Текст книги "История в афоризмах. По всемирной истории на 80 крылатых фразах"

Автор книги: Хельге Хессе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 31 страниц)

32. Человек человеку – волк

Томас Гоббс (1588–1679)

Томас Гоббс,  которого из-за его идей порой называли «монстром из Малмсбери»,  вероятно,  был хотя и странным,  но все-таки любезным человеком. Его полное опасностей время отразилось на его мышлении,  на его личности и на его жизненном пути. Гоббс сам заявлял,  что он и страх «родились близнецами». Ибо незадолго до его появления на свет в Англию проникли первые слухи о том,  что приближается испанский флот, – Армада,  шедшая покорять Британские острова. Его мать,  бывшая на сносях,  когда пришла весть о надвигающейся опасности,  родила Томаса едва ли не от ужаса.

То была эпоха смелого мышления – рискованного,  разрушительного,  опасного! В первой половине XVII столетия окончательно распалось веками оберегаемое единство мышления и веры. Пока в монастырях и университетах деятели поздней схоластики пытались с помощью своих аргументов сохранить для христианства всё дальше отходящие от религиозных норм науки,  Римско-католическая церковь при необходимости по-прежнему прибегала к орудиям инквизиции: темнице,  пытке,  костру.

Тому,  что мышление и вера рассорились,  способствовали такие деятели,  как Фрэнсис Бэкон,  Галилео Галилей,  Рене Декарт и Томас Гоббс. Фрэнсис Бэкон освободил из объятий церкви и схоластики науку. Галилею из тех же объятий удалось освободить природу. Теперь оказалось,  что одних трудов Аристотеля,  всегда предлагавших схоластикам ответы на все вопросы,  недостаточно. Наконец,  Рене Декарт отделил разум от веры. А что же сделал Томас Гоббс? Он избавил государство от идеи существования Божьей милостью и заменил ее договором,  который человек заключает со своим сувереном,  государством.

Юность Гоббса была непростой. Его отец,  обедневший и основательно пристрастившийся к алкоголю сельский священник,  бросил семью,  когда Томасу было шестнадцать лет,  и вскоре умер в окрестностях Лондона. Состоятельный дядя взял на себя заботы о высокоодаренном мальчике и позднее дал ему возможность изучать в Оксфорде языки,  логику и философию. Вооруженный знаниями Гоббс поступил на службу к лорду Уильяму Кавендишу и стал,  как тогда было часто принято,  придворным ученым и воспитателем. С Кавендишами Гоббс оставался связан всю жизнь и служил при четырех поколениях этого рода. Когда лорд Кавендиш отправил своего сына в так называемый гран-тур,  обычное в ту пору образовательное путешествие для молодых английских дворян,  Гоббс был приставлен к нему в качестве сопровождающего. Позднее Гоббсу пришлось совершить еще два гран-тура. Все эти путешествия дали ему удобный случай свести знакомство с известными учеными. Он даже вступил в прямой контакт с работавшим уединенно Рене Декартом,  и у них завязалась оживленная переписка. Гоббс встречался также с Галилео Галилеем,  который пожизненным арестом заплатил за свои смелые идеи о положении Земли и Солнца во Вселенной.

Европа в ту пору была полем сражения. В Германии с 1618 года бушевала Тридцатилетняя война. Она вспыхнула из-за разногласий между католиками и протестантами,  однако речь шла о политической борьбе Богемии,  Дании,  Швеции,  Франции и Испании в Центральной Европе. Германия была опустошена грабежами,  разбоем,  убийствами и поборами мародерствующих армий наемников,  многие местности вовсе обезлюдели. С конца XVI века Голландия боролась за свою независимость – временами с военной поддержкой из Англии – против властных притязаний Габсбургов. В Англии давно тлеющий конфликт между королем и оппозицией в 1640 году достиг кульминационной точки. После ряда шотландских восстаний король Карл I был вынужден снова созвать парламент,  полномочия которого он в 1629 году значительно ограничил. Ему было необходимо добиться предоставления финансовых средств для продолжения военных действий на севере своего государства.

