благодаря своему красноречию Верньо сначала удалось опровергнуть упреки и отвратить от себя опасность.

Однако борьба за власть между жирондистами и возглавляемыми Робеспьером радикальными якобинцами обострилась. Началось господство террора и гильотины,  того нового устройства,  названного так по имени врача,  который усматривал в ее изобретении гуманизацию казней. Гильотина превратилась в инструмент борьбы для различных партий революционеров. Ее жертвой стали более тридцати тысяч человек. Верньо осознавал опасность. Четвертого мая 1793 года он призвал жителей Бордо,  главного города Жиронды,  послать войска для зашиты жирондистских депутатов. Но было уже поздно. Второго июня 1793 года жирондисты были свергнуты. Национальный конвент на своем заседании,  в котором Верньо не принимал участия,  объявил двадцать два жирондистских депутата вне закона. Власть перешла к Робеспьеру и Комитету общественного спасения. Комитет общественного спасения был создан незадолго до этого для защиты революции. Его первым председателем был Жорж Дантон,  которого в конце июля сместил Робеспьер. Наконец в сентябре с «закона о подозрительных» начался организованный террор якобинцев.

Через два дня после свержения жирондистов Верньо был арестован и помещен под домашний арест. Возможностью побега он так и не воспользовался. Второго октября против него и других жирондистов было выдвинуто обвинение. Теперь перед революционным трибуналом он тоже защищался величественно. Однако смертный приговор,  вынесенный 30 октября 1793 года,  был делом уже решенным. Дантон,  которому самому через год пришлось умереть под ножом гильотины,  пытался как-то помочь,  но на следующий день приговор был приведен в исполнение.

«Революция – как Сатурн,  она пожирает собственных детей». Согласно легенде бог Сатурн съедает всех своих детей из страха,  что когда-нибудь позднее они могли бы выступить против него. Ввиду положения во Франции тех дней слова Верньо на эшафоте вполне понятны. Как показала история,  это справедливо не только для «матери всех революций». Пример был неоднократно повторен во время других революций. Насилие,  необходимое для свержения монархии,  распространилось и на самих революционеров. К бывшему другу,  как к общему врагу,  применялись те же самые средства. Знаменит более поздний пример: подписанные Сталиным расстрельные списки против многих из его бывших соратников по революции.