Текст книги "Время снять маски (часть 1) (СИ)"
Автор книги: Ханна Сэнс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 30 страниц)
Глава 39. Разговоры с сумасшедшими женщинами
Джеймс
Саундтрек: Eminem – Darkness
Эта девчонка совсем больная? Единственный, с кем ей точно не следовало обсуждать тему первого секса, это я. Когда она заявилась ко мне в кафе после рабочей смены, я был, мягко говоря, удивлен. Мы давно не общались. И чаще всего рядом с ней всегда ошивался этот пижон. Но в тот день Эмма была одна. Я был так рад ее увидеть, чертово сердце никак не хотело успокаиваться, а эндорфин зашкаливал настолько, что я никак не мог стереть дебильную улыбку с лица, а потом... Потом она задала свой вопрос. Меня держала на плаву только внезапно возникшая мысль о том, как было бы забавно, если бы они приперлись вдвоем с пижоном с этим вопросом ко мне как к семейному психотерапевту.
Мне хотелось накричать на Эмму за то, что она поступает со мной так. Кажется, мое тело всячески говорило ей о моих чувствах всякими невербальными сигналами: дыхание учащалось, сердце начинало биться сильнее, казалось, еще чуть-чуть и оно прорвется через решетку из ребер к ней – на свободу, я был уверен, что мои зрачки расширялись, и глаза превращались в бездонную темноту, которой я манил ее к себе. Но нет же. Я с совершенно невозмутимым видом беседовал с ней о ее будущем ПЕРВОМ разе с самым ненавистным на свете мне человеком. Что может быть лучше в этой жизни?
Но я все равно сказал ей правду. Как и всегда. Она пыталась быть милой и сделала мне комплимент «Как же повезет твоей девушке!», ага… Ну она не только сумасшедшая, но еще и слепая, похоже. Или любовь к этому пижону застилает ее глаза? После этого разговора я опять не мог уснуть, в голову лезли всякие картинки с ними вдвоем. И это, поверьте, даже отдаленно не напоминало плохое порно. От этого непрошенного видео в моей голове хотелось сбежать куда-то, от него тошнило и кружилась голова. Поэтому я сел, достал листок бумаги и стал рисовать ее дико зеленые глаза. Чтобы видеть только их и ничего больше.
Тот день был единственный, который так выбил меня из колеи. После лагеря я сосредоточился совсем на других вещах, как и обещал себе. И у меня практически не было времени даже подумать о чем-то отстраненном. Школа сменялась работой – клубом или кафе – и домой я приходил только около десяти вечера. Но даже при таком режиме мне все еще удавалось бегать по утрам. Я вставал по будильнику и в любую погоду шел бегать. И наконец я мог сказать, что даже вернулся в свою идеальную форму. Моя рана меня не беспокоила совсем, и выглядела уже вполне сносно. Поэтому с каждым разом двигаться мне было все легче и легче.
Во время таких пробежек мне приходили здравые мысли. Знаете про такую теорию: вы даете мозгу задачу, периодически возвращаетесь мыслями к ней, а потом мозг сам думает над ее решением и может в абсолютно рандомный момент предложить вам то или иное решение той задачи? Так вот, мой мозг одним декабрьским утром выдал мне идею позвонить родителям отца и поговорить с ними напрямую. Я верил маме, не сомневался в ее словах, но хотел убедиться сам. Договор тот я пока так и не нашел. Отец периодически приходил в себя, но мы с мамой практически с ним не взаимодействовали, он был просто сожителем, который тянул деньги уже с общих карт, когда его личные закончились. Я говорил маме прекратить потакать ему и просто сменить карту, чтобы доступ к ней был только у нее. Но на это нужно было время. Мама, хотя и тщательно скрывала, но она боялась его агрессии, и я думаю, поэтому позволяла ему продолжать пить, даже на ее деньги. Это давало какое-то ощущение безопасности: в сильном опьянении он не способен причинить ей сильный вред. Какой-то формат самозащиты, но вовсе не такой, какому нас учил Тим в клубе.
Пришлось изрядно повозиться, чтобы найти в телефонной книге Вирджинии ту (я не знал даже их точного адреса) Оливию Джонс. Много лет назад мама отстояла право на то, чтобы я носил ее фамилию. Когда я спросил ее пару лет назад, почему, она ответила:
– Я не хотела, чтобы ты сливался с общей массой, нося одну из распространённых фамилий, но еще и был не таким, как твой отец. Может, я тогда уже это чувствовала и готова была бороться за это.
