Текст книги "История в афоризмах. По всемирной истории на 80 крылатых фразах"

Автор книги: Хельге Хессе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 31 страниц)

4. Я знаю,  что я ничего не знаю

Сократ (около 470–399 до н. э.)

Когда 400 год до н. э. подходил к концу,  в Афинах некий Мелет подал на рассмотрение обвинительный акт. Обоснование его казалось притянутым за волосы,  а требуемое наказание – абсурдно преувеличенным. Мелет обвинял семидесятилетнего философа Сократа в том,  что тот-де не признает старых богов и даже вводит новых,  а сверх того развращает молодежь. Поэтому его следует приговорить к смертной казни – ни больше ни меньше.

В ту пору Сократ был самым известным афинским философом. Но сколь ни велика была его слава,  воплощал он все что угодно,  но только не идеал своего времени. Все его поведение,  внешний вид,  образ жизни выглядели для многих его сограждан оскорблением. Он мог прямо на улице внезапно перегородить дорогу незнакомому человеку и втянуть его в философскую беседу – а та не всегда протекала приятно. Человеку,  собравшемуся ближе к полудню за покупками на агору,  афинскую рыночную площадь,  не всегда удавалось исполнить задуманное. В его сторону направлялся немытый,  неряшливо одетый маленький мужчина с шишковатым носом,  могучим черепом и редкими волосами. Из-под высокого,  окатистого лба он быстро окидывал его живым взглядом и задавал сбивающий с толку,  звучащий как гром среди ясного неба вопрос: например,  что такое мудрость или что можно назвать хорошим,  а что справедливым. Если собеседник отвечал,  Сократ сразу задавал ему следующий вопрос. При этом он часто подвергал полученный ответ сомнению. Теперь собеседник задумывался глубже,  давал очередной ответ,  за которым тотчас же следовал еще один буравящий,  смущающий,  нацеленный на слабость аргументации вопрос Сократа. Через некоторое время многие,  вероятно,  приходили к мысли,  что Сократ хотел их скомпрометировать. Однако это вовсе не входило в его планы. Сократ спрашивал,  чтобы получить знание. Он допрашивал не только других,  но и самого себя,  и этим все снова и снова подвергал сомнению свои собственные мысли и выводы. Этот особенный вид беседы,  при которой преподаватель задает вопрос и побуждает ученика рассуждать,  приводя его к истинному знанию,  известен в философии как сократический метод. Он был самым важным инструментом Сократа в его заботе об истинном познании и вытекающем из него правильном действии.

Мы,  пожалуй,  никогда не получим сведений о подлинных причинах обвинения Сократа. Твердо установлено,  что после политически сумбурных лет Афины в те дни снова возвращались к демократии. Несколько лет назад поражением закончилась опустошительная Пелопонесская война (431–404 до н. э.) против Спарты. С подачи спартанского полководца Лисандра Афинами стали править тридцать олигархов,  которые свирепствовали сильнее,  чем все их предшественники,  и вошли в историю как «тридцать тиранов». Сократ,  лишенный даже самых поверхностных связей с этой властвующей кликой,  никак не мог чем-либо провиниться. Однако когда демократы прогнали тиранов,  кое-кто из тех,  кто теперь при наступающем внутреннем преобразовании Афин искал в первую очередь надежности и простых ответов,  именно в Сократе с его нонконформизмом,  его оспариванием каждой ошибочно предполагаемой истины почувствовал угрозу чаемому покою. Снова окрепла архаичная сторона Афин. В отличие от жителей большинства других греческих поселений,  афиняне,  несмотря на ведущую роль города в поэзии,  скульптуре и архитектуре,  никогда не отказывались от государственного культа старых богов. Теперь оказалось,  что новое рациональное мышление в философии,  несмотря на Сократа,  недостаточно глубоко пустило корни в Афинах. Сократ,  известный,  уважаемый,  достойный восхищения,  оказался вдруг нарушителем спокойствия.

Процесс над Сократом стал крупным событием. Весной 399 года дело,  как в ту эпоху было заведено в Афинах,  оказалось представлено на слушание жюри из пятисот граждан. Сократ защищал себя сам. В центр своей самозащиты он поставил мысль: «Я знаю,  что я ничего не знаю».

Во время процесса Сократ произнес три речи,  которые его ученик Платон позднее вставил в «Апологию Сократа». В первой,  своей настоящей защитной речи Сократ отверг все пункты обвинения. Касаясь аргумента своих обвинителей,  он заявил,  что человек,  исследующий вещи так,  как он,  вынужден отрицать существование богов. И доказательством тому,  как говорили его приверженцы,  является его мудрость. Затем Сократ объяснил,  как он последовал зову мудрости. Он сообщил,  что его друг Херефон как-то попросил оракула в Дельфах назвать ему самых мудрых людей Афин. Оракул ответил: «Мудр Софокл,  мудрее Еврипид,  но самый мудрый из всех Сократ».

Узнав об этом,  Сократ решил опровергнуть изречение оракула. Для этого он порасспросил государственных мужей,  поэтов и ремесленников. В результате он заметил,  что все они считали себя мудрее,  чем были на самом деле. И это лишь потому,  что они хорошо владели соответствующей профессией. Из этого наблюдения Сократ сделал вывод,  что он,  пожалуй,  действительно мудрее их. Ибо себя он мудрым не считал. «Я знаю,  что я ничего не знаю» – таков был его знаменитый вывод.

Передавая разговор Сократа с одним из государственных мужей,  Платон вложил в уста учителя следующие слова: «…но он,  не зная,  думает,  что знает,  а я коли уж не знаю,  то и не думаю,  что знаю». Итак,  даже если предположить,  что Сократ никогда не произносил лаконичное «я знаю,  что я ничего не знаю»,  то в его «длинном варианте» все равно просвечивает знаменитая сократическая ирония. Ибо Сократ,  естественно,  кое-что знал и,  если изъять из фразы иронию,  она звучала бы приблизительно так: «Я предполагаю,  что кое-что знаю,  но знаю,  что я знаю недостаточно».

Как же продвигался судебный процесс? После защитной речи Сократа проводилось голосование. Виновен или не виновен? Двести восемьдесят голосов было подано за обвинительный,  двести двадцать – за оправдательный приговор. После чего,  как того требовал регламент уголовного разбирательства,  каждая сторона – и обвинение,  и зашита – должна была предложить меру наказания,  по вопросу о которой потом вновь проводилось голосование. Обвинение вторично настаивало на смертной казни. Что же мог ответить Сократ? Если он намеревался спасти свою жизнь,  то совершил роковую ошибку. Согласно Платону в своей речи после вынесения обвинительного приговора Сократ предложил,  чтобы ему как общественному благодетелю пожизненно выдавали даровой обед в Пританее[2]2
  На бесплатный обед в Пританее могли рассчитывать заседавшие там члены государственного совета (пританы),  заслуженные граждане и почетные иностранные гости.


[Закрыть]. Но разве это можно было счесть наказанием? Скорее,  каким-то издевательством над судом. Наконец,  Сократ,  более или менее малодушно,  предложил откупиться денежным штрафом. Однако провокационность первого предложения уже возымела пагубные последствия. Не все прониклись шуткой старого философа. Теперь,  как сообщает Диоген Лаэртский,  голоса пятисот членов жюри сложились как триста шестьдесят в пользу смертной казни против ста сорока – тех,  кто сочли его виновным,  стало гораздо больше.

Затем Сократ держал свою третью,  заключительную речь. Платон сообщает,  что Сократ сначала обратился к тем,  кто осудил его,  и объяснил,  что своим приговором они ни в коей мере не смогут уклониться от тягостных вопросов,  которые до сих пор ставил только он. Ибо за ним последуют другие,  кто окажется еще неудобнее,  чем он. Адресуясь к своим друзьям,  он сказал,  что не боится смерти. Если она есть сон без сновидений,  то она – удивительное приобретение. А если смерть,  как говорят иные,  является жизнью в таком мире,  где сходятся люди прошедших времен,  то он с радостью ожидает встречи с Гомером,  Гесиодом или Миносом и возможности побеседовать с ними.