В этой ситуации Гоббс наскоро составил свой первый философский трактат о государстве – «Elements of Law,  Natural and Politic» («Основы естественного и государственного права»). Сочинение должно было послужить Кавендишу,  приверженцу короля,  аргументационным подспорьем в политической дискуссии. Однако парламент заставил Карла I пойти на многочисленные уступки (ответственность за налоговое законодательство,  устранение специальных судов). Когда события приняли угрожающий характер,  Гоббс поспешно бежал от противников короля во Францию. В 1642 году в Англии разразилась гражданская война. С одной стороны сражались поддерживавшие короля англикане,  которые в большинстве случаев принадлежали к высшей знати,  и поддерживавшие корону католики. С другой – за оружие взялся пропитанный пуританским духом средний слой общества,  намеренный поддержать выражавший его интересы парламент. Пуританство было наиболее радикальным течением английского протестантизма. Во главе армии парламента,  которая в конце концов и победила,  встал Оливер Кромвель. Король Карл I был приговорен к смерти и в 1649 году казнен. Англия отныне провозглашалась республикой,  а Кромвель превратился в лорда-протектора,  или,  проще говоря,  диктатора.

Между тем во Франции Гоббс со многими другими приверженцами короны влачил скудное эмигрантское существование. В 1646 году бедность снова вынудила его заняться преподаванием. Ученик,  которого ему доверили,  оказался ни много ни мало принцем Уэльским,  позднее ставшим королем Карлом II. Позже он скажет о Гоббсе,  что тот-де самый странный человек,  какого он когда-либо встречал. Тем временем благодаря выходу в свет сочинения «De cive» («О гражданине») к Гоббсу пришел успех,  и его имя стало известно далеко за пределами Англии и Франции.

В те дни Гоббс внезапно так тяжело заболел,  что его даже причастили как умирающего. Несколько месяцев он оставался прикованным к постели. И хотя в конечном счете Гоббс поправился и прожил еще тридцать лет,  хворь с тех пор не оставляла его. Симптомы последующих лет позволяют предположить болезнь Паркинсона. Ослабевший и все более полагавшийся на секретаря,  он постепенно отказывался от создания большой целостной философской системы. Зато ему удался другой замысел. Наперекор своему болезненному состоянию он нашел силы для работы над «Левиафаном»,  ставшим его самым знаменитым произведением. Книга вышла в Лондоне в 1651 году и незамедлительно вызвала скандал. Она была запрещена. Все или почти все отвергли ее. Что же такого ужасного написал Гоббс?

Одна цитата из Гоббса циркулирует до сих пор и содержит экстракт развитой в книге мысли: «Homo homini lupus» («Человек человеку – волк»). Все снова и снова высказываются мнения,  что фраза эта взята из «Левиафана». На самом же деле мы находим ее в сочинении «О гражданине».

В посвящении,  адресованном его покровителю,  лорду Кавендишу,  Гоббс пишет: «Но теперь верны оба постулата: человек для человека – Бог,  и человек для человека – волк; первое,  если сравнивать друг с другом граждан,  второе,  если сравнивать государства. Следовательно,  человек – это Бог для человека,  если сравнивать между собой граждан».

Сами слова заимствованы из комедии «Ослы» римского поэта Плавта (ок. 250–184 до н. э.). В «Левиафане» Гоббс отстаивал то убеждение,  что,  хотя человек в отличие от животных и имеет некую свободу воли,  он остается рабом чувства самосохранения. Стремясь всегда быть лучше и успешнее своих сородичей,  человек действует,  как хищник. Поэтому в конечном итоге человек в своих поступках руководствуется не верой и не церковными догматами,  а чистой корыстью,  даже жадностью,  что в конечном счете приводит к тому,  что люди постоянно борются друг с другом,  и это выливается в войну всех против всех. Жадность как стимул человека – чудовищный ход мысли для того времени!

Гоббс задавался вопросом,  как разорвать этот порочный круг. Решение он нашел в создании всемогущего государства,  а поскольку Бог,  так или иначе,  оставался ни при чем,  ибо только человек понуждает человека,  то в рассуждениях Гоббса он не играл значительной роли. Только люди создают государство. Они делают это,  заключая друг с другом общественный договор. В нем они обязуются безоговорочно передавать суверену все права,  которые даны им в естественном состоянии,  и не оказывать никакого сопротивления его воле. Таким образом,  государство приравнивается к тому образу,  который провокационно вынесен в заглавие книги, – к Левиафану.

Левиафан – это ветхозаветное чудовище из Книги Иова,  которое под силу победить лишь Богу. Что же хорошего в этом ужасном,  всемогущем государстве-Левиафане? Только оно,  по убеждению Гоббса,  в состоянии установить между людьми желанный мир,  обеспечив благополучие общества и индивидуума. Но в сущности,  установленный и охраняемый этим государством мир можно характеризовать лишь как отсутствие войны. Впрочем,  для Гоббса,  свидетеля ужасов Тридцатилетней войны,  войны за независимость в Голландии и английской гражданской войны,  этого было вполне достаточно.

В то же время понятно,  что идеи Гоббса почти повсюду натолкнулись на резкое неприятие: стремящиеся к добродетели пуритане осуждали представление Гоббса на том основании,  что нет-де ничего важнее морали. Для Гоббса же мораль и вера в государстве,  которому для обеспечения общего мира и безопасности следовало действовать лишь на основании целесообразности,  оставались частным,  а никак не общественным вопросом. Англиканская церковь тоже отвергла дерзкие заявления Гоббса,  поскольку ими он,  казалось,  окончательно оттесняет ее на обочину политических событий. Кроме того,  гоббсовское восприятие Бога и человека совершенно противоречило основным постулатам англиканской церкви. Приверженцы королевской власти тоже с пренебрежением отнеслись к учению Гоббса о государстве – учению,  которое не основывалось на столь привычном «естественном» ниспослании власти Богом. Наконец,  парламент обиделся на Гоббса за то,  что тот ставит государство выше всех партий,  делая его абсолютистским.

С сегодняшней точки зрения решающий пункт критики государственной модели Гоббса – это односторонность предложенного им общественного договора: а где же обязательства государства? Что оно вносит в договор? Ибо государство или суверен – а таким сувереном мог быть и король – предстает по Гоббсу лишь извлекающей выгоду стороной. Оно не может лишиться своих прав даже вследствие невыполнения своих обязательств. Напротив,  граждане необратимо уступали все свои права государству. И пожелай они уклониться от своих обязанностей,  государство в любое время принудит их к повиновению. Причем именно такого принуждения Гоббсу и хотелось. Для него важнее всего было одно: не дать возобновиться войне.

Гоббса часто упрекают в том,  что своими идеями он оправдывал абсолютизм – ту форму правления,  при которой король держит в руках всю власть,  которая не ограничивается ни парламентом,  ни такими сословиями,  как дворянство и духовенство. Абсолютизм к тому времени уже давно появился в Европе как форма правления. Например,  во Франции Людовик XI заложил его основы еще во второй половине XV века.

Но в действительности нельзя переоценивать значение работ Гоббса для абсолютизма. Поскольку защитники Гоббса радикализировали не только его идеи,  но и мысли француза Жана Бодена (1529–1596),  который еще до Гоббса пытался утверждать,  что лучшая форма правления найдена европейскими абсолютными монархиями.

Приверженцы абсолютизма ссылались на право,  данное монарху Богом. Однако подобное обоснование значительно расходилось с воззрениями Гоббса. Представление Гоббса было ближе к представлению его современника,  голландца Гуго Гроция (1583–1645),  который видел основу для совместной жизни и правового устройства исключительно в допущении права существования человека и государства,  следовательно,  в неком естественном праве. Тем не менее однобокая точка зрения Гоббса на отношения государства и гражданина позднее давала революционерам и тоталитарным правительствам философское оправдание для своих действий. Они заявляли,  что представляют большинство,  и ссылались на необходимость сильного государства.

При всей справедливости упреков не следует,  однако,  упускать из виду многоплановость и революционность,  а также неоднозначность мышления Гоббса. Он считается одним из первых европейских философов,  который осознал человека как индивидуума. Иные полагают,  что он наделил новым смыслом право на существование государства,  поставив примат мира прежде примата королевской власти. И,  объяснив,  что миром движет инстинкт самосохранения человека,  а не Бог,  Гоббс разделил государство и церковь.

Умер Гоббс в глубокой старости,  когда ему шел девяносто второй год,  в одном из поместий Кавендишей. Согласно преданию он не допустил к себе священников. За короткое время он еще успел сочинить простую,  лишенную христианской символики и двусмысленную эпитафию для надгробия: «Вот истинный философский камень». В конце концов,  он,  по собственному признанию,  был только рад «найти дыру,  чтобы уползти из этого мира».

33. Государство – это я

Людовик XIV (1638–1715)

Когда Людовик XIV просыпался утром,  разбуженный нежными лучами солнца,  ставшего символом его владычества,  в королевской опочивальне собирался светлейший круг тех счастливцев,  которым было дозволено присутствовать при церемонии одевания.

«Lever»[15]15
  Подъем,  утренний выход короля,  восход солнца (фр.).