Джеймс Джонс? Господи, спасибо, что избавили меня от этого.
Первые звонки тяжело мне давались. Я звонил и пока шли гудки, надеялся, что произошла какая-то ошибка и недопонимание между мамой и родителями отца. Но по мере того, как имена в телефонной книге зачеркивались, я привыкал к гудкам и последующим броскам трубки. Но когда я, наконец, наткнулся на ту самую Оливию, я это сразу понял. Обычно я начинал разговор с заготовленной речи:
– Привет. Я Джеймс Макэвой. Если это имя вам ни о чем не говорит, смело кладите трубку.
Но в этот раз трубку не положили, хотя и молчали.
– Оливия? – спросил я. – Вы жена Энтони Джонса?
– Да, – голос на другом конце провода был глухим, не удивлённым, а скорее уставшим.
– Я Джеймс Макэвой… – начал я, но она перебила меня.
– Я слышала, кто ты.
О как.
– Даже не спросите, как мои дела? – я не понимал этих людей все эти годы, и теперь это непонимание рвалось наружу.
– Ты звонишь мне за этим?
Я закрыл глаза, считая до десяти и дышал. В голове повторял себе: «Ты звонишь, чтобы помочь маме, тебе больше ничего не нужно от этих людей». И если ты не успокоишься, трубку положат.
Наконец я ответил:
– Я звоню, чтобы узнать, правда ли то, что между вами и моей матерью был заключен договор во время покупки дома?
Пауза на том конце провода, но я буквально слышал, как она думает.
– Да.
Ясно, в кого я такой немногословный.
– В вас есть хоть что-то святое? – вырвалось у меня, как бы я не старался быть спокоен.
– Это не твое дело. Договор между мной и твоей матерью. Джеймс.
Она словно пробовала мое имя на вкус. И произнесенное ей оно в целости соответствовало тому, как я в голове я сам произносил его, читая поздравительные открытки. Но теперь я был еще больше в смятении: судя по разговору, эти люди вообще не могли отправить мне какие-то ПОЗДРАВИТЕЛЬНЫЕ открытки. Не вязалось.
– Теперь уже мое. Не думаю, что для вас секрет, что ваш сын, – я старательно избегал называть его «своим отцом», – алкоголик. И сейчас он снова в запое, бесконечном, высасывающем все силы и деньги, запое. Может, вам стоило бы самим спонсировать его выпивку и отдельное проживание?
Я закипал. Кто говорил, что я самый спокойный внешне человек, тот дико ошибался, потому что за внешним спокойствием во мне бушевали столько чувств, готовых вырваться наружу.
Я продолжил уже чуть более спокойно, чтобы она не бросила трубку:
– Я думаю, стоит обсудить ваш договор заново. Потому что мама не знала о его пристрастиях, когда подписывали все бумаги.
– Я тебя умоляю, Джеймс. Она знала, за кого выходила замуж.
– Она его любила!
– Каждый несет последствия своего выбора.
– А вы решили так сбросить балласт на бедную молодую девушку? И оставить разбираться ее с этим одну! Да еще и с младенцем.
– Ну ты вроде вырос как-то, значит, она справилась. А голос как у отца, кстати.
В этот раз трубку хотелось положить уже мне, но я сдерживался, чтобы добиться того, чего хотел.
– Это единственное, что я не смог в себе изменить, – парировал я, сжимая трубку до белых костяшек.
– Слушай, Джеймс, – снова назвала она мое имя, – мне жаль, что твоя мать тебя в это втянула. Она не права, конечно.
Я молчал, отчаянно сжимая челюсти, чтобы не перебить и не заорать на нее. Что тут вообще происходит?! Эта женщина не в себе.
– Но раз так, может, ты ей поможешь и внесешь вклад, раз она так хочет избавиться от моего сына, которого клялась любить и в горе, и в радости.
С этой женщиной больше не о чем было разговаривать. И я ответил с сарказмом:
– Ваш сын тоже клялся, кажется.
А потом выпалил:
– Последний вопрос: вы отправляли мне открытки на праздники?