Собственно говоря,  в обычае было приводить смертный приговор в исполнение сразу. Однако поскольку осуждение Сократа совпало со временем дипломатической миссии на священный остров Делос и казнить кого-либо до возвращения корабля было запрещено,  казнь отложили. Еще один месяц Сократ просидел в тюрьме,  где его часто навещали друзья. В диалоге «Критон» Платон намекает,  что у Сократа имелась возможность для бегства,  однако он ею не воспользовался. Свое поведение Сократ обосновал тем,  что хотел остаться хорошим гражданином и не желает нарушать вынесенного приговора,  даже если тот и направлен против него самого. Наконец он выпил чашу с ядом болиголова,  и,  если все сложилось так,  как он себе пожелал,  тогда в ином мире он еще и по сей день мучит вопросами не только Ми носа и Гомера.

Трудно переоценить значимость слов «я знаю,  что я ничего не знаю» для философии. Ибо любой познавательный процесс начинается с признания того,  что мы чего-то не знаем. Сократ хотел выявить незнание и мнимое знание и через разумное понимание,  которое Сократ приравнивал к добродетели,  привести каждого человека к правильному действию. Сегодня выражение «я знаю,  что я ничего не знаю» звучит тогда,  когда человек хочет предостеречь кого-то от поспешных выводов и побудить к повторному размышлению или с известной иронией констатирует свое незнание. Оба этих контекста,  вероятно,  позабавили бы Сократа.

5. Горе побежденным!

Бренн (IV век до н. э.)

В июле 387 года до н. э. около тридцати тысяч галльских воинов собрались приблизительно в пятнадцати километрах от Рима на берегу Аллии,  небольшого притока Тибра. Им противостояла более сильная римская армия в сорок тысяч человек. Внешний вид высокорослых галльских воинов с длинными,  светлыми волосами,  одетых в шкуры и пестрые ткани,  был для большинства римских солдат не только непривычным,  но и пугающим.

С давних пор варвары,  как их называли римляне,  все глубже продвигались в Италию по долине реки По. Рим тогда еще далеко не достиг своей позднейшей мощи,  однако честолюбие римских граждан уже было на высоте. Они стремились к овладению регионом. И рано или поздно армии города Рима предстояло выступить против варваров.

Когда армии со звоном скрестили оружие,  быстро выяснилось,  что у римлян нет полководца,  способного удерживать боевые порядки. Незадолго до сражения они изгнали прославленного Камилла,  поскольку тот ратовал за единовластие в городе. Вскоре римская армия обратилась в бегство,  рассеялась,  и битва при Аллии обернулась одной из самых крупных катастроф в римской истории. Весть об оглушительном поражении быстро достигла Рима,  а это значило,  что победоносные галлы уже находились на пути в город. Мужчины,  женщины и дети – все спасались бегством.

Однако примерно тысяче римских солдат под предводительством Марка Манлия удалось вовремя возвратиться в Рим. Вместе с несколькими гражданами они укрылись в Капитолии – скальной крепости,  окруженной поясом толстых стен. Стены защищали не только храм,  жилые дома аристократов и многочисленные административные здания,  но и городские сокровища.

Когда галлы достигли Рима,  ворота города стояли нараспашку. Стены не охранялись. Опасаясь засады,  они нерешительно пробирались по пустым улицам. На центральной площади города,  Форуме,  взору незваных гостей предстала странная картина. Недвижно,  точно живые колонны,  на площади стояли старые сенаторы в тогах. Безоружными ожидали они врага и смерти. Галлы перебили их всех без исключения. Потом,  грабя и разоряя,  двинулись по городу. Это был их последний триумф. Начинало сбываться проклятие тому победителю,  который оказался не в состоянии победить полностью. Им не удалось штурмом взять Капитолий,  который возвышался на неприступной с трех сторон скале. Последних защитников Рима невозможно было принудить к сдаче.