[Закрыть],  ритуал пробуждения Короля-Солнца,  был государственным актом. Царедворец,  пользующийся особой милостью Людовика,  становился не только свидетелем того,  как монарх поднимался со своего роскошного ложа,  но и присутствовал при всех отправлениях,  без которых человек не может обойтись утром. Причем наблюдать интереснее было за приглашенными. Внимательно,  ревниво,  оценивая каждого,  придворные изо дня в день следили,  кому было позволено принимать участие в церемонии вставания,  кто удостоился чести подать королю зеркало или кому посчастливилось принять от суверена использованный платок. Одним словом,  важно было уследить,  кто и где стоял либо сидел и кому что досталось. Так можно было понять,  кто какое положение занимал в космосе Версаля и насколько его орбита близка к Королю-Солнцу.

Ни величием духа,  ни дружелюбием Людовик XIV не отличался. Подобные недостатки у других властителей привели бы к тому,  что они остались бы в анналах истории лишь примечанием на полях. То,  что такая судьба не постигла Людовика,  зависело от других свойств его характера. Основными чертами,  которыми Людовик был наделен в избытке и которые обычно считают отрицательной характеристикой руководителя любого уровня,  были тщеславие,  эгоцентризм и неколебимая вера в собственную богоизбранность.

Людовик был одним из тех людей,  при рождении и смерти которых многие люди со вздохом произносят «наконец-то». В начале его жизни «наконец-то» было вздохом облегчения,  что у короля Людовика XIII и его супруги Анны Австрийской после двадцати двух лет брака все же родился столь желанный престолонаследник. Будущему Людовику XIV еще маленьким ребенком внушили,  что он Le Dieudonne,  Богоданный. Людовику не было еще и пяти лет,  когда умер его отец. Регентство взяла на себя мать Людовика. Правительственными делами занимался ее любовник,  кардинал Мазарини,  который никогда не был рукоположен в сан священника. Под его руководством Франция окончательно выросла до уровня европейской военной державы,  однако внутри страны все кипело. Взбунтовалось дворянство. Мальчик Людовик оказался пленником восставшей знати,  так называемой Фронды,  его посадили в принадлежащий ему парижский замок. Впоследствии он временами опасался за свою жизнь даже в Лувре. Он возненавидел Париж,  а из восстания знати сделал для себя выводы. Строительство Версальского дворца,  вероятно,  одно из последствий тех дней.

Нельзя с уверенностью сказать,  произносил ли Людовик когда-либо слова: «L'état c'est moi» («Государство – это я»). Предание гласит,  что они были озвучены в Париже,  перед парламентом,  13 апреля 1655 года. Прошло два года с тех пор,  как была повержена Фронда. Семнадцатилетний Людовик,  год назад увенчанный короной,  но еще лишенный настоящей власти,  издал несколько эдиктов,  относящихся к длившейся уже двадцать лет войне с Испанией. Опять пришлось изымать деньги из государственной казны. Однако некоторым парламентариям захотелось лишний раз проверить этот процесс. Людовик эпатировал высокое собрание одним своим видом. Он вошел в парламент не в надлежащем торжественно-официальном наряде,  а в сравнительно небрежном охотничьем костюме. Когда председатель парламента в связи с финансированием войны заговорил об интересах государства,  Людовик якобы и произнес известные слова: «Государство – это я!» Сегодня это высказывание употребляют иронично,  когда хотят подчеркнуть излишнюю самоуверенность и стремление к неограниченной власти.

Воплощенным в камне доказательством самооценки Людовика стал его Версальский дворец. Он не только служил для утоления его тщеславия,  но был и важным,  если не решающим,  инструментом для осуществления притязаний на власть. Через два года после смерти Мазарини,  в 1663 году,  Людовик велел начать возведение огромного дворцового комплекса на месте маленького охотничьего замка. Прошло почти двадцать лет,  прежде чем он со своим двором перебрался во дворец и превратил его в государство в государстве. Там жило свыше четырех тысяч придворных,  о благополучном существовании которых заботилось более пятнадцати тысяч слуг.

В Версале можно было находиться географически близко к Парижу,  однако весьма далеко от козней и интриг мутных политических кругов столицы. В Версале Людовик создал себе свой круг и позаботился о том,  чтобы подчинить его своей власти. Кто хотел иметь в государстве какое-то значение,  тот должен был обретаться при дворе,  вынужден был,  наконец,  жить в Версале,  подчинить себя придворной службе и бороться за расположение короля. Дворянство,  которое до сих пор было неподконтрольно рассеяно по всему королевству,  опустилось до придворной знати. Своим придворным церемониалом Людовик окончательно поставил их в зависимость от себя. Одна только дорогая одежда,  которую дворянин вынужден был носить в Версале,  требовала больших издержек. Чтобы обеспечить себе материальную возможность жить при дворе,  желательно было занять любую доходную должность,  получать любое милостиво дарованное королем жалованье. Людовик мастерски управлял своим двором. Вся судьба Франции зависела от поведения и власти Roi du soleil,  Короля-Солнца.