Она бросила трубку. Из этого я заключил, что она слышать не слышала про какие-то поздравительные открытки для меня. Не сказать, что мне это особенно волновало. А может, я просто убеждал себя в этом, потому что в этот момент в моей душе оборвались какие-то ниточки. Ниточки, которых, как я думал, вообще не существовало. И открытки здесь были, в общем-то, не при чем.
Я много раз представлял этот разговор. Иногда в голове звучали слова примирения. Иногда – обвинения. Но я всегда думал, что услышу хоть что-то человеческое. Наивный.
Я достал еще раз из коробки, куда складывал разные мелочи, эти самые открытки. Забавно, я только сейчас осознал, что они приходили вне зависимости от того, пил отец или нет. Они приходили всегда в срок и без обратного адреса. И отправить их мог, выходит, только один человек – мама. Мне стало так обидно за нее, потому что даже в самые тяжелые времена она старалась создавать видимость семьи и делать из людей, которые знать обо мне ничего не хотели, какое-то подобие дальних интересующихся моей жизнью родственников. Многое встало на места.
Вместо того, чтобы наконец дать ярости внутри меня выход и обрушить ее на какую-нибудь несчастную стену, я опустился на диван. Закрытые руками глаза отдыхали, а вместе с тем на мои плечи ложилась какая-то непонятная тяжесть. Безысходность и что-то близкое к смирению. Но я не из тех, кто сдается. И от осознания этого легче не стало, наоборот, я ощущение бесконечной борьбы опутывало разум, и я смог сделать только одно. Дать выход вовсе не ярости. А слезам.
Глава 40. Плохой мальчик становится хорошим?
Алекс
Саундтрек : The Rolling Stones – Mess it Up
Состоять в отношениях с Эммой оказалось довольно трудно. Дело было вовсе не в ней, она была прекрасна, и в рамках нас двоих все было вроде как хорошо. Но вот что касалось общества, которое нас окружало… К черту этот ебаный мир.
Поездка в лагерь изменила почти все. Я больше не общался с Мел и даже не считал нужным с ней обсудить этот момент: мы просто разорвали все отношения после ее выходки. Сэм и Эйден в первые дни заваливали меня кучей вопросов, но смысл был один: не сошел ли я с ума и что я нашел в этой ботанке. После такого отношения ко мне и к Эмме я всерьез задумался: друзья ли мы с ними вообще. Но самой неприятной в этом во всем была часть, где Эмму откровенно обзывали шлюхой. И это делали преимущественно девушки. Я со своей стороны, как мог, препятствовал этому, но исключить разговоры вообще было практически невозможно.
Эмма, к слову, держалась молодцом. Я знал, что она сильная и верил в то, что со временем все уляжется. Но в то же время я понимал, что она никогда не оказалась бы в такой ситуации, все случилось из-за меня, и теперь быть Королем школы как будто бы уже не казалось чем-то привлекательным. Мне хотелось сейчас быть простым парнем, который не привлекает к своей персоне столько внимания. В последнее время мне часто этого хотелось.
Я думал, что достаточно просто припугнуть сплетников, но искоренить сплетни совсем было невозможно. Сказанные однажды слова не вернешь назад, они не уходят в никуда. Каждый слух цеплялся к новому слушателю как паразит, а потом прорастал в нем, многократно усиливаясь и обретая новые подробности, а потом передавался дальше. Вся наша школа болела этой болезнью. И когда это кончится – я не знал. Нужно было только ждать, но я никогда не умел этого делать.
Мы с Эммой старались жить своей обычной жизнью, как бы смешно это ни звучало сейчас. Я вне уроков ходил в альпклуб и тренировался, готовился к экзаменам, и Эмма все так же была поглощена общественной работой, тренировками и тоже учебой. Мы не принимали ни одно приглашение на вечеринки: Эмма не любила такое, а я был зол на весь свет за эту несправедливость и непринятие Эммы в качестве моей пары. Возможно, открыться всему миру было не такой уж хорошей идеей. Иногда я боялся, что мы не выдержим этот натиск и давление. Несколько раз меня вызывала к себе директор Донован с явным намерением, чтобы я расстался с Эммой и «дал девочке спокойно вздохнуть и устроить свое будущее без этих слухов», но как я мог? Я желал ей всего самого хорошего, но не хотел расставаться с ней, я был уверен, что только я смогу ее защитить. И, даже если сейчас сделать вид, что мы расстались и вернуть все на круги своя, то это точно сделает ей еще хуже. Правильного решения не было. Просто в этом водовороте событий были мы, которые пытались быть сильными и держаться друг за друга и за нашу собственную правду.
