Текст книги "История в афоризмах. По всемирной истории на 80 крылатых фразах"

Автор книги: Хельге Хессе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц)

34. Laissez faire!

Пьер де Буагильбер (1646–1714)

Жан Батист Кольбер,  главный интендант почти всего государственного управления при Людовике XIV,  умел наполнить казну своего суверена. Средства,  которые он изобретал для этого,  были не только обычными методами: высокие налоги и новые сборы, – нет,  Кольбер с большим успехом использовал также экономическую программу меркантилизма. Это учение,  название которого происходит от французского слова «mercantile» («торговый»),  смотрело на управляемую страну с чисто торговой точки зрения. Франция была для Кольбера всего лишь огромной мануфактурой,  в результате хозяйственной деятельности которой добывалось большое количество денег.

Целью меркантилистов был положительный торговый баланс. Они хотели меньше тратить на импорт,  чем получали благодаря экспорту,  и тем самым достигать роста государственной казны. За границей товары должны были продавать как можно дороже,  а ввозить их следовало по максимально низкой цене,  то есть ввозить лишь дешевые товары. Государство должно получать прибыль,  которая,  однако,  предусматривалась не для общества,  а для самого государства: нужно было покрывать расходы на армию,  а прежде всего деньги требовались королю и его двору. Поэтому нет ничего удивительного в том,  что меркантилизм – изобретение эпохи абсолютизма.

Жан Батист Кольбер управлял экономической политикой государства с 1661 по 1683 год. Он так сильно повлиял на нее,  что его форму меркантилизма в конце концов даже назвали кольберизмом. Кольбер старался удешевить транспорт,  упразднил подорожные пошлины и мостовые сборы,  позволил строить каналы: например,  известный канал Дю-Миди,  по которому товары из Средиземного моря на судах переправлялись в Атлантику. Он содействовал производству высококачественных товаров,  которые дорого продавались за границей. Изысканные ткани,  благородная мебель,  вино,  сыр и изделия кузнечного ремесла были предметами регулярного экспорта. Кольбер завлекал во Францию специалистов из всех европейских стран. Те знания,  которых недоставало во Франции,  выведывались многочисленными шпионами в других европейских странах. Кольбер не только великодушно поддерживал все французские мануфактуры,  изготовлявшие экспортные товары,  но и добился того,  что те,  кто основывал «fabrique»,  также получали значительные денежные средства. Одновременно Кольбер высокими пошлинами ограничивал импорт.

Несмотря на богатство короля и подъем мануфактур,  регламентация французской экономики вскоре показала и свои теневые стороны. Пошлины препятствовали торговле с другими странами,  коммерсанты вынуждены были постоянно помнить,  торговлю какими товарами государство в данный момент поощряет. Развитию экономики внутри страны Кольбер содействовал сравнительно мало. Кроме того,  он нисколько не поменял строгую таможенную систему внутри страны. Широкие слои населения страдали от постоянно повышавшихся налогов и сборов,  тогда как дворянство и церковь сохраняли свои налоговые льготы. Крестьяне оставались в зависимости от своих господ,  ремесленники и купцы были привязаны к цехам и гильдиям.

Историческое предание гласит,  будто однажды,  предположительно в 1680 году,  Жан Батист Кольбер собрал вокруг себя нескольких коммерсантов. На его вопрос,  что он может сделать,  чтобы их торговые дела шли лучше,  один из присутствующих,  по имени Лежандр,  ответил: «Laissez nous faire!» («Не мешайте нам работать!»).

Сказал ли он так на самом деле,  выяснить невозможно. Но если сказал,  то именно тогда и родилось понятие «laissez faire»,  которое сегодня стало неотъемлемой частью любой дискуссии по вопросам экономики. Эти слова до сих пор цитируются на французском языке. Выражение «laissez faire» подразумевает принцип,  по которому государство не вмешивается в конкурентную борьбу на рынке.

Среди людей,  которые в свое время выступали с экономическими соображениями,  были не только приверженцы,  но и противники меркантилизма,  в том числе и во Франции. Одним из них был некий Пьер де Буагильбер,  высокообразованный человек,  который в 1689 году стал в родном Руане верховным судьей,  полицейским чиновником и бургомистром. Эти должности,  которые он занимал до конца жизни,  сделали его богачом.

