Текст книги "Приключения Джека Баллистера. Отто Серебряная Рука"

Автор книги: Говард Пайл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 31 страниц)

Глава VI
На борту «Арундела»

Долгое время Джек был очень болен и бредил. Казалось, у него не осталось никаких сил. Он думал, что прошло несколько дней, пока он лежал на своей койке, то бодрствуя, то засыпая. Когда он бодрствовал, его мысли путались, и он не мог отделить то, что видел сейчас, от того, что было раньше. И то и другое представлялось гротескным и искаженным. Ему виделось, что почти все время с ним был отец. Ему нужно было составить фразу по-гречески, но он никак не мог правильно подобрать слова. Он все пытался расставить слова в правильном порядке, но каждый раз, когда ему удавалось почти правильно выстроить фразу, она рассыпалась, и ему приходилось начинать все сначала. Он чувствовал, что отец очень сердится на него и подталкивает его к завершению фразы, и он понимал, что если бы только сумел выполнить задание, то смог бы отдохнуть и снова был бы здоров. Но были три слова, которые никак не вписывались в предложение, и он ничего не мог с этим поделать. Воображение мешалось с реальностью. Ему казалось, что отец дожидается, когда он завершит свою задачу, но в то же время он видел наклонную палубу судна и койки рядом со своей, и чувствовал, как бриг поднимается, опускается и движется по морю. В ушах постоянно звучал скрип, треск, грохот и дребезжание, рядом были люди, которые разговаривали друг с другом и курили трубки. От резкого запаха табака ему становилось еще хуже. Если бы он только мог сложить фразу из этих слов, отец ушел бы, а он был бы здоров и мог подняться на палубу. О, как у него болела голова! Ему хотелось куда-то деться от слов, которые не вписывались в предложение.

– О! Да с ним все в порядке

Потом наступала ночь, и он задремывал. Иногда он лежал в полусне час или больше, и в темноте то, что он воображал, выглядело очень реальным.

Вскоре после того, как его подняли на борт, он смутно, искаженно увидел Дайса, помощника капитана, который шел с фонарем к месту, где он лежал, и вел кого-то с собой. Ему казалось, что эти двое склонились над ним и говорили о нем, а рядом стояло еще несколько людей. Мужчина, пришедший с помощником, был парикмахером и лекарем по имени Сим Такер – худой, невысокий, с длинным, узким подбородком. Джек почувствовал, как ему подстригли волосы, а затем сделали что-то, причинившее ему сильную боль. То, что лекарь-парикмахер зашил ему рану на голове, казалось гротескным кошмаром. После того, как ему перевязали голову, он почувствовал себя лучше.

Джек хорошо знал, что все это был сон, и каждый раз удивлялся, просыпаясь и обнаруживая повязку на голове.

Время от времени Сим Такер приходил и разговаривал с ним.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивал он.

– Ну, – отвечал Джек, – со мной было бы все в порядке, если бы только мой отец ушел. Но я не могу составить это предложение.

– Чего не можешь?

– Не могу правильно поставить эти греческие слова, и мой отец не уходит.

– Ну, твой отец говорит, что с ними все в порядке.

– Правда?

– Да.

– Но вот эти четыре слова. Они не подходят.

– Что ты, вполне подходят. Разве ты не видишь?

Тут Джеку показалось, что они действительно вписываются в предложение, и на некоторое время ему стало легче на душе.

Постепенно ему становилось все лучше, и в голове прояснялось. И вот однажды Джек почувствовал себя настолько хорошо, что смог выползти на палубу. Он вообще ничего не ел и был очень слаб. Он поднялся по трапу и встал, высунув голову чуть выше люка. Он смотрел на корму почти на уровне палубы. В отдалении поднимался полуют с человеком за штурвалом под свесом кормы. Первый помощник Дайс, в неизменной вязаной шапочке, наполовину надвинутой на уши, ходил взад и вперед по палубе и курил. Когда корабль поднимался и опускался, Джеку время от времени был виден широкий, бурный океан, движущийся и вздымающийся с вечно беспокойными, ползущими волнами, резко и черно выступавшими на острой линии горизонта на фоне серого неба. Время от времени из огромных надутых парусов над головой вырывался сильный порыв воздуха, который проносился взад и вперед по широкому ветреному небу. Матросы смотрели на Джека, который стоял с повязкой на голове. Он почувствовал сильную тошноту и головокружение от движения судна, и вскоре снова прокрался вниз, к своей койке.