Церемониальный lever лишь начинал строго расписанный день. После него служилась заутреня,  в ходе которой только Людовик обращал свой взор к алтарю. Остальные должны были смотреть на него. В заключение Людовик и его свита проходили в Зеркальный зал. Это было время высоких каблуков,  в том числе и у мужчин. Надо было казаться выше,  ходить горделивее и с большим достоинством. В Зеркальном зале покорно дожидались просители и придворные. Людовик милостиво останавливался то тут,  то там. Однако уже пора было совещаться с кабинетом. Хотя Людовик и был человеком нетерпеливым – «Мне чуть не пришлось ждать», – скрипя зубами,  обронил он однажды,  когда карета подкатила секунда в секунду, – но умел собирать вокруг себя способных министров. Прежде всего,  это касается Жана Батиста Кольбера,  изобретательного министра финансов,  беспрестанно пополнявшего государственную казну,  а также Мишеля Летелье и его сына Франсуа Мишеля,  маркиза де Лувуа,  сумевших организовать французскую военную машину и управлять ею. Эти деятели позволили Людовику осуществить его цель – территориальное расширение государства. При Людовике Франция почти постоянно вела войны. В 1667 году его войска в ходе так называемой Деволюционной войны вторглись в Испанские Нидерланды,  сегодняшнюю Бельгию. В 1672 году Людовик попытался подчинить Голландию. Голландцы остановили нашествие,  открыв свои дамбы и затопив страну. В 1681 году войска Людовика сражались за Страсбург,  с 1688-го по 1697-й боролись с курфюршеством Пфальц и,  наконец,  втянулись в продолжительную Войну за Испанское наследство,  длившуюся с 1702 по 1714 год. Но вопреки всем экспансионистским устремлениям Людовик не смог записать на свой счет ни одного впечатляющего успеха. Напротив,  государственная казна частенько пустовала,  несмотря на ловкость и расторопность Кольбера.

Кабинет Людовика обычно заседал в первой половине дня,  с девяти до двенадцати. После чего Людовик отправлялся на очередной молебен,  за которым следовал обед. Дегустаторы наблюдали за гастрономическими утехами короля. Людовику прислуживали виночерпии и церемониймейстеры,  сама трапеза сопровождалась восхищенными восклицаниями «король пьет!» или «король ест!». Вторую половину дня король проводил за всякими развлечениями: отправлялся на охоту,  совершал выезд,  возможно,  встречался со своей фавориткой,  мадам де Монтеспан. По вечерам нередко устраивался фейерверк,  придворный бал либо давалось балетное представление. В последнем случае король иногда сам с удовольствием выступал танцором. Он,  соответственно сану,  играл,  например,  роль античного бога солнца Аполлона. Отход короля ко сну,  coucher,  тоже был обставлен со всей церемониальной торжественностью. Так,  дежурный царедворец должен был освещать королю дорогу к постели.

Версаль по всей Европе не только считался образцом королевского двора,  но и представлялся оплотом высшей культуры. С Версаля копировали всё: архитектуру,  геометрию парков,  укрощенную и подчиненную природу,  пышные одеяния,  ежевечерние удовольствия. Чем ближе какой-нибудь европейский князь достигал идеала Версаля,  тем дальше он отстранялся от презренного мира. И именно это стало бедой дворянства. Роскошь,  этикет и занятие самим собой загородили взгляд на мир снаружи. Во французской деревне голодало все больше людей,  до чего никому при дворе не было никакого дела. Когда в 1715 году Людовик умер,  государственные финансы находились в плачевном состоянии. Кольбер уже давно умер. Поговаривали,  он умер от скорби,  видя,  как ослабевает его влияние на все более воинственного и расточительного короля. Теперь на авансцену вышли такие ловкие финансовые жонглеры,  как,  например,  шотландец Джон Лоу. Они представляли новые идеи для обновления государственных финансов: бумажные деньги,  ссуды. Несмотря на финансовый крах,  разразившийся во Франции в результате деятельности Лоу,  абсолютизм,  доведенный Людовиком до совершенства,  был настолько прочен,  что позволил двору беззаботно продолжать жить в своем воображаемом мире еще не одно десятилетие. Лишь революция конца восемнадцатого века дала-таки ответ на приписываемые Людовику слова «государство – это я». Он прозвучал как голос народа: «Государство – это мы!»