Но несмотря на все это, с Эммой я действительно становился другим человеком. Я понял, что открытость – это не слабость, если ты открываешься правильным людям. Благодаря общению с ней, ее советам, которые разительно отличались от советов Эйдена или Сэма, и уж тем более, Мел, я даже, как мне казалось, лучше узнавал самого себя. Я теперь не был барахтающимся в невесомости и строящим из себя крутого парнем, я задавал себе правильные вопросы, а это помогало понять, куда двигаться дальше. Я создавал для себя какое-то подобие опоры и принципов.
Первое обещание, которое я дал себе и Эмме – перестать пить. Алкоголь заставлял меня забывать, что вообще происходило в моей жизни. И с одной стороны, я был рад этому, потому что на некоторое время это лишало меня возможности чувствовать то, что я чувствовать не хотел. Но с другой, как сказала Эмма, это убивало во мне человека, потому что нас формируют все эмоции, которые мы испытываем. «И, чтобы справляться со сложными жизненными ситуациями, нужно их проживать, а не пропивать. Проживать каждую эмоцию, потому что иногда самая ненавистная из них принесет в итоге исцеление». Это было немного похоже на сеанс психотерапевта, наверное, но я решил попробовать. Потому что из всех разов, когда я напивался, не выходило ничего хорошего. А, ну и это было одним из условий наших отношений.
Эмма, эта хрупкая девушка, была для меня опорой и примером. Она отвлекала меня от плохих мыслей и проблем дома, иногда мне казалось, что она одна тянет нас к свету. А когда мы были вдвоем, не существовало ничего вокруг. В такие моменты, когда мы гуляли по городу после занятий, я думал, что с этим всем вполне можно справиться, если мы будем держаться друг друга.
Я брал нам кофе, снег летел в лицо, пока мы шли к нашему парку недалеко от школы. Там я очищал скамейку только для себя, а потом она смущенно садилась мне на колени, и я прижимал ее к себе в надежде согреть не только ее ноги, но и ее душу. И мы разговаривали. Много.
В один из таких вечеров я спросил у нее, чем ее привлекает общественная деятельность. И ее ответ был настолько же прост, насколько и удивителен для меня.
– Я считаю, каждый человек полезен миру. Сейчас я могу нести эту пользу через организацию мероприятий, которые создают настроение и делают жизнь в школе чуточку легче. Я вижу в этом смысл. И я занимаюсь этим не только ради пользы кому-то, я прежде всего сама получаю удовольствие от процесса. Потому что иначе – это все не имеет смысла.
Над ее ответом я долго думал, раскладывая по полочкам то, что было намешано в моей голове и с силой заложено туда отцом. Это вообще не вязалось с его жизненными установками, в которых правили только деньги, а всему головой был бизнес. Я думаю, что альпинизм нравился отцу, но сейчас это точно значило для него больше именно как прибыльный бизнес. Эмма и мой отец были словно из разных миров. И дело не только в состоятельности. Эмма была мечтателем, человеком, который способен поменять мир и которому не чужды чувства и человеческие отношения, а мой отец – прагматиком и циником, который строил любые отношения исключительно ради своей выгоды. Я же теперь хотел сочетать в себе отчасти и то, и другое. И благодаря своей уязвимости в этот момент, Эмма пригласила меня поучаствовать в рождественском концерте от лица нашей группы, так как я один мало-мальски умел играть на гитаре. Я отнекивался сначала, но потом подумал, что это неплохой шанс начать вносить свой вклад в этот мир, созидая что-то. Так что к моей занятости в декабре добавились еще и вечерние репетиции в школе, чему, разумеется, все были очень удивлены. Любая другая пара изолировалась бы от всего, но мы не могли этого сделать. Мы просто не могли казаться слабыми.
В некотором роде мы с Эммой были неправильной парой: мы не ходили в кино, не ходили в клубы или на вечеринки, будучи загружены репетициями и тренировками. И это было так непохоже на мою прежнюю жизнь. И пока я пытался распробовать эту новую жизнь на вкус.