– Тебе лучше? – спросил один из матросов, подходя к нему.

– Мне кажется, да, – сказал Джек, – только когда я встаю, меня тошнит, и я чувствую слабость.

– Ну, тебе было очень плохо, – сказал матрос, – и это святая правда. Я уж было подумал, что капитан убил тебя, когда увидел, как он ударил тебя пистолетом второй раз. Думал, он размозжил тебе голову.

Еще несколько человек собрались у койки Джека и стояли, глядя на него сверху вниз. Джеку хотелось, чтобы они ушли. Он лежал совершенно неподвижно, с закрытыми глазами, и вскоре матросы разошлись.

Он чувствовал себя одиноким и покинутым. Ком стоял в горле, когда он думал обо всем, что с ним случилось. «У меня нет ни одного друга на свете», – сказал он себе, и горячие слезы покатились из-под век.

Когда он в следующий раз открыл глаза, то увидел, что над ним стоит Сим Такер.

– Как ты теперь себя чувствуешь? – спросил лекарь.

– Лучше, – раздраженно сказал Джек. – Я хочу, чтобы ты ушел и оставил меня в покое.

– Дай мне взглянуть на твою голову, – сказал Такер. Длинными худыми пальцами он ловко размотал повязку. – Да, – сказал он, – теперь гораздо лучше. Завтра я сниму швы. Он, должно быть, ударил тебя курком пистолета, поэтому ссадина такая большая и скверная.

Глава VII
Через океан

На следующее утро Джек снова ненадолго поднялся на палубу, чувствуя себя значительно лучше, чем накануне. Днем мистер Дайс спустился в каюту и сказал ему, что капитан хочет его видеть.

Но Джек, хотя уже и вставал со своей койки, был все еще очень слаб и не успел привыкнуть к качке судна в море. Он последовал за помощником по палубе в направлении рубки, балансируя на наклонной, неустойчивой плоскости, время от времени хватаясь за леер и ванты, чтобы не упасть. Хотя Джека мучили тяжелые предчувствия по поводу предстоящей встречи с капитаном Баттсом, его радовал бурный шум моря, яркое и ясное солнце, сильный и холодный соленый ветер. Время от времени вздымающаяся волна вспыхивала яркой белой шапкой в солнечном свете на фоне глубокой зелени безграничного океана, небо было полно облаков, и пурпурные тени покрывали широкую полосу постоянно движущихся вод. Бриг, прокладывая себе путь под углом к встречному ветру, то и дело с оглушительным хлопком белой пены нырял в набегающую волну, и широкие тени парусов и такелажа проносились по залитой солнцем палубе, а мачты покачивались на фоне неба высоко над головой. Все это Джек отчетливо осознавал, когда шел по палубе, мрачно гадая, что скажет ему капитан Баттс.

Двое матросов на юте вытаскивали лаг, один из них вел подсчеты с помощью грифельной доски; третий, с повязанным вокруг головы красным носовым платком-банданой, стоял, вцепившись в штурвал, удерживая курс рыскающего судна. Человек с грифельной доской посмотрел на Джека, бредущего по палубе, цепляясь за леер для поддержки.

Капитан Баттс ждал в рубке, облокотившись на стол. Бутылка рома и полупустой стакан примостились у его локтя, каюта была наполнена сильным, резким запахом спиртного. На столе лежала карта, почерневшая и грязная, как от долгого использования. На части ее была прочерчена черная линия, которую нарисовал капитан – вероятно, предполагаемый курс судна, – поскольