Текст книги "История в афоризмах. По всемирной истории на 80 крылатых фразах"

Автор книги: Хельге Хессе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 31 страниц)

61. О чем невозможно говорить,  о том следует молчать

Людвиг Витгенштейн (1889–1951)

Своим колючим взглядом он мог лишить самообладания любого визави. Иногда его лекции превращались в спектакль. Изящный мужчина с растрепанными кудрями и коротко стриженным затылком быстро ходил взад-вперед,  садился,  произносил монолог,  потом вдруг на несколько минут умолкал. Его студенты оказывались свидетелями мучительного порой рождения мыслей. Людвиг Витгенштейн никогда не представлялся другим обычным,  нормальным или меланхоличным человеком.

Этот человек,  постоянно борющийся с самим собой,  опубликовал при жизни одну-единственную философскую книгу. Прославившее его тоненькое произведение было написано еще в молодые годы: «Логико-философский трактат»,  более известный под латинским названием «Tractatus logico-philosophicus»,  или просто «Tractatus». Остальное – незаконченные рукописи,  наброски лекций и посмертно опубликованная в 1953 году книга «Философские исследования». Это – более чем скромное собрание трудов человека,  считающегося одним из крупнейших мыслителей XX века. Слова «о чем невозможно говорить,  о том следует молчать» кажутся комментарием самого Витгенштейна по данному поводу. Эта знаменитая концовка «Трактата» – не просто результат размышлений Витгенштейна,  одновременно она помогает составить представление о человеке,  в одном лице воплощавшем логику,  страсть и аскетизм.

Младший из восьми детей фабриканта Карла Витгенштейна,  одного из богатейших людей Австро-Венгрии,  Людвиг провел молодые годы под сильным влиянием эксцентричного отца. Родитель настоял на том,  чтобы его дети учились дома по разработанной им самим учебной программе. В результате Людвиг хотя и получил обширное классическое и гуманитарное образование,  но ему не хватало знаний,  чтобы выдержать вступительные экзамены в реальное училище или гимназию. В конце концов он смог-таки посещать реальное училище в Линце. Там же в то время учился и Адольф Гитлер. Через три несчастливых года Витгенштейн покинул училище без права поступления в университет. С ранних лет увлеченный техникой – еще в детстве он сконструировал модель швейной машинки, – Витгенштейн отправился в Берлин,  где начал слушать курс в Физико-техническом институте в Шарлоттенбурге. Однако проводившиеся там занятия не увлекли его. Он прервал учебу и поехал в Манчестер,  чтобы изучать воздухоплавательную технику. Спроектировал прототип реактивного двигателя и пропеллер для самолета с реактивным двигателем. Усиленные занятия математикой натолкнули Витгенштейна на философские вопросы. Он обратил внимание на работы Бертрана Рассела и Готлоба Фреге,  одного из отцов современной логики. В 1912 году Витгенштейн начал учиться в Кембридже у Рассела,  для которого вскоре стал равноценным собеседником. Однако в Кембридже он в конечном счете тоже смог выдержать лишь пять семестров. Снова бросив учебу,  Витгенштейн уединился в построенной им самим простой хижине в глухом уголке Норвегии. Впрочем,  авторитет Витгенштейна был уже настолько велик,  что там – для обсуждения вопросов логики и философии – его посещал даже известный философ Джордж Эдвард Мур.

Когда летом 1914 года разразилась Первая мировая война,  Витгенштейн записался добровольцем в австро-венгерскую армию. Определенный сначала на штабную должность,  он вскоре был переведен в район боевых действий. На Южном фронте в Тироле он попал в плен к итальянцам. Работу над «Трактатом» он начал еще в Норвегии,  до начала войны. Солдатом Витгенштейн всегда носил рукопись при себе и очень боялся,  что не успеет ее закончить. Война привила Витгенштейну черты аскетизма. Если прежде они проявлялись у него лишь спорадически,  ибо он был сыном миллионера – имел при себе слуг и бездумно бросался деньгами, – то теперь он подарил наследство братьям и сестрам,  а сам зажил очень скромно. Что стало причиной его аскетизма,  об этом можно только догадываться. Значительную роль в жизни Витгенштейна играла религия. Отец его был из еврейской семьи,  мать – из римско-католической. Воспитанный матерью в духе ее религии,  он долго подумывал стать монахом. В умерщвлении плоти он доходил до самоистязаний,  пытаясь таким образом победить свои гомосексуальные наклонности.

В последние месяцы войны Витгенштейн завершил «Трактат». После безуспешных попыток опубликовать его,  он передал рукопись Расселу,  который,  согласившись написать предисловие,  нашел наконец издательство. Это произведение – тоненькая книжечка – вышло в Германии в 1921 году,  а год спустя появился английский перевод. Витгенштейн пришел к убеждению,  что,  в сущности,  нет философских проблем,  есть лишь «философские псевдопроблемы». Они возникли из-за языковых погрешностей. Лишь неправильное использование языка привело к проблемам понимания мира. Но люди могли бы добиться ясности,  если бы их язык подчинялся однозначной логике. Для Витгенштейна логика была не только основой всякого познания,  но и его границей: «Границы моего языка – это границы моего мира».

Уже в предисловии к «Трактату» он заявляет,  к чему сведутся его рассуждения: «Книга хочет поставить границу мышлению,  или,  скорее,  не мышлению,  а выражению мыслей». А «эту границу можно установить только в языке,  и все,  что лежит по ту сторону границы,  будет просто бессмыслицей».

Витгенштейн разделил «Трактат» на семь глав,  которые могут также считаться основными тезисами его книги. Сжато сформулированные подразделы часто воспринимаются как афоризмы,  хотя Витгенштейном они задумывались как оправленная в язык логика. Он часто пользуется математическими знаками и языком формул. Витгенштейн осознанно вводит этот язык,  соответствующий законам логики. Ибо,  по словам Витгенштейна,  если язык хочет описать мир,  он должен следовать ясной логике («То,  что вообще может быть сказано,  может быть сказано ясно», – говорится в предисловии Tractatus). Исследования той области,  где язык оказывается наконец несостоятельным,  где он не может содействовать логике,  сводятся к заключению «Трактата»: «О чем невозможно говорить,  о том следует молчать». Это,  пронумерованное цифрой семь,  предложение – конец текста книги.

Высказывание «о чем невозможно говорить,  о том следует молчать» было заостренным выводом Витгенштейна: философия,  прежде всего метафизика,  а также религия и этика занимаются такими вопросами,  на которые нельзя ответить. Ответы можно дать лишь на определенные,  логически названные проявления жизни – такие,  как факты и обстоятельства. Однако их нельзя объяснить ничем иным,  кроме самой логики,  которая опять же отсылает к естественным наукам.

Хотел ли Витгенштейн исключить вопросы о счастье,  смысле жизни и правильных поступках из сферы восприятия человеком мира и взаимодействия с ним? Ни в коем случае. В одном письме он разъяснил позднее,  что смысл «Трактата» состоял в том,  чтобы не писать в нем более важную часть,  этическую. По сути,  его книга состояла из двух частей: из «существующей и всего того,  что я не написал». Вторую он начал только после выхода книги,  но был «ограничен изнутри» изложенным содержанием. Своими рассуждениями и своей знаменитой фразой Витгенштейн не только провел границу между тем,  что может и не может быть выражено,  но также границу между наукой и мистикой.

С помощью «Трактата»,  который должен был стать еще и чем-то вроде утверждения самого себя как гения,  Витгенштейн выяснил все важные философские вопросы. Ибо решения вопроса можно было достичь,  лишь опираясь на логику. Там,  где логика бессильна,  начинается религия и этика,  начинается то,  о чем невозможно говорить рационально. Там уже не остается места философии. Так Витгенштейн объявил философию упраздненной и стал деревенским школьным учителем. Он приступил к работе в Траттенбахе,  небольшом местечке в отдаленной австрийской провинции. Но и в этой деятельности Витгенштейн не нашел счастья. Его борьба с самим собой,  его отчаянный поиск смысла и ясности снова возобладали. Не принял ли он слишком простое решение? В конце двадцатых годов Витгенштейн снова обратился к философии,  вернулся в Кембридж и отверг существенные положения «Трактата».

В своих опубликованных посмертно «Философских исследованиях» Витгенштейн развивает новую,  во многих частях противоположную «Трактату» философию. Ее часто называют Витгенштейн II,  а идеи «Трактата» – Витгенштейн I. Если Витгенштейн I в «Трактате» сконцентрировался на логике и,  исходя из этого,  предпринял попытку отобразить мир точными словами и фразами,  то Витгенштейн II попытался исследовать значение и логику самого языка. На место фразы «о чем невозможно говорить,  о том следует молчать»,  которая призывает ясно выражать положение вещей,  встало понятие языковой игры. Витгенштейн обратил внимание на то,  что процессы изменения языка можно сравнить с процессами изменения в игре. Говорящий использует слова и предложения,  как играющий – игровые фигуры. В игре,  как и в языке,  правда,  имеются правила,  однако то,  что фактически описывается при разговоре и соответственно происходит именно в игре,  можно понять только тогда,  когда знаешь,  в каком контексте это происходит. Для языка это значит: смысл слова раскрывается в контексте его употребления. Для познания: на эпистемологический анализ влияют те обстоятельства,  при которых он происходит.

Идет ли речь о разработке логики в качестве средства для осознания мира (Витгенштейн I),  или о том,  как язык отображает мир (Витгенштейн II), – в конечном счете Людвиг Витгенштейн хотел освободить философию от вводящих в заблуждение предпосылок,  методов и анализов,  обусловленных несовершенством языковых средств.

Как ни парадоксально,  но именно философ,  который однажды объявил философию упраздненной,  создал новые философские подходы. Следующие поколения активно взялись за разбор его текстов,  а «Трактат» считается одним из важнейших философских текстов XX века. Витгенштейн основал и новую философскую дисциплину – философию языка.

62. Бог не играет в кости

Альберт Эйнштейн (1879–1955)

У Альберта Эйнштейна возникла проблема: его мировоззрение было поколеблено. Именно человек,  который за год до этого своей теорией относительности дал абсолютно новое определение пространству,  времени и скорости,  пошатнув все системы координат человечества,  был вынужден поставить под сомнение собственную картину мира.

Кто думает,  что Эйнштейн испытывал сомнения в собственных теориях,  тот ошибается. Дело было куда сложней. У Эйнштейна возникли трудности с квантовой механикой,  и эти трудности грозили потрясти его веру.

Представленной в 1905 году специальной теорией относительности и разработанной почти через десять лет,  построенной на ней всеобщей теорией относительности Эйнштейн потребовал от людей поверить в несколько чудовищных утверждений. Не на основании,  например,  экспериментов,  а благодаря чистой рефлексии и расчетам он пришел к заключению,  что абсолютной системы отсчета нет ни на Земле,  ни во Вселенной. Хотя таковая,  скрепленная неизменными величинами пространства и времени,  два тысячелетия со времен Аристотеля была основой западноевропейского мышления. Еще Ньютон своими законами тяготения сумел утвердить аристотелевскую абсолютную систему отсчета из пространства и времени. Однако теперь ньютоновские абсолютное пространство и абсолютное время утратили актуальность. И вопрос,  передвигается ли и как передвигается что-то,  зависит,  согласно Эйнштейну,  от точки зрения наблюдателя,  а не является абсолютом. Например,  передвигается ли птица над землей или земля под птицей? Исходя из этой относительности движения,  Эйнштейн объяснил,  что законы Ньютона уже не действуют в том случае,  когда друг на друга действуют несколько гравитационных полей и в игру вступают такие высокие скорости,  как скорость света. Тогда пространство,  время и свет теряют «прямолинейность»,  они изменяются. Поэтому в гравитационных полях луч света искривляется,  и пространство тоже искривляется,  тогда как время растягивается. На Земле из этого следует,  что в зависимости от того,  на какой высоте над земной поверхностью остановиться,  какую позицию занять в гравитационном поле,  время будет течь быстрее или медленнее. Таким образом,  на дне океана время течет медленнее,  чем на вершине Эвереста. Отклонения эти,  правда,  весьма незначительны,  однако в поддерживаемых спутниками навигационных системах они должны учитываться,  в противном случае эти системы будут посылать неверные данные.

