Текст книги "История в афоризмах. По всемирной истории на 80 крылатых фразах"

Автор книги: Хельге Хессе

47. Мир – хижинам! Война – дворцам!

Георг Бюхнер (1813–1837)

Ростом он уродился повыше многих. Однако это не мешало ему надевать высокий цилиндр и тем самым казаться еще выше. Георг Бюхнер: высокий лоб,  путаные белокурые волосы,  маленький рот и губы,  сжатые будто бы в язвительной усмешке. Молодой человек был страстным и темпераментным. Тот,  кого он отвергал,  убеждался в этом сполна. Еще в родном Дармштадте сограждане жаловались родителям на его поведение. Но Бюхнер в одном письме объяснил свою позицию: «Никто не запретит мне называть вещи своими именами».

Недобрая молва об одетом как денди студенте-медике Георге Бюхнере быстро распространилась по верхнегессенскому городку Гиссен. Небольшой уютный военный и университетский городок стал в те дни – как это порой случается в истории – свидетелем сразу нескольких знаменательных событий. Тут жил,  к примеру,  молодой,  темпераментный и безмерно честолюбивый профессор Юстус Либиг,  который своими исследованиями и изобретениями – например,  минерального удобрения – собирался совершить переворот в сельском хозяйстве Германии.

В политическом плане Гиссен той поры тоже попал в центр событий. Это объяснялось как особой обстановкой в Великом Герцогстве Гессен,  в состав которого входил Гиссен,  так и горячей головой Бюхнера. В герцогстве особенно скрупулезно проводили начатое после Венского конгресса восстановление государственных порядков. Всякое влияние французской революции подлежало искоренению. Полиция,  армия и обширный чиновничий аппарат последовательно подавляли любое вольнодумство.

Юношей Бюхнер часто сопровождал своего отца,  сельского врача из Дармштадта,  во время его визитов к больным и рано познакомился с бедственным положением крестьян и низших слоев населения. Их горе произвело на Бюхнера такое глубокое впечатление,  что он в конце концов почувствовал себя чужим среди себе подобных. Потому что ни честолюбивая и занятая сама собой буржуазия,  ни большинство его однокурсников не проявляли интереса к положению многочисленной бедноты. И неудивительно,  что неприязнь,  которую он испытывал к своим сокурсникам – он считал их людьми элитарными или грубыми, – была взаимной. По ночам подвыпившие «товарищи» Бюхнера распевали насмешливые песни перед окнами его комнаты на гиссенской улице Зельтерсвег,  провозглашая здравицы в честь «хранителя европейского равновесия и упразднителя работорговли».

Однако Георг Бюхнер только на первый взгляд был нелюдимым,  самодостаточным одиночкой. Имелось весьма много людей,  которые были ему близки и общества которых он искал. Гиссен был вторым местом его университетской учебы,  свою студенческую жизнь он начал в Страсбурге. Там он не только присоединился к студенческой корпорации теологического толка,  но и свел тесную дружбу с братьями Августом и Адольфом Штёберами. Там же он встретил большую любовь: Бюхнер тайно обручился с дочерью хозяина своей комнаты,  священника Якоба Йегле.

В январе 1834 года Бюхнер был зачислен в Гиссенский университет и только-только оправлялся от менингита,  ввергшего его в продолжительную депрессию,  когда познакомился с директором школы Фридрихом Людвигом Вайдигом из расположенного неподалеку Буцбаха. Тот был автором нескольких брошюр и годом раньше участвовал в подготовке нападения на главный полицейский участок Франкфурта. После основания Бюхнером тайной организации «Общество прав человека» (вскоре за этим в Дармштадте появилась ее собственная секция),  третьего июля в Баденбурге,  одном из многочисленных замков,  стоящих на вершинах зеленых холмов вокруг Гиссена,  состоялась встреча заговорщиков. Обсуждался вопрос о выпуске брошюры. Ее назвали «Der hessische Landbote» («Гессенский сельский вестник»). Бюхнер собирался призвать низшие слои населения подняться наконец против своих угнетателей. Уже в марте он составил первый проект. Однако Вайдиг,  гораздо более умеренный,  нежели его молодой соратник по борьбе,  сумел настоять на своей более мягкой линии и переделал текст Бюхнера. Несколько дней спустя Бюхнер с несколькими из конспираторов ночными переходами доставили спрятанную в ботанизирке рукопись «Вестника» для печати в Оффенбах,  а отпечатанные брошюры в конечном счете распространили затем во Фридберге,  Буцбахе,  Дармштадте и Гиссене.