Мы были неправильной парой и в другом. Было все-таки то, о чем мы еще не говорили. Секс. С Эммой всё шло медленно, слишком медленно для меня. Иногда, когда мы целовались, я чувствовал, как кровь приливает к вискам, дыхание сбивается… и она отстраняется, улыбается – и всё. Я пытался гнать эти мысли, говорил себе, что она не готова. Но где-то глубоко под этим пониманием росло простое физическое желание, и вместе с ним – страх. Страх, что в потоке этих грязных сплетен она никогда не решится. Я никогда не начинал с дружбы. У меня всегда было быстро, просто, без лишних слов. С ней всё было иначе.
И поэтому я с некоторых пор вообще перестал говорить о сексе с друзьями. Обычно бахвальство занимало большую часть времени в раздевалках перед тренировками, но все, как я уже сказал, стало другим. Не уверен, что я вообще распространялся бы о близости с Эммой, даже случись у нас что-то, но сейчас… Парни, прикидывающиеся моими друзьями, по-свойски толкая меня в плечо, как-то спросили:
– Ну как там твоя отличница, бро?
Я закрыл шкафчик чуть сильнее, чем стоило, и глухо ответил:
– Всё нормально.
– Правда, что отличницы – горячие штучки? Ты уже убедился? – подлил масла Сэм.
Я промолчал. И в раздевалке тоже повисла тишина. Но в ней уже был шёпот, который я мог распознать: «Вайлдера динамят».
– Чувак, – Эйден улыбнулся, но глаза оставались холодными, – а ты уверен, что она не проводит время с этим… Макэвоем?
Я резко захлопнул дверцу шкафчика.
– Они даже не общаются, – процедил я.
– Слухи на пустом месте не появляются, – отозвался он, как будто это была истина в последней инстанции.
Я вышел из раздевалки, чувствуя, как кровь стучит в висках. Хотелось остаться тем, кто отмахнётся шуткой, но не получалось. Уже нет. Когда дело касалось Эммы, я переставал быть прежним – и это пугало и злило одновременно. И с этим нужно было что-то делать. Определенно.
Глава 41. Главный вопрос
Эмма
Саундтрек: Parov Stealr , Karafizi – In Between
Только мне настолько морально легче переносить все эти издевки и даже стало ощутимее легче дышать, как меня снова вызвала к себе директриса.
– Эмма, в прошлый раз я спрашивала у тебя, знаешь ли, какая репутация у Алекса Вайлдера. Но теперь меня волнует другое – твоя репутация и то, что о тебе говорят, – настрой у нее был явно решительный, потому что она сидела на краю стула и полностью подалась ко мне навстречу, сложив руки на стол.
– Я понимаю, почему вы переживаете. Но я вас заверяю, это только слухи.
– Откуда они берут начало? Давай ты лучше сама меня просветишь, потому что я могу это выяснить и другим путем.
Директриса у нас была хорошей женщиной, понимающей и довольно молодой, современной. Поэтому я рассказала ей всю правду: о нашем знакомстве с Джеймсом в рамках организации мастер-класса, о их противостоянии с Алексом в лагере и о том, что эти слухи распустили Мелани и Джейн, потому что обе раньше состояли в отношениях с одним и другим соответственно.
– Как у вас у подростков все сложно, я уже и забыла, каково это…
– Не то слово. Хотя я, кажется, узнала это только сейчас.
– Вижу, ты держишься, но всё равно хочу, чтобы ты знала: школа не закрывает на это глаза. Я приму меры. И ещё – серьёзно подумай о встрече с нашим школьным психологом. Иногда поговорить с ней проще, чем с друзьями или семьёй.
– Спасибо, я подумаю, – тихо сказала я.
– И помни, – её голос стал мягче, – слухи пройдут, но то, как ты себя поведёшь сейчас, останется в памяти. Не позволяй им сломать тебя.
Я кивнула. Вышла из кабинета с чувством, что меня снова рассматривали под микроскопом, но, по крайней мере, миссис Донован была на моей стороне. Раньше я отличалась только положительными достижениями, то теперь в моем послужном списке находилось разное. И далеко не каждый хотел разбираться в правдивости слухов.