Когда-то Буагильбер начал заниматься вопросами экономики и в 1695 году анонимно опубликовал книгу «Le détail de la France» («Подробное описание Франции»). В ней он останавливается на затруднительном экономическом положении,  в котором оказалась Франция: хотя королевский двор и получал необходимые деньги благодаря развитию экспортной экономики,  однако сама страна бедствовала. Причину упадка сельского хозяйства,  по-прежнему остававшегося ядром французской экономики,  Буагильбер видел прежде всего в запрете экспорта муки. Он требовал понизить крайне высокие налоги и первым делом покончить с меркантильной политикой государственного вмешательства в экономику. В его вышедшей в 1707 году книге «Factum de la France» («Изложение обстотельства дел во Франции») можно,  наконец,  встретить фразу: «Il n'y avait qu'à laisser faire la nature et la liberté»[16]16
  Дословно: «Тут следовало только позволить действовать природе и свободе» (фр.).


[Закрыть]. Это – самое раннее упоминание принципа laissez faire в экономической литературе.

В конце концов laissez faire стал девизом тех,  кто разрабатывал контрпроект меркантилизму. Этих людей назвали физиократами. «Физиократия» означает то же,  что «господство природы». Главный представитель физиократии,  Франсуа Кеснэ,  лейб-медик мадам де Помпадур и французского короля Людовика XV,  высказал мнение,  что экономику надо рассматривать не изолированно,  а как некую циркуляцию,  подобную кровообращению в человеческом теле. Кеснэ полагал,  что если пустить торговлю,  деньги и товары на самотек,  то все будет,  как и в природе,  регулироваться само по себе. Таким образом,  вполне логично,  что физиократы сделали основным принципом своего учения фразу «laissez faire,  laissez passer!»[17]17
  Не мешайте,  отпустите! (фр.)


[Закрыть]. Этот знаменитый дополненный вариант выражения «laissez faire» приписывается маркизу Венсану де Гурнэ. Он еще не родился,  когда Буагильбер записал свои слова,  и ему было всего два года,  когда Буагильбер умер в 1714 году.

Физиократы верили в то,  что экономика лучше всего развивается,  когда ее оставляют на произвол судьбы. По их мнению,  управляемая – пусть даже лучшими умами – экономика,  напротив,  непременно придет в упадок. В этом отношении они были предшественниками классического либерального экономического учения,  которое в 1776 году наконец обосновал шотландец Адам Смит в своем эпохальном труде «An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations» («Исследование о природе и причинах богатства народов»). Смит создал родственное понятии «невидимой руки»,  которая всё уравновешивает,  если дать ей свободу действий. В том же самом году,  когда вышла книга Смита,  оказавшая огромное влияние на развитие европейской мысли,  придворные интриги привели к увольнению французского министра финансов Жака Тюрго,  физиократа и приверженца формулы «laissez faire,  laissez passer». В качестве главного финансового инспектора он более чем через сто лет после Кольбера попытался реформировать систему своего знаменитого предшественника. Однако реформы Тюрго проводились слишком поздно и слишком половинчато. Напряжения,  которые возникли из-за установившейся при Кольбере системы меркантилизма,  стали одной из важнейших причин французской революции 1789 года.

35. После нас хоть потоп!

Маркиза де Помпадур (1721–1764)

Горькое известие заставило мадам де Помпадур на короткое время потерять придворную сдержанность,  вошедшую в плоть и кровь. Она разрыдалась. Слезы потекли по сильно нарумяненным щекам,  роскошный макияж в стиле эпохи добела напудренного лица был загублен. Однако эта женщина со светлой шелковистой кожей,  тонко очерченным носом,  привлекательными,  накрашенными пунцовой помадой губами и большими темными глазами по-прежнему оставалась красивой. Уже много лет она оказывала влияние не только на короля. Образованная,  элегантная и прежде всего властолюбивая она правила всем двором Людовика XV. Множество фаворитов маркизы лишь укрепляли ее влияние. Но сегодня произошла катастрофа: 5 ноября 1757 года в далекой Тюрингии неподалеку от города Россбах были наголову разбиты французские войска и их союзники. Врагу,  прусскому королю Фридриху II,  с его кавалерией понадобилось лишь несколько часов,  чтобы смести с поля битвы вдвое превосходящего по численности,  но плохо вооруженного и абсолютно дезорганизованного противника. Прусский монарх назвал это сражение «прогулкой».