Однако друг Вайдига,  ставший осведомителем,  предал заговорщиков,  и вскоре одного из них,  Карла Миннигероде,  задержали у городских ворот Гиссена. Он нес при себе сто тридцать девять экземпляров «Вестника». Миннигероде сообщил,  что он,  дескать,  как раз направлялся в полицию,  чтобы отдать брошюры. Именно такой совет для каждого на случай встречи с полицией был дан в самой листовке. Однако это не помогло. Полицейский аппарат заработал. Бюхнера быстро вычислили в качестве главного заговорщика. Ему удалось ускользнуть от преследователей лишь потому,  что доставка приказа об аресте заняла слишком много времени. Тогда же университетский судья Георги приказал произвести обыск в квартире Бюхнера,  на что сам Бюхнер подал письменную жалобу. Георги,  нерешительный и склонный к алкоголизму человек,  был смущен этим обстоятельством и от ареста воздержался. А Бюхнер,  не мешкая,  бежал в Дармштадт.

Между тем «Вестник»,  убористым шрифтом напечатанный на восьми страницах,  давно разошелся по свету и нашел своих читателей. Автором заглавного призыва «Friede den Hütten! Krieg den Palästen!» («Мир – хижинам! Война – дворцам!») был Бюхнер. При этом он воспользовался лозунгом французской революции,  придуманным французским писателем де Шамфором для французской революционной армии. Но если у Шамфора еще звучало: «Guerre aux châteaux! Paix aux chaumières!» («Война – дворцам! Мир – хижинам!»),  то Бюхнер в немецком переводе поменял фрагменты местами. Сделал ли он это из стилистических соображений или по причине приоритета,  об этом остается только догадываться.

Бюхнер,  как и его соратники,  был убежден,  что людей можно «пронять» только деньгами. Политические,  этические,  либеральные требования отклика бы не вызвали. Поэтому он и Вайдиг опубликовали в «Вестнике» статистические данные о неравно распределенном богатстве. В представленной им части Бюхнер с цифрами в руках показал,  как семьсот тысяч человек в Великом Герцогстве кормят десять тысяч «угнетателей». Великое Герцогство Гессен действительно застряло в феодальной системе и было одной из самых бедных областей Германии. В 1830 году в Фогельсберге крестьяне устроили голодный бунт. Он был жестоко подавлен в «резне под деревней Седель» солдатами великого герцога,  о чем и упоминалось в «Вестнике».

«Жизнь аристократов – сплошной праздник» или «Жизнь крестьян – сплошные будни». Так негодовал Бюхнер и,  так же как Вайдиг,  основывал свои многочисленные аргументы на Библии. Люди должны не только заниматься материальными вопросами,  но и заботиться о вере. При этом делу очень помогало то обстоятельство,  что языковые образы Библии были общим достоянием. Если Бюхнер в духовном плане был близок раннему радикальному социализму и со своим лозунгом «Мир – хижинам! Война – дворцам!» бросился на борьбу бедных с богатыми,  Вайдиг,  который взял на себя оформление второй части «Вестника»,  чувствовал себя близким идее просвещенного государства под стать Пруссии Фридриха Великого. В отличие от Бюхнера,  который выступал за всеобщее и равное избирательное право,  Вайдиг ратовал за цензовое избирательное право «совершеннолетних граждан».

«Гессенский сельский вестник» признан наиболее значительным политическим сочинением периода,  предшествующего революции 1848–1849 годов, – революционно-политическим заявлением,  высказанным задолго до этих событий. Вайдиг был задержан в апреле 1835 года,  заключен в тюрьму и почти через два года,  в феврале 1837 года,  умер в заключении при невыясненных обстоятельствах. Бюхнер же ускользнул от происков государственной власти,  но для этого ему пришлось бежать. В течение последующих трех лет он создал драму «Смерть Дантона» – единственное произведение Бюхнера,  кроме «Вестника»,  напечатанное еще при его жизни. Кроме того,  он написал еще две,  посмертно опубликованные пьесы: «Леонс и Лена» и «Войцек». Все три драмы Бюхнера входят в сокровищницу немецкой литературы и считаются важнейшими свидетельствами возникновения современного немецкого языка.

В начале февраля 1837 года Бюхнер заболел тифом. Он готовился к преподавательской деятельности и работал до истощения. Проведя последние дни без сознания,  он умер в Страсбурге 19 февраля 1837 года всего лишь двадцати трех лет от роду. Печально,  что в своей недолгой жизни он получил лишь славу мятежника,  а не поэта.

48. Собственность – это воровство

Пьер Жозеф Прудон (1809–1865)

В 1853 году французский художник Гюстав Курбе написал портрет своего земляка и друга Пьера Жозефа Прудона. Для изображения анархического мыслителя Курбе,  предшественник импрессионистов,  выбрал тогда необычную композицию. Мы видим портретируемого не на фоне интерьера художественного ателье,  а сидящим под открытым небом в саду на двух каменных ступенях. Плотный мужчина с широким лбом и пышной копной вьющихся каштановых волос,  погрузившись в размышления,  указательным пальцем левой руки подпирает голову,  украшенную окладистой бородой. Справа от Прудона лежат открытые и закрытые книги,  на верхней ступеньке – бумаги и папки. Позади него стоит маленькая чернильница с пером. Одежда Прудона проста. Синие брюки,  черные зашнурованные ботинки,  просторная полотняная блуза. На правую руку Прудона надет светлый нарукавник. Взгляд Прудона обращен вовнутрь – кажется,  он мало что воспринимает из внешнего мира через вставленные в овальную оправу стекла очков. Он не один. Две маленькие девочки составляют ему в саду общество. Это – его дочери. Одна сидит рядом со ступенями за детским столиком и читает,  водя указательным пальцем по бумаге. Другая играет маленькой вазой на гравийной дорожке.

Эта сцена в окружении зеленой природы кажется очень далекой от мира знаменитого анархиста. Не зная ничего о жизни Прудона и его произведениях,  можно было бы предположить,  что перед нами портрет художника или поэта с дочерьми. Неужели этот человек провозгласил: «Собственность – это воровство»? Мнимое противоречие разрешается при более пристальном рассмотрении. Ибо полотно Курбе свидетельствует о мире социального революционера,  своей простотой и идиллией даже дает указания на происхождение,  связи,  показывает источники,  оказавшие влияние на индивидуалистическое мышление этого необыкновенного человека. На след наводит уже тот факт,  что Курбе,  великий мастер французского реализма,  пишет его портрет. Поскольку сам Курбе,  так же как и Прудон,  происходил из пограничного со Швейцарией региона Франш-Конте. В этой сельской местности работали главным образом торговцы,  коммерсанты и ремесленники – порода людей,  привыкших трудиться самостоятельно и питавших неприязнь к анонимности и коллективности государственного аппарата. Общество в этой местности состояло из небольших групп и семейных союзов,  стремившихся к своей независимости. Одиночка,  индивидуалист тоже в большинстве случаев находил там себе место. Этот крестьянский и одновременно мещанский мир создавал плодородную почву для развития творцов,  которые своим мышлением и искусством прославляли личность. Из этой среды произошли не только Курбе и Прудон,  но и великий французский поэт Виктор Гюго и анархистский мыслитель Шарль Фурье,  оказавший сильное влияние на Прудона.