Как-то на днях, когда я немного потеряла бдительность из-за предстоящего теста по математике, дверца моего шкафчика резко захлопнулась, едва меня не задев. Мелани. Обычно я обходила их за милю или же старалась вообще никак не взаимодействовать на общих занятиях, но тут она подошла первой.
– У вас уже было? – спросила она.
– Что, прости? – опешила от неожиданности я, тактичности ей явно не занимать.
– Ты спала с Алексом? – она сложила руки на груди демонстративно и правда ждала от меня ответа.
– Ищешь новый повод для сплетен? – огрызнулась я, закрывая шкафчик. – У меня нет ни малейшего желания с тобой общаться, Мелани. А обсуждать такое – тем более.
Я уже почти повернулась и ушла, но она успела произнести:
– Алекс любит, когда девушка сверху. Только двигайся быстрее, а то он еще уснет, – и тут уже она развернулась, махнув волосами прямо около моего лица и ушла.
Брррррр! Как же меня бесит эта сука! Мало того, что я и так переживаю, и думаю как раз о первом сексе с Алексом, так еще и она буквально залезла к нам в постель. То же мне опытная советчица. Хотя… О господи. Все это было просто отвратительно.
Но было и еще кое-что. Вообще в последние дни я много думала о тех словах Джеймса. Меня поразил его ответ. И заставил действительно задуматься о том, люблю ли я Алекса по-настоящему. Ведь не существует объективного восприятия и понимания любви. Никто не скажет тебе вместо тебя самого: любишь ты человека или нет. Любовь ведь бывает такой разной: буйной или спокойной, внезапной с первого взгляда или прорастающей в тебе годами. Ты можешь чувствовать трепет каждый раз, когда ты с любимым человеком, и это будет любовь, а может, трепета уже нет, но ты бежишь со всех ног домой, чтобы увидеть родное лицо. Ты любишь тогда, когда у тебя все прекрасно, и тогда, когда ты ненавидишь почти весь мир. Этому чувству нельзя приказать остаться или уйти, оно слишком своенравно и не подчиняется ничьим законам. Оно либо есть, либо его нет. Оно дает все или не оставляет тебе ничего. Я прочитала столько романтических историй о любви, в каждой из них было столько боли и страданий на пути к этой самой любви, что я уяснила: любовь – это труд, и за нее нужно бороться. Наверное, поэтому, как только я влюбилась в Алекса, я сразу поняла, что этот путь любви не будет легким. А может, я поэтому и влюбилась именно в Алекса? Потому что никогда не искала простых путей.
По всем клише, он не должен был быть героем моего романа. Тот Алекс, которого я полюбила очень давно, еще даже не зная толком. Оторва, первый красавчик, душа компании, лидер, остроумный и слишком улыбчивый парень, но который не проявлял ко мне ничего, кроме потребительского отношения. И я даже тогда я не могла приказать себе не любить его. Сейчас же Алекс был совсем другим для меня. Он стал открытым, внимательным, я увидела в нем заботу о сестре, о маме, его сопротивление отцу, трудные жизненные метания – то, что было скрыто под маской Короля.
Этого Алекса я любила по-настоящему, как-то иначе, принимая все его светлые и темные стороны. Я знала, что он больше не причинит мне боль и не обидит меня. И поэтому обнажая перед друг другом души, я не могла не думать о том, чтобы обнажить и тело. Я хотела этого, хотела близости с Алексом, и мое тело предательски отзывалось на все его прикосновения мгновенным жаром в тех местах, где он касался меня. Мне захотелось большего, и я даже, кажется, чувствовала, что готова. За исключением одного момента.
Когда я намекнула Джулс об этом, пока мы шли с занятий, она насторожилась. И приняла серьезный нравоучительный вид, словно сейчас меня ждет какая-то тирада. Выслушав все мои мысли, она подвела черту:
– Так ты любишь Алекса?
Она слушала меня вообще?
– Да, Джулс. Неужели ты сомневалась в этом все эти годы, черт?
– То было другое, и ты это знаешь, – раньше я бы не поняла, что она имеет в виду, но сейчас понимала.
– Ну так не тяни, говори уже! – Я была в нетерпении, и отчаянно потрясла ее за руку, чуть не подпрыгивая. – Что еще я не учла?
– Я не хочу рушить твои идеальные отношения сейчас, Эмма, но… понимаешь ли, Алекс был со многими десятками девушек, и я боюсь, что ты тоже окажешься среди них. А потом он просто перестанет с тобой общаться, получив желаемое.