Эйнштейн доказал,  что пространство,  время,  скорость и масса должны рассматриваться не как абсолютные величины,  а как величины относительные,  находящиеся во взаимосвязи друг с другом. Когда в 1920 году британская экспедиция во время солнечного затмения действительно зафиксировала отклонение лучей света в гравитационном поле Солнца,  теория Эйнштейна,  казалось,  была подтверждена.

В те дни перед многими учеными встал вопрос: как то,  что они открыли,  можно соединить с религией? Чем ближе они подступали к основным элементам жизни,  тем конкретней они задавались вопросом о том,  каким планом руководствовался Бог. Есть ли вообще Бог? И хотя Эйнштейн поколебал исходные точки бытия,  он неуклонно верил в существование Бога. Кроме того,  он придерживался представления Исаака Ньютона,  что пространство и время исчисляемы.

И Эйнштейн нашел ответ на вопрос,  каким образом появился Бог. Он верил в Бога,  который «проявляется в гармонии законов сущего,  а не в Бога,  который занимается судьбой и действиями людей». Так,  опираясь на философа Баруха Спинозу (1632–1677),  Эйнштейн письменно ответил в 1929 году на вопрос,  направленный ему по телеграфу одним нью-йоркским раввином.

Тем не менее эйнштейновская картина Бога,  которому не нужны людские молитвы,  но который удерживает все важные процессы развития жизни в причинной взаимосвязи,  сразу дала трещину.

Причиной стала упомянутая выше квантовая механика. В 1900 году немецкий физик Макс Планк открыл,  что энергия отдается не непрерывно,  а партиями в небольших количествах,  так называемыми «квантами». Это открытие произвело сенсацию. Ибо,  если энергия возникает пучками,  то как в таком случае обстоит дело с принятым до сих пор исчисляемым постоянством процессов развития в природе? Этот вопрос еще до эйнштейновской теории относительности пошатнул,  казалось бы,  крепко сцементированные законы Ньютона.

В Германии и Дании ученые и мыслители взялись за кванты. Возникла новая область науки – квантовая физика,  или квантовая механика. Ее важнейшими представителями были Вернер Гейзенберг (1901–1976),  Нильс Бор (1885–1962) и Макс Борн (1882–1970). Они пришли к заключению,  что внутри атома протекают процессы,  которые невозможно определить заранее,  поскольку они подчиняются некоему принципу случайности. В так называемой Копенгагенской интерпретации 1926–1927 годов они сделали вывод,  что движения частиц можно выразить только в вероятностях. Тем самым они потрясли не только твердую до сих пор веру в неограниченную власть объяснений естествознания,  но прежде всего поставили под вопрос религиозную веру Эйнштейна. То обстоятельство,  что в природных процессах была неизвестность,  которая могла подвергнуть сомнению существование Божьего промысла,  он принять не хотел.

В принципе речь шла о вопросе,  который мы часто задаем себе даже в повседневности: «Существуют ли случайности?» Исчислимы ли точно определенные процессы развития природы,  или их можно установить только приблизительно расчетом вероятностей? Для Эйнштейна допущение,  что в природе действуют принципы случайности,  не вязалось с его представлением о «гармонии законов природы,  в которых проявляется высший разум». Случайно протекающие процессы не вязались прежде всего с точкой зрения Спинозы о предопределенности всех природных событий,  которую разделял Эйнштейн. В этой системе мира Бог – не азартный игрок,  и поэтому в ней нет случайностей,  а то,  что мы называем случаем,  оказывается лишь скудостью научного опыта или знаний о скрытой стороне происходящего. Отказ Эйнштейна принять представление о Боге как азартном игроке резюмируется знаменитой цитатой: «Бог не играет в кости». Первоначально она появляется у Эйнштейна в несколько иной формулировке. В письме Максу Борну от четвертого декабря 1926 года он пишет: «Теория доказывает нам многое,  но к тайне Старика она нас не приближает. Во всяком случае,  я убежден в том,  что Он не играет в кости».

Стало быть,  Эйнштейн,  который принимал важное участие в развитии квантовой механики и в 1921 году получил Нобелевскую премию по физике за заслуги в разработке квантовой теории,  а не за свою теорию относительности,  отвергал выводы приверженцев квантовой механики. До самой смерти он оставался убежденным в том,  что за мнимой непредвиденностью в конечном счете все же скрывается закономерность,  которую наука пока не открыла.

В то время как эйнштейновская теория относительности смотрит во Вселенную,  в макрокосмос и описывает господствующие там структуры и законы,  квантовая физика вглядывается в малое,  в микрокосмос. И хотя это кажется невозможным,  но с момента возникновения двух теоретических систем физики во всем мире пытаются объединить их законы. Они надеются приблизиться к открытию формулы мироздания,  такой формулы,  которая в конечном итоге опишет происхождение,  связь и взаимодействие всех фундаментальных сил природы. Эйнштейн безуспешно искал эту формулу. К началу XXI века большинство деятелей науки возлагают свои надежды на теорию струн. Она основывается на допущении,  что в самых маленьких измерениях (как говорит Питер Уотсон,  «в триллионы триллионов раз меньше атомного ядра») первоначальные структурные элементы материи состоят не из частиц,  а из намотанных нитей («струн»),  которые вибрируют в различных направлениях в зависимости от свойств. Именно в этой области – которая до сих пор вследствие недостаточности измерительных инструментов исследуется скорее теоретически,  чем практически – наука надеется когда-нибудь объединить законы теории относительности и квантовой теории.

63. Я не в состоянии съесть столько,  сколько хотел бы выблевать

Макс Либерман (1847–1935)

Макс Либерман стоял у окна и смотрел в темноту ночи. Уже не одно десятилетие известный художник,  которому пошел уже восемьдесят пятый год,  жил в своем роскошном особняке на Парижской площади. Он взирал на людей в коричневых мундирах,  маршем проходивших внизу. Они несли факелы,  и их колонна двигалась через расположенные по соседству Бранденбургские ворота.

Было тридцатое января 1933 года. В этот день президент страны Пауль Гинденбург назначил партийного лидера национал-социалистов Адольфа Гитлера главой правительства. Проходящие торжественным маршем и распевающие боевые песни люди в темных мундирах были не солдатами государственной армии,  а членами партии Гитлера. Уже не первый год известные под аббревиатурой СА,  эти отряды боевиков в мундирах принимали заметное участие в становящихся все более жестокими политических спорах минувших лет. Их уличный террор был – цинизм истории – одной из причин,  почему столь многие люди тосковали по спокойствию и порядку,  которые обещал Гитлер. Теперь они торжествовали и,  шагая в ногу,  окончательно овладевали улицами для своего вождя. Либерман с отвращением глядел на парад.

«Я не в состоянии съесть столько,  сколько хотел бы выблевать», – с сильным берлинским акцентом,  должно быть,  сказал он. Таким был получивший известность комментарий большого художника по поводу прихода к власти художника-неудачника.

Либерман и Гитлер были антиподами не только и искусстве. Макс Либерман,  сын состоятельного берлинского фабриканта,  вырос во второй половине XIX столетия в условиях благополучия и обеспеченности. К ужасу отца,  он выразил желание стать художником и настоял на своем. Макс переселился в Париж,  что от немца того времени требовало известного мужества. Ибо во французском обществе занозой сидела ненависть к немцам после позора проигранной Франко-прусской войны 1870–1871 годов и последующего унизительного положения. Жан Франсуа Милле,  искусство которого привлекло Либермана в Париж,  отказался встречать «пруссака». Но,  несмотря на это,  Либерман задержался во французской столице на несколько лет и превратился в выдающегося представителя немецкого импрессионизма – того стиля,  который в живописи отмечает поворот к модерну. Потом,  спустя несколько проведенных в Мюнхене лет,  он вернулся в Берлин,  где и обосновался вместе с семьей в доме на Парижской площади. От родителей он унаследовал не только этот дворец,  но и многомиллионное состояние. Либерман стал одной из значительнейших фигур немецкого искусства.

В 1909 голу,  когда Либерман на средства,  вырученные от продажи своих работ,  купил земельный участок на озере Ванзес,  в Вене потерпел неудачу некий молодой австриец. Он прибыл туда за два года до этого. Он тоже хотел стать художником. Его звали Адольф Гитлер. Позади у него осталось безрадостное детство. Отец,  низший чиновник таможенного управления,  частенько колотил его и умер,  когда Адольфу было четырнадцать лет. Вскоре скончалась и почитаемая им мать. Адольф хотел посещать Академию художеств,  но его туда не принимали. Не лишенному таланта рисовальщика,  ему главным образом удавалось изображение зданий. В то время как Либерман уже в первое десятилетие нового века приобрел репутацию искусного портретиста,  Гитлеру изображение людей не давалось. Они получились у него непропорциональными и почти лишенными жизни. Вскоре он и сам пришел к заключению,  что обладает скорее талантом архитектора,  чем живописца. Начались годы лишений. Бедность вынудила Гитлера искать кров в приюте для бездомных,  который поддерживала прежде всего состоятельная еврейский семья. Он жил в мужских общежитиях и питался в столовых вспомоществования. Вена стала для Гитлера «живым воспоминанием о самом печальном периоде моей жизни». В 1913 году он перебрался в Мюнхен. Когда через год вспыхнула война,  он добровольно вступил в армию. Сражался на Западном фронте,  был ранен и,  наконец,  отравлен газом,  после чего на время потерял зрение.

В Вердине почти шестидесятишестилетний Либерман удалился в свой загородный дом,  построенный им ни приозерном участке в Ванзес. В 1917 году он написал портрет гросс-адмирала Тирпица,  строителя немецкого военно-морского флота. Как и многие немецкие евреи,  Либерман был патриотом. Тысячи из них солдатами сражались на фронте – например,  Вальтер Ратенау,  ставший позднее министром иностранных дел Веймарской республики,  а сын его двоюродного брага Эмиля,  который был учредителем Всеобщей электрической компании,  организовал дивизион военного интендантства идо последнего заботился о том,  чтобы предотвратить грозящее Германии поражение. После проигранной войны Либерман стал одной из самых представительных фигур Веймарской республики. Его импрессионистский стиль давно превратился в классику модерна,  а карт ины пользовались завидным спросом у состоятельных либеральных граждан.

Гитлер,  как и миллионы других людей,  вынужденных снова привыкать к гражданской жизни,  несмотря на телесные и душевные раны,  не хотел мириться с буднями. Казалось,  он был обречен на безделье. Но потом вдруг обнаружилось,  что его ораторский дар способен привлекать слушателей. Он стал преподавать красноречие на курсах рейхсвера,  а скоро уже хорошо зарабатывал ораторским искусством и начал входить в политику. Его образ мыслей,  основанный на ненависти к евреям и Веймарской республике,  привел его в ряды небольшой ультраправой партии,  которая в итоге получила название НСДАП (Национал-социалистическая немецкая рабочая партия) и превратилась в самого грозного врага молодой,  нелюбимой в широких народных слоях республики. Гитлер и его соратники проклинали унизительный Версальский договор,  обещали вернуть Германию к прежнему величию и вызволить ее из экономической нужды. Благодаря авторитарным выступлениям,  строгой партийной организации,  террору против политических противников и таким мерам,  как трудовая повинность в качестве средства борьбы с безработицей,  они получали все большую поддержку. В атмосфере экономической депрессии,  разногласий в демократическом лагере,  интриг в окружении,  Гинденбурга,  не любившего республику и еще меньше любившего Гитлера,  в конце концов уговорили назначить вождя НСДАП главой правительства. Правоконсервативные силы,  которые повлияли на решение Гинденбурга,  полагали таким маневром охладить пыл Гитлера,  связав его коалицией. Однако большинство людей,  видевших факельное шествие тысяч членов СА,  проходящих вечером через Бранденбургские ворота на аллею Унтер-ден-Линден,  догадывались,  что дни республики сочтены.

Вскоре Макс Либерман получил запрет на занятия профессиональной деятельностью. Седьмого мая 1933 года он уведомил коллег о сложении с себя звания почетного председателя Прусской академии искусств,  объявил о своем выходе из нее и заметил: «По моему убеждению,  искусство не имеет ничего общего ни с политикой,  ни с происхождением». Он умер через два года в своем доме на Парижской площади. Через несколько лет после его смерти на вилле неподалеку от его дома на озере Ванзее двадцатого января 1942 года состоялась конференция. Ее участники обсуждали «окончательное решение еврейского вопроса». В 1943 году,  узнав о возможной депортации,  вдова Либермана Марта приняла чрезмерную дозу снотворного и через несколько дней скончалась в больнице.