Поражение лишило мадам де Помпадур сна. Постепенно придя в себя,  она произнесла: «Apres nous le deluge!» («После нас хоть потоп!») Выражение,  навсегда вошедшее в историю. Что она имела в виду? Может,  она осознала всемирно-политическое значение этого поражения? Не только в Европе,  но и за океаном через два года разгорелась схватка между Англией и Францией,  позднее названная Семилетней войной. За господство на немецких территориях боролись поддерживаемая Англией Пруссия и союзная с Францией Австрия.

О том,  насколько велико было влияние мадам де Помпадур на французскую политику в действительности,  спорят до сих пор. Равно как спорят и о том,  обладала ли она вообще политическим талантом. Возможно,  ей просто нравилось расставлять везде своих фаворитов. Впрочем,  союз с австрийской императрицей Марией Терезией помогла заключить именно она – вопреки сопротивлению французского двора. Думала ли она о ближайших интригах,  которые могли грозить ее положению? Знала ли или предвидела ли она,  что упадок абсолютизма уже давно начался?

«После нас хоть потоп». Тот,  кто произносит эту фразу сегодня,  хочет сказать,  что будущее ему безразлично. Поэтому можно действовать без оглядки на грядущее,  не принимая в расчет подрастающее поколение. Но эти слова можно интерпретировать и иначе. Многое говорит в пользу того,  что она не мыслила цинично,  а осознавала свое бессилие: дальше будет еще хуже. Сколь бы ни велико было ее влияние,  власть ее оставалась хрупка. Конечно,  никто не знал этого лучше ее самой в момент известия о поражении под Россбахом. Причины лежали на поверхности: она была не королевой,  она была метрессой. К тому же последнее слово давно уже была не за ней.

В то время как королева была «женой для правления»,  метресса была для короля «женой сердца». Королева,  приобретающая титул не столько в результате любовного союза,  сколько вследствие брака,  заключенного по династическим и внешнеполитическим соображениям,  сохраняла свое положение всю жизнь. Одним фактом рождения престолонаследника она,  по сути дела,  обретала неприкосновенность. Ограничения она испытывала лишь со стороны фаворитки,  которая заботилась о хорошем настроении и развлечениях короля. При французском дворе именно фаворитки чаше всего приобретали большое влияние и в некоторых случаях могли определять всю культуру придворного мира.

Маркиза де Помпадур была мастерицей своего дела. Она в совершенстве воплощала придворную культуру Франции своего времени. Урожденная Жанна Антуанетта Пуассон,  дочь поставщика армии,  она в восемнадцать лет вышла замуж за знатного генерала и получила фамилию Ле Норман д'Этуаль. Она целеустремленно добивалась доступа в парижские салоны высшего света и наконец во время охоты повстречалась с Людовиком XV. Она стала его возлюбленной,  развелась и получила титул маркизы. Возвышением при дворе она была обязана не только своей красоте,  но и своей жажде власти,  своей способности заручаться поддержкой нужных людей и плести интриги. Король был рад,  что она взяла на себя его общественные обязательства и вместо него поддерживала контакт с придворными. Вскоре маркиза де Помпадур стала тем человеком,  который решал,  на кого будет обращена милость короля. Благодаря сети фаворитов она могла участвовать в принятии многих важных решений. Случалось и так,  что министры сперва обсуждали свои дела с нею,  а уже потом шли к королю,  который в свою очередь нередко принимал решение на основании ее совета.

Когда пришло известие о поражении при Россбахе,  маркизе де Помпадур было почти тридцать шесть лет. Вот уже шесть лет,  как она больше не была любовницей короля. Она знала,  что все меньше и меньше может рассчитывать на свою красоту. Однако в ее руках еще оставались нити почти всей сферы интересов двора: искусства,  моды,  театра,  политики. Она поддерживала таких просветителей,  как Вольтер и Гельвеций,  и страстно вступалась за энциклопедистов,  собравшихся вокруг Дидро и Д'Аламбера. За год до этого она была назначена старшей фрейлиной супруги Людовика,  королевы Марии Лещинской (1703–1768). Королева была дочерью польского короля Станислава Лещинского и в 1725 году вышла замуж за Людовика,  которому тогда было лишь пятнадцать лет. Она родила ему десятерых детей. Но нежных чувств между ними не было никогда. С давних пор Мария Лещинская общалась лишь с узким кругом друзей при дворе. В те дни Помпадур достигла вершины своей придворной карьеры. Она была первой бывшей фавориткой – и первой мещанкой, – получившей такую значительную должность. Учитывая благочестие королевы,  Помпадур взяла себе исповедника и впредь принимала своих гостей не за туалетным столиком,  а только за вышиванием. Она знала,  что умение подать себя в выгодном свете жизненно важно при дворе. А потом Россбах. Как долго она еще сможет занимать свои позиции? Один из ее фаворитов,  принц Субиз,  командовал разбитыми французскими войсками. Сама она тайно поддерживала коалицию с Австрией. Теперь поражение под Россбахом усиливало влияние тех,  кто противился такому союзу. Что же будет? Неужели ее положение ухудшится?

И оно действительно ухудшилось. Когда в 1763 году закончилась Семилетняя война,  Франция потеряла большую часть своих колоний. Из-за союза с Австрией ей пришлось держать в Европе слишком много войск. Их не хватало за океаном,  из-за чего Канада и французские владения в Индии перешли к победоносным англичанам. В довершение того герцог Шуазёль,  ставший с 1758 года самым могущественным министром – тщеславный,  эгоистичный,  холодный фаворит маркизы де Помпадур, – набрался наглости и провозгласил победой катастрофический мир с Англией,  который оставлял Франции лишь несколько Антильских островов и острова у берегов Канады.

Через год после окончания войны Помпадур умерла от болезни легких. Ей было всего сорок два года. Замкнутая в себе и полная интриг жизнь при версальском дворе продолжилась без нее. Что бы она сама ни думала,  произнося знаменитое выражение,  фраза постепенно угнездилась в сознании разрушающегося общества. И хотя многие осознавали экономические и социальные проблемы Франции,  делалось слишком мало. Прежде всего почти бездеятельными оставались правящие слои.

История показала,  что общества,  которые не способны к реформам,  погибают быстрее других. Так было и на этот раз. Абсолютистская Франция проспала время перемен и полагала,  что привычная жизнь будет тянуться еще долго. До французской революции оставалось три десятилетия.

36. У каждого своя дорога на небо

Фридрих II Великий (1712–1786)

То,  чего порой так хотел сын,  наконец-то случилось. Могущественный отец,  наводящий ужас «солдатский король» Фридрих Вильгельм I,  был мертв,  и в 1740 году на прусский трон взошел его наследник Фридрих II. Всегда,  когда к власти приходит новый человек,  многие вопросы ставятся заново и некоторые снова пытаются удачно решить судьбу ранее отклоненной просьбы. Среди многочисленных ходатайств и заявлений,  которые 22 июня 1740 года были представлены двадцативосьмилетнему Фридриху,  находился также запрос государственного министра фон Бранда и председателя консисторского совета фон Райхенбаха. Речь в обоих запросах шла о католиках. Они спрашивали,  следует ли опять закрыть в протестантской Пруссии римско-католические школы,  поскольку они вредят государству. Теперь молодой король сделал то. что должно было стать для него стилем работы его десятки лет длящегося правления: он написал свое решение на полях запроса: «Должна допускаться всякая религия,  а прокурор обязан следить за тем,  чтобы никто не чинил вреда другому,  поскольку у каждого своя дорога на небо».

Примечательным в подлинном дословном тексте цитаты является дополнение о том,  что не только государству следует проявлять толерантность ко всем религиям,  но никакая религия не должна подавлять другую и ущемлять ее интересы. Резолюция Фридриха и по сей день продолжает употребляться в виде фразы «у каждого своя дорога на небо». Эти слова отражают дух молодого короля,  со вступлением которого на престол связывала надежды вся Европа. Великий представитель французского Просвещения Вольтер за четыре года до этого писал Фридриху: «Теперь я увидел,  что на свете есть князь,  мыслящий как человек,  князь-философ,  который сделает людей счастливыми».