Я выдохнула. Опять двадцать пять. Я-то уж подумала, что что-то действительно серьезное!
– Я же тебе столько раз рассказывала, что сейчас у нас все иначе. Он ни с кем не встречался так долго раньше, никому так не открывался…
– Да, я помню. Но это серьезный шаг. И ты его любишь, но, Эмма, он тебе хоть раз говорил об этом?
Я замолчала. Джулс поставила меня в тупик этим вопросом, который казался до жути очевидным и закономерным. Я начала злиться на нее, потому что этот вопрос задавала я себе сама, но признаться боялась.
Я остановилась, начала нервничать и снова кусать губы.
– Милая, мне жаль спускать тебя с небес на землю. Секс – это ведь акт любви. Подумай, готова ли ты заняться в первый раз любовью с человеком, который тебя не любит?
– Как он может не любить? – я спросила ее, а у самой глаза уже были на мокром месте от сомнений.
– Может, я все запутываю только, ты ведь тоже ему не признавалась, наверное, да? – попыталась смягчить наш разговор Джулс.
– Вроде… да, – неуверенно ответила я, но мысли были все там же.
– Слушай, просто разберитесь с этим на берегу. И тогда не о чем будет жалеть, если что-то пойдет не так в будущем.
Она обняла меня и в обнимку так мы и шли до развилки, Джулс, сказав наконец то, что ее беспокоило, переключилась на рассказ о программе курсов для поступления в Академию, и даже немного рассказала о Мэтте и его занятиях. Колледж сейчас казался мне какой-то далекой и недосягаемой историей, учитывая, сколько проблем было у меня сейчас.
Но Джулс была права. Кажется, это и пытался донести мне Джеймс, но я так однобоко все восприняла. И теперь мне было стыдно и хотелось узнать у Алекса о его чувствах ко мне. Я боялась того, что он может мне ответить, но с этим надо было разобраться, и лучше это было сделать как можно раньше. И стала думать о том, как это можно было бы устроить. Мама как раз собиралась в командировку снова через пару дней, правда, это выпадало на будние дни в середине декабря, как раз за неделю до нашего праздничного концерта в честь Рождества.
Я думала пригласить Алекса к себе. В этот день мы могли бы даже провести вместе весь вечер, сходить куда-то, раз мама не будет меня контролировать. После той пощечины, о которой я не сказала никому, она стала чуть мягче, более тщательно подбирала слова и старалась держать себя в руках. Хотя по ее красноречивому взгляду я уже научилась понимать, что она хотела бы мне сказать. Я перестала ходить к Джулс, перестала приглашать ее к себе. Я хотела, чтобы ко мне было минимум претензий, и, в таком случае, может быть, мне как-то удастся скрыть факт наличия парня в моей жизнь. Но я снова ходила по минному полю.
– Хочешь поехать со мной в Нью-Йорк, Эмма? Ты там не была, а перед Рождеством там очень красиво, – предложила она как-то, когда стало известно о командировке.
Мама, в свою очередь, летала в командировки часто, примерно раз в месяц. И это всегда звучало очень заманчиво, и мне часто хотелось поехать, но я почти всегда выбирала учебу.
– Это было бы круто! – начала было я. – Но у нас рождественский концерт и семестровые тесты. Не думаю, что это лучшая идея пропускать учебные дни в последний год учебы.
– Согласна. Поедем в другой раз.
Бабушка в будние дни к нам не приезжала, ссылаясь на оживленное движение машин на дороге, поэтому я ликовала: я буду совершенно одна! И это будут очень важные дни в моей жизни. Я могла бы пригласить Алекса. Я поймала себя на том, что сердце забилось быстрее. Это шанс. Всего пара вечеров, но без лишних глаз и ушей. Без сплетен. Без того, что постоянно нас сопровождает – чужих мнений, взглядов, слов.
Внутри всё дрожало от одного только воображения его руки в моей, его взгляда, когда мы останемся наедине. Я не знала, о чём мы будем говорить или… не говорить. Но знала, что этот вечер точно будет особенным.
Может, он изменит что-то между нами. А может, только закрепит то, что мы уже нашли. Я не знала ответа. Но теперь очень ждала этого момента.