Галлы предприняли осаду. Она длилась дни,  недели,  месяцы. Теперь они горько поплатились за разрушение города. У них не хватало продовольствия,  и они бедствовали не меньше осажденных. Наконец пришла зима. В развалинах города галлы не находили никакой защиты от ветра и дождя. Разразились болезни.

Впрочем,  у осажденных на Капитолии складские запасы тоже подходили к концу. В силу необходимости они решили установить контакт с изгнанным Камиллом. Хотели предложить ему единовластие над городом,  если он прогонит галлов, – дать то,  что стало причиной его ссылки. Под покровом ночи выслали курьера. Тот,  карабкаясь по тайной тропе,  спустился в долину.

Курьер благополучно прошел,  однако галлы обнаружили следы его ног и,  следовательно,  тайную дорогу на Капитолий. Следующей ночью,  когда осажденные еще ждали вестей от Камилла,  галльский отряд отправился в путь и подкрался к крепостной стене. Галлы незаметно достигли лаза,  которым днем раньше воспользовался курьер. Часовых видно не было. Галлы были почти у цели,  они уже собрались прокрасться в крепость и поразить осажденных во сне,  как вдруг какой-то шум разорвал тишину. Между стенами появились странные белые существа,  которые с криками бегали по земле. Когда первый страх прошел,  их признали. Это были гуси,  которых пожертвовал один гражданин города и которые содержались в храме богини Юноны. Они-то и учуяли опасность. Спящие часовые проснулись от громкого гоготания,  равно как и комендант Марк Манлий. Согласно легенде он ударом столкнул с крепостной стены первого галла,  который,  падая,  увлек за собой в глубину нескольких соратников.

Так в первый раз Рим спасли гуси. Снова началось время ожидания. От Камилла не было никаких вестей,  и у запертых на горе римлян таяла надежда на спасение. Тогда они прибегли к хитрости. Стали бросать в осаждавших галлов последние караваи еще оставшегося у них хлеба. И галлы поверили,  что осажденные по-прежнему живут сытно.

Тогда Бренн,  предводитель галлов и вождь племени сенонов,  проявил готовность к переговорам об отходе. Так повествует римский летописец Ливий. Жил ли на свете указанный Бренн в действительности,  достоверных сведений на сей счет в истории не сохранилось. По Ливию,  после долгих препирательств осажденным удалось-таки договориться об отступлении галлов. Однако при условии,  что в качестве выкупа римляне заплатят тысячу фунтов золота. Это была солидная сумма. Осажденные собрали ее,  хотя и с великими трудностями. Тем не менее Бренну это казалось поражением. Сколько сокровищ он ожидал захватить лишь несколько месяцев назад,  когда выглядел абсолютным победителем? И сколько ему пришлось вынести с тех пор? Сколько воинов он потерял,  не добившись в итоге ничего существенного?

Наконец галлы достали чашечные весы и гири и принялись взвешивать римское золото. Тут вдруг вперед вышел какой-то римский офицер и обвинил галлов в том,  что они-де используют неправильные весы. Бренн был возмущен. В ярости выкрикнув «Vae victis!» («Горе побежденым!»),  он выхватил меч и бросил его на галльскую чашу весов. Так повествует Ливий. Конечно,  сомнительно,  что Бренн был силен в латинском языке,  и,  таким образом,  смысл сказанного передан языком Ливия.

Согласно римскому летописцу Флору,  слова Бренна вошли в поговорку уже во II веке н. э. Оборот «бросить свой меч на чашу весов» тоже пошел от вышеописанного события. Если же верить некоторым,  отдающим драматургией сообщениям,  то после восклицания Бренна общая ситуация резко меняется на противоположную: ибо внезапно появился с нетерпением ожидавшийся Камилл с вновь соединенной армией римлян и тоже увековечил себя крылатым изречением: «У нас,  римлян,  в обычае платить не золотом,  а железом!»

Так он изменил ход событий. Он вытеснил изнуренных галлов из города. Те храбро оборонялись,  однако в конечном итоге были побеждены. Отныне Камилла в благодарность назвали вторым основателем Рима. Чтобы уж совсем закруглить историю,  несколько источников рассказывают,  что Бренн был казнен прямо на поле сражения и что победители насмешливо кричали ему при этом его же собственные слова: «Горе побежденным!»

Действительно ли все описанные события происходили именно так,  остается загадкой. Возможно,  правды больше в других источниках,  утверждающих,  что Бренн благополучно отступил вместе с сокровищами. Однако казнь побежденного Бренна в любом случае была более приемлемой развязкой для большинства римлян.

События тех дней оставили тяжелый след в душах римлян. 18 июля,  день поражения при Аллии,  долгое время был «dies ater»,  черным днем. Глубоко затаенным страхом перед галлами столетиями спустя смог умело воспользоваться Юлий Цезарь. И все же после тех событий Рим продолжил свой подъем к мировой державе. Около 270 г. до н. э. город обеспечил свое доминирующее положение во всей Средней и Южной Италии и стремился к большему. Многие были убеждены,  что осуществится то,  что римский бог Юпитер однажды предрек своему городу: «Я не ставлю ему границ ни в пространстве,  ни во времени: я дал ему господство бесконечное!»

6. Punctum saliens («Прыгающая точка»)

Аристотель (384–322 до н. э.)

387 год до н. э. был,  по-видимому,  особенно знаменательным для человечества. В Италии развивающийся Рим благодаря гоготанию встревоженных гусей чудом избежал полного разрушения. В то же самое время в Греции человек по имени Платон основал на окраине Афин школу. Роща,  в которой она располагалась,  была посвящена герою Академу,  и поэтому школа получила название Академии. Она проработала более девятисот лет и позднее послужила образцом для возникающих по всей Европе университетов.

Самым известным учеником этой важнейшей духовной колыбели Запада стал Аристотель. Еще семнадцатилетним юношей он в 367 году прибыл в Афины из маленького фракийского городка Стагира. Якобы Дельфийский оракул посоветовал отцу Аристотеля,  личному врачу македонского царя Аминты II,  чтобы его одаренный сын изучал философию. Когда Аристотель пришел в Академию,  Платон преподавал там уже двадцать лет. И ему предстояло пропреподавать в ней еще двадцать,  до самой смерти. За это время Аристотель превратился в его деятельного помощника,  однако всегда оставался замкнутым человеком в среде других учеников Платона. Он немного шепелявил и на весь день с головой уходил в книги,  за что Платон частенько называл его «читателем». Однако если другие ученики Платона склонялись к аскетизму,  то Аристотель,  скорее,  был гедонистом. Хорошая одежда была так же важна для него,  как ухоженные волосы и украшающие пальцы кольца.

В своих философских работах Аристотель углубил,  категоризировал и дифференцировал мысли Платона. Еще при жизни учителя у них доходило до первых философских дискуссий,  что заставляло Платона вздыхать: «Аристотель брыкается со мной,  как молодые кобылицы со своей матерью». Несмотря на это,  уважение,  которое Аристотель питал к Платону,  было безграничным. Тем не менее,  это не помешало ему совершить чудовищный для ученика поступок: радикально изменить точку зрения,  которой придерживался учитель,  поставив ее буквально с ног на голову. Ибо если для Платона мир и его объекты – выражения неких вечных и неизменных идей,  то Аристотель искал сущности и идеи в самих вещах.

Он окончательно порвал со школой Платона,  когда после смерти учителя в 347 году преемником назначили не его,  а сравнительно незначительного Спевсиппа. Глубоко уязвленный Аристотель покинул Афины и отправился в Малую Азию ко двору атарнейского тирана Гермия. Он подружился с тираном и в конце концов женился на Пифии,  племяннице или сестре властителя. В 342 году философ перебрался ко двору македонского царя Филиппа II. Там ему довелось стать участником одного из самых замечательных эпизодов всемирной истории,  поскольку именно Аристотелю доверили воспитание тринадцатилетнего престолонаследника Александра,  который позднее вошел в историю как завоеватель мира Александр Великий.

В 334 году Аристотель вернулся в Афины и основал свою собственную школу. Он назвал ее Ликейон,  что позднее преобразилось в слово «лицей». За неимением адекватного учебного здания Аристотель встречался со своими учениками в портике и обучал их,  прогуливаясь с ними и задавая наводящие вопросы. Вскоре афиняне стали называть их «прогуливающимися»,  отчего они – в соответствии с греческим аналогом этого выражения – и вошли в историю философии как «перипатетики».

Прогуливаясь среди колонн,  Аристотель в своем мышлении,  казалось,  прогуливался и среди основных тем человеческого бытия: философских,  естествоведческих,  этических и политических. После него осталось невероятное как по содержанию,  так и по объему письменное наследие. Если вдуматься,  что за те двенадцать лет,  которые ему еще оставалось прожить после основания школы,  он сократил письменную деятельность и многие из его мыслей лишь конспектировались учениками,  то все равно производительность его выглядит более чем внушительно.

Аристотель не только упорядочил мышление,  но и первым проник в самую суть его формы и содержания. Он ввел в оборот многочисленные фундаментальные философские понятия,  без которых сегодня невозможно обойтись. Сверх того,  он создал формальную логику и философскую дисциплину метафизику. Это выведенное в четырнадцати книгах учение о бытии,  о его причинах и его сущности получило свое название от греческого предлога «μετά» («после»),  поскольку в позднем издании (70 год до н. э.) оно располагалось после книг по физике. В действительности же метафизика занимается вопросами,  которые выходят за рамки предметного познания природы (по-гречески φύσις).

Занимался Аристотель и подробным изучением поэтического искусства. Однако до нас дошла только первая часть его «Поэтики»: о трагедии и эпосе. В 1982 году Умберто Эко в известном романе «Имя розы» сделал пропавшую книгу Аристотеля о комедии ключом к разгадке событий.

Со своими учениками Аристотель собрал и всю доступную информацию о фауне: какие бывают животные,  как они размножаются,  какими страдают болезнями. При этом он допустил ряд курьезных ошибок. Так,  согласно Аристотелю серые куропатки оплодотворяются сквозняком,  который устраивают люди,  а мыши беременеют благодаря тому,  что лижут соль.

Крылатая фраза о «прыгающей точке» тоже появилась по недоразумению. В своей «Истории животных» Аристотель пишет,  что в яичном белке можно распознать сердце будущей птицы «в виде кровавого пятна». Это – «точка,  (которая) скачет и прыгает как живое существо». В XV веке перипатетик Теодор Газа так перевел эти слова на латинский язык: «quod punctum salit iam et movetur ut animal». Это,  в свою очередь,  преобразилось в «punctum saliens»,  то есть в «прыгающую точку». Происхождение крылатой фразы «punctum saliens»,  таким образом,  объясняет,  почему ею пользуются и по сей день,  когда хотят назвать суть,  ядро вещи.

Воздействие аристотелевского труда было огромным. Его полнота и разнообразие положили коней существовавшему еще при Платоне единству науки. Теперь она постепенно разделилась на отдельные теоретические и практические дисциплины: физику,  политику,  этику,  логику,  зоологию и т. д. Когда к началу Средневековья снова были осмыслены сочинения Аристотеля,  мышление западного мира вплоть до конца семнадцатого столетия стало,  по сути,  мышлением в его категориях. От эпохи Аристотеля до христианства оставалось еще более трехсот лет. Однако его восприятия бога как духа,  который выходит за пределы человеческого разума,  хватило для того,  чтобы христианские философы Средневековья за отсутствием иных источников стали опираться на богатство знания аристотелевских сочинений,  и прежде всего на его естественнонаучные работы. Так сам Аристотель стал punctum saliens для мышления христианского Запада.