Прудон был самоучкой. Детство его прошло в бедности. Его отец,  винодел,  при попытке добиться самостоятельности потерпел неудачу. До двенадцатилетнего возраста Прудон,  работая пастухом,  помогал семье добывать средства к существованию и из-за этого вынужден был даже бросить школу. Наконец ему посчастливилось пройти обучение на наборщика. Он много читал и приобрел обширные знания. Когда он захотел устроить типографию в родном Безансоне,  его затея кончилась тем же,  что и прежняя попытка отца, – фиаско. Прудону было уже двадцать восемь лет,  когда благодаря написанному им эссе о грамматике он получил стипендию академии своего родного города. Он отправился в Париж и там в очередной раз столкнулся с социальными и политическими вопросами того времени. В 1840 году он опубликовал свое знаменитое полемическое сочинение под заглавием «Qu'est-ce que la propriété?» («Что такое собственность?»). Ответ он дал в тексте: «La propriété c'est le vol!» («Собственность – это воровство»).

Это провокационное высказывание,  которое он позаимствовал у Жака Пьера Бриссо,  одного из видных деятелей французской революции,  быстро приводит к ошибочному толкованию идей Прудона. Поскольку он ни в коей мере не был противником частной собственности как таковой. Однако доходы и товары,  не приобретенные собственным трудом,  он считал неправильными. Прудон осознанно разделял «владение» и «собственность». Владением для него были товары,  предназначенные для личного употребления,  а собственностью – капитал,  машины и недвижимое имущество. За то,  что Прудон держался принципа владения для одиночки,  коммунисты прозвали его «мещанским социалистом».

Прудона не беспокоило,  что он мыслил скорее идеально,  чем рационально и что его системе недостает научного основания. Он был индивидуалистом и гордился тем,  что имел возможность самостоятельно добывать знания. Несмотря на общность платформы,  он не мог сдружиться с возникающими социализмом и коммунизмом. Такой человек во времена резких противоречий должен был,  без сомнения,  оказаться меж двух огней. Так оно и случилось. Левые упрекали его в том,  что он хотел не уничтожить классовую систему капитализма,  а только «примирить» классы. Приверженцы же существующей капиталистической системы хозяйствования полагали,  что Прудон недооценивает ее приспособляемость и прогрессивность. Но Прудон мирился с нападками. Он не хотел ни к кому примыкать. Эта черта была его характерной особенностью. Таким образом,  находясь под влиянием индивидуалистического мира,  он отклонил также концепцию централизованно управляемого государства. Что в период расцвета национальных чувств и идей было – по крайней мере,  среди вольнодумных мыслителей – редкостью,  поскольку те в большинстве случаев по-прежнему связывали мысль о национальном государстве с успехами французского народа и его революции. Для них национальное государство означало свободу,  Прудон же в централизованном государстве,  напротив,  усматривал несвободу. Он полагал,  что сосуществование людей лучше регулируется без государства. Общество должно организовываться в маленьких автономных единствах (здесь явно прослеживается пример его родины – Франш-Конте),  а таких вышестоящих учреждений,  как государство и церковь,  быть не должно. В деньгах тоже нет необходимости. Их можно было бы заменить системой,  построенной на взаимообмене товарами многих мелких производителей. Тем самым доход в конечном счете получается только благодаря собственному труду либо через обмен товарами,  которые опять же возникли в результате собственного труда. Поскольку ничего не переходит по наследству,  собственность не могла бы накапливаться,  и никому не удалось бы приобрести экономическую или политическую власть над другими.