Хрупкий Фридрих был полной противоположностью своего дюжего отца. Тот предавался военной страсти и совершенно не понимал философских,  эстетических и модных увлечений своего сына. «Художественное развитие» Фридриха Вильгельма,  в сущности,  ограничивалось позволением запечатлевать на писанных маслом картинах высокорослых солдат своей гвардии,  «длинных парней». Из сына он хотел сделать солдата и чиновника. Он его наказывал,  однажды даже стал душить Фридриха шнуром от гардины,  застав его за чтением стихов. Однако сын втайне неколебимо следовал своим страстям: учился играть на флейте,  читал сочинения просветителей,  был увлечен грацией и жизнерадостностью рококо. Его образ жизни вскоре стал настолько расточительным,  что ему пришлось влезать в долги. Узнав об этом,  отец ударил его тростью в присутствии офицеров и прислуги.

Фридрих решил бежать. Со своим другом Хансом Германом фон Катте он попытался скрыться в Англию. Но оба был и вскоре пойманы. Взбешенный Фридрих Вильгельм требовал для дезертировавшего сына смертной казни. Военный трибунал все же отверг экзекуцию престолонаследника. Однако фон Катте – от этого Фридриха Вильгельма отговорить не удалось – должен был умереть. Его обезглавили,  а Фридриха заставили присутствовать при смерти своего друга. Самого его посадили в крепость Кюстрин,  где условия заключения были строгими и унизительными. Наконец состоялось примирение,  и Фридрих публично пообещал отцу впредь проявлять послушание. Он стал допускаться отцом к управлению государством и начал,  по крайней мере,  ценить успехи правления отца. Тот подарил ему замок Райнсберг,  где с 1736 по 1740 год Фридриху довелось провести самый счастливый период своей жизни. Он собрал вокруг себя круг друзей,  среди которых был Вольтер. Фридрих философствовал,  писал стихи,  музицировал,  занимался наукой и предавался необременительному общению. Воодушевленный духом Просвещения и отвергая идеи Никколо Макиавелли,  который позволял правителю любое правонарушение,  коль скоро целью его служило получение власти и ее расширение,  Фридрих составил сочинение,  направленное против тезисов Макиавелли – «Анти-Макиавелли».

Возлагавшиеся на молодого короля Фридриха II надежды на бо́льшую свободу сначала,  казалось бы,  подтвердились. И хотя он не подвергал сомнению богоизбранность королей,  а абсолютизм не был для него вопросом,  однако значение,  которое он придавал своей должности,  и вместе с тем задача,  которую он перед собой ставил,  были новыми. Фридрих рассматривал себя «первым слугой государства». Он тотчас же распорядился упразднить пытки,  даже предоставил определенную свободу печати и смягчил наказания,  предусмотренные законом. В первое время своего правления он,  похоже,  был – в лучшем смысле – олицетворением того суверена,  которого Томас Гоббс обрисовал в своем «Левиафане» как идеал руководителя государства: обладатель власти печется о благе и безопасности граждан за то,  что те добровольно ему подчиняются.

Поэтому казалось,  «солдатского короля» сменил «король-философ». И едва ли у кого-нибудь возникло беспокойство,  когда Фридрих быстро и со значительными издержками усилил прусскую армию,  состоявшую до того дня из восьмидесяти тысяч человек и занимавшую четвертое место в Европе (по численности населения Пруссия была лишь на двенадцатом),  еще на семнадцать тысяч шестьсот штыков. «Длинных парней» он распустил,  а скептики довольствовались воспоминаниями об отце Фридриха. Ибо тот рассматривал свою армию скорее как любимую игрушку,  чем как средство силовой политики. Для Фридриха Вильгельма важнее всего было видеть прямые шеренги шагающих в ногу солдат. Он мало использовал их на войне,  да и то неохотно – лишь потому,  что этого требовали союзнические обязательства. Для милитариста Фридриха Вильгельма мир был свят. Своему сыну,  «дорогому successor'y»[18]18
  Наследник (лат.).


[Закрыть],  он даже дал письменное напутствие,  что-де ответственность перед Богом «запрещает несправедливые войны». По иронии истории именно «король-философ» оказался тем человеком,  при котором Пруссия на много лет втянулась в безжалостные жестокие войны. Врата войны распахнулись перед Фридрихом уже через несколько месяцев после его вступления на престол. Когда 21 октября 1740 года в Вене умер Карл VI,  император Священной Римской империи,  Фридрих увидел в этом удобный случай отнять у австрийцев Силезию. Его войска вступили на вожделенную землю. «Анти-Макиавелли» и прежнее признание Фридриха,  что цель ни в коей мере не оправдывает средства,  канули в небытие.

Фридрих победил. Однако это послужило только началом к последующим войнам за Силезию. Вскоре последовала вторая. В ней Фридрих тоже одержал победу к концу 1745 года. Теперь его называли «Великим» и он опять стал полным политическим сторонником партии Просвещения. Он реформировал зависевшую до того времени от короля деятельность органов юстиции и дал им большую независимость. Он сделал религиозную терпимость инструментом развития прусского государства. Ему без особого труда удалось интегрировать в состав протестантской Пруссии католическую Силезию. Фридрих обещал турецким иммигрантам построить мечети,  коль скоро они перебрались в его страну. Провозглашенная веротерпимость распространялась,  впрочем,  и на армию Фридриха. Его боснийские уланы получили в свое распоряжение исламского муллу. Орден иезуитов,  в 1773 году распущенный папой,  продолжал действовать в государстве Фридриха,  и Пруссия извлекла пользу из его замечательных школ. Впрочем,  евреям в Пруссии по-прежнему было непросто. Они,  разумеется,  не преследовались,  но «Общий еврейский устав» от 1750 года ставил их на низшую общественную ступень.

Затем в 1756 году разразилась Семилетняя война,  всемирная война между Англией и Францией за господство на земном шаре. В Германии обострился конфликт между Австрией и Пруссией. Фридрих снова искал ответа в наступательной войне и вскоре вступил в столкновение почти со всеми значительными державами континентальной Европы. В борьбе с Австрией,  Францией и Россией он оказался почти в одиночестве. Лишь временами он получал поддержку от Англии. Когда в 1763 году Фридрих после триумфальных побед и последовавших затем сокрушительных поражений вывернулся из этой схватки,  только чудо смогло уберечь его от потери своего государства. То,  что историография называет «чудом Бранденбургского дома»,  случилось,  когда в начале 1762 года войну уже почти проиграли. Пятого января совершенно неожиданно умерла большая противница Фридриха царица Елизавета I. Ее наследник царь Петр III был почитателем Фридриха и,  едва оказавшись у власти,  приказал остановить все боевые действия. Одновременно победы Англии над Францией за океаном привели к тому,  что французы проявили готовность к мирным переговорам. Губертусбургский мирный договор от 1763 года гарантировал Фридриху сохранность его владений,  в том числе и Силезии.

Фридрих Великий на этой последней войне постарел прежде времени. Однако согнутый подагрой и исполненный горечи пятидесятиоднолетний Фридрих снова восстановил Пруссию. Его инспекционные поездки по провинциям быстро нагнали страху. Но народ полюбил угловатого Старого Фрица в его потертом синем военном мундире. Люди рассказывали анекдоты и про его терпимость,  и про способность – во всяком случае,  на публике – не выпячивать себя как человека и правителя. Тем не менее в действительности Фридрих чувствовал себя всеведущим,  доверял только себе самому,  не терпел никаких возражений и,  таким образом,  укреплял в стране сознание общественного долга,  доходящего иногда до слепого повиновения. Столкнувшись однажды с недостаточной самостоятельностью подчиненных и не зная,  что делать,  он посетовал: «Я устал управлять холопами» – так он написал на одном распоряжении.

Умер он в возрасте семидесяти четырех лет,  одинокий,  в своем замке Сан-Суси в Потсдаме. В области внутренней политики он,  благодаря далеко идущей религиозной терпимости,  был прежде всего значительным представителем просвещенного абсолютизма. Во внешней же политике оставался настоящим «солдатским королем».