Карл Маркс,  неоднократно встречавший Прудона в Париже и сначала очень его ценивший,  в 1846 году пригласил его к сотрудничеству в молодом коммунистическом движении. Однако Прудон разглядел в Марксе склонность к тоталитаризму. Вежливо,  но категорично он семнадцатого мая отверг просьбу Маркса такими словами: «Давайте,  ради Бога,  после того как мы разрушили все априорные догмы,  не мечтать о том,  чтобы теперь воздействовать на людей доктринами». Затем: «Давайте и впредь по-хорошему и лояльно спорить,  подавая миру пример приобретенной и дальновидной толерантности,  но давайте не будем – поскольку мы стоим во главе движения – превращаться в вождей новой нетерпимости и не выступать апостолами новой религии,  даже если эта религия оказывается религией логики,  религией разума». И наконец: «Давайте никогда не рассматривать вопрос исчерпанным,  и даже если мы исчерпали свой последний аргумент,  давайте начнем сначала – если в том возникает необходимость,  с красноречием и иронией. При таких условиях я охотно присоединюсь к вашему объединению. В противном случае – нет!»

Таким образом,  он настроил Маркса против себя. Тот принялся полемизировать с Прудоном,  назвал его мелкобуржуазным идеологом,  а мышление его недостаточным. Подходы двух деятелей к разрешению социального вопроса были различными. Маркс хотел организовать рабочий класс и таким образом большим коллективом,  опираюшимся на его идеи,  победить другие классы. В то время как анархист Прудон хотел устранить классовые различия посредством общественной формы,  в которой отдельный человек мог развивать свою индивидуальную энергию без какого-либо внешнего управления. Разрыв между Марксом и Прудоном является одной из многих трещин социалистического движения,  однако,  в сущности,  показывает две его главные разновидности. Одни видели путь к свободе и равноправию в революции и неизбежном насилии (Маркс),  другие – в эволюции и переменах (Прудон).

49. Германия,  Германия превыше всего!

Генрих Гофман фон Фаллерслебен (1798–1874)

В Гамбурге он поднялся на борт корабля. Потом судно вышло в открытое море и легло курсом на остров Гельголанд. Дул свежий ветер,  играли волны. Корабль шел,  а бреславский профессор немецкого языка и литературы,  во всемирно известном имени которого приставка «фон» указывала на место рождения,  то есть «из Фаллерслебена»,  вдыхал соленый морской воздух. Генрих Гофман фон Фаллерслебен наслаждался плаванием и предвкушал встречу со множеством единомышленников,  некоторым из которых еще предстояло переправиться на скалистый остров в ближайшие дни. Потом заиграл оркестр. Для находившихся на борту французов исполнили Марсельезу,  для англичан – «Боже,  храни короля». А для немцев? Не оказалось ничего,  что можно было б исполнить. Зачем стране,  раздробленной на множество небольших государств,  нужен гимн? Гофман фон Фаллерслебен,  уже давно боровшийся за объединение Германии,  понял,  чем он может помочь. Прибыв на Гельголанд,  он двадцать шестого августа 1841 года написал текст «Песни немцев».

Слова,  которые подобрал мечтатель Гофман,  в том числе знаменитая строка «Германия,  Германия превыше всего!» воплощали дух того времени. Множество немецких интеллигентов были охвачены романтизмом и стремились стать свободными,  живущими в согласии с природой людьми. Их по-прежнему вдохновляли французская революция и свобода,  царившая в Америке. Они надеялись,  что свободная,  объединенная,  демократическая Германия избавится от мелкобуржуазного,  ханжеского дух Реставрации. Ибо в Европе повсюду культивировалась национальная мысль,  государства политически и экономически совершенствовались,  тогда как расколотая Германия не продвигалась вперед ни в экономике,  ни в политике.

Учреждением Германского союза,  аморфного государственного объединения,  Венский конгресс 1815 года соткал лоскутный ковер из феодальных княжеств. В результате чего студенты,  поэты и ученые начали протестовать против несвободы и поддержания старых порядков. Многие понимали,  что свобода и объединение будут способствовать решению назревших социальных и экономических проблем Германии. Если другие нации уже прорвались в промышленную эпоху,  то немцы по-прежнему оставались привязанными к аграрным структурам. Бесчисленные таможенные границы затрудняли торговлю и дальнейшее развитие Германии. Надежды на лучшие времена,  таким образом,  связывались с идеей единства нации,  а также с демократией. Ибо понятие нации ассоциировалось в первую очередь с освободительной борьбой французского народа.

В 1815 году в Йене был основан первый союз студенческих корпораций. Он способствовал продвижению вольнолюбивых национальных идей немецких студентов,  многие из которых в период освободительной войны с Наполеоном служили в добровольческом корпусе Лютцова. В 1817 году по приглашению йенских корпорантов в Вартбурге собралось более пятисот студентов со всей Германии. Поводом послужило празднование трехсотлетия Реформации. Ораторы призывали к объединению и освобождению Германии. В 1832 году на Хамбахском празднике символом объединенной,  либеральной Германии стали черно-красно-золотые флаги – флаги цветов Добровольческого корпуса Лютцова. Вокруг Хамбахского замка на площади собралось около тридцати тысяч человек. Некоторые студенты хотели сразу перейти к вооруженной революции. Однако Реставрация,  со времени карлсбадских решений 1819 года старавшаяся подавлять национально-либеральное движение,  нанесла превентивный удар. Она ужесточила цензуру и запретила черно-красно-золотые цвета. Тысячам людей пришлось бежать,  сотни были арестованы.

Таким образом,  когда через девять лет после Хамбахского праздника Гофман фон Фаллерслебен писал текст «Песни немцев»,  в стране уже давно продолжалось брожение,  и Гофман страдал от того,  что Германия не была ни нацией,  ни либеральной и что феодализм помогал мелким князькам властвовать в этой по-прежнему не обретшей себя стране. Кроме того,  в «Песне немцев» отразилась и тема неослабного вмешательства европейских держав,  которые сами давно прошли стадию национальной консолидации,  их непрерывные попытки отстаивать свои интересы внутри Германии или на ее границах. Так,  в 1840 году дело дошло до так называемого Рейнского кризиса,  когда Франция в качестве «естественной» границы потребовала от Германии всего левого берега Рейна. Таким способом французское правительство попыталось отвлечь общественное внимание от краха французских амбиций на Ближнем Востоке. Реакция немцев оказалась на редкость единодушной. Волна патриотизма подхватила даже всех либералов. Такие песни,  как знаменитая «Стража на Рейне» Макса Шнекенбургера,  приобрели широкую популярность.

В первом куплете «Песни немцев»,  кажется,  продолжает звучать тот же патриотический дух:

 
Германия,  Германия превыше всего,
превыше всего на свете,
если она для защиты и отпора
по-братски держится вместе.
 

Слова «превыше всего» не подразумевали высокомерия по отношению к другим народам и лишь торжественно провозглашали национальную идею. Вторая половина первого куплета очерчивала географические границы нации:

 
От Мааса и до Мемеля,
от Адидже до Бельта.
Германия,  Германия превыше всего,
превыше всего на свете.
 

Эта часть,  сколь бы спорно и непонятно она ни звучала сегодня,  в то время соответствовала реальности. Германский союз простирался по всей этой территории. Таким образом,  в тексте Гофмана не содержится никаких призывов к захвату чужих территорий.

Чтобы правильно толковать Гофмана,  следует учитывать духовные течения и политические факты периода возникновения «Песни немцев». При таком подходе в ее словах отсутствует всякий шовинизм. Однако,  если взглянуть на текст глазами последующих эпох,  он становится двусмысленным. Эти последующие эпохи доказали,  что им легко можно злоупотреблять – к чему как будто и располагал восторженный тон слов «Германия,  Германия превыше всего». Так они оказались на руку национал-социалистам. Впрочем,  спорные мнения о «Песне» высказывались и гораздо раньше. Стихотворение изначально понравилось не всем. Еще на рубеже веков о нем негативно отзывались Фридрих Ницше,  Курт Тухольский и другие. Но интересен тот факт,  что статус национального гимна был присвоен «Песне немцев» лишь в 1922 году в Веймарской республике,  а вовсе не в период империи. Социал-демократический президент Германии Фридрих Эберт обосновал свой указ словами: «Так же как когда-то поэт,  мы превыше всего любим Германию». Проявилось ли здесь упорное нежелание признавать унизительный Версальский договор,  подписанный после Первой мировой войны,  которую немцы не хотели считать проигранной?

Гофмана же после написания «Песни немцев» постигла типичная судьба диссидента. В 1842 году он был уволен с прусской государственной службы и выслан из страны. Распространенное в ту пору шпионство и доносительство повлияло и на его судьбу. Гофман фон Фаллерслебен прокомментировал это в сборнике стихотворений известными строками: «Подлец первейший и палач,  им был и будет им стукач». Отныне Гофман вел кочевую жизнь. В гостиницах он публично пел свои песни. Филеры докладывали о его перемещениях по стране. Они пренебрежительно рисовали,  как опустившийся профессор с нечесаной бородой,  длинными волосами и в грязной шапке набекрень находит широкий отклик своими песнями. Однако в общем и целом никакой опасности «вечный студент» и «главный кутила» не представлял.

«Песню немцев» неоднократно перекладывали на музыку. В конце концов она стала исполняться на мелодию «Императорского квартета» (опус 76,  № 3),  который в 1797 году Йозеф Гайдн сочинил в честь австрийского императора Франца II.

Когда в 1848 году в Германии вспыхнула революция и в церкви святого Павла во Франкфурте-на-Майне сошлось первое немецкое Национальное собрание,  присутствующие с воодушевлением исполнили «Песню немцев». Однако вскоре дебаты и расхождения сыграли на руку старым властям. Идея объединения Германии в одно либеральное государство так и не нашла воплощения,  революция потерпела неудачу.

В 1853 году Гофман фон Фаллерслебен осел в Веймаре. В 1860 году он стал библиотекарем герцога Ратиборского. Скончался Фаллерслебен в аббатстве Корвей близ города Хекстера в 1874 году. При всех разногласиях по поводу политической оценки его личности надо признать,  что он внес большой вклад в сокровищницу немецкой народной песни. Такие песни,  как «Птица прилетела»,  «Ку-ку,  ку-ку раздается из леса»,  «Завтра Дед Мороз придет»,  немцы поют своим детям даже в начале XXI века.

История недоразумений,  связанных с «Песней немцев»,  достигла апогея,  когда в 1933 году к власти пришли национал-социалисты. Они позаимствовали только первую строфу. Вторая строфа показалась им слишком романтичной,  а третья – слишком демократической. После Второй мировой войны федеральный президент Теодор Хойе заказал новый гимн. Результат,  впервые продемонстрированный в 1950 году накануне Нового года,  не был принят общественностью. Хойе,  уступил и признал,  что он «недооценил традиционализм и потребность в нем». Таким образом,  в 1952 году «Песня немцев» сном стала национальным гимном Федеративной Республики,  хотя и с тем условием,  что петься будет лишь третья строфа («Единство,  право и свобода»). ГДР выбрала своим гимном «Возрожденная из руин» с текстом Йоханнеса Р. Бехера на музыку Ханса Айслера. Когда в 1989 году пала Берлинская стена,  депутаты бундестага в Бонне спонтанно исполнили третью строфу «Песни немцев». А после объединения двух германских государств в 1990 году снова разгорелись дискуссии,  является ли «Песня немцев» адекватным гимном. Третья строфа текста Гофмана фон Фаллерслебена в виде:

 
Единство,  право и свобода
Для немецкого отечества!
Давайте все стремиться к этому
по-братски,  сердцем и рукой!
Единство,  право и свобода —
залог счастья.
Процветай в блеске этого счастья,
процветай,  немецкое отечество! —
 

является сегодня национальным гимном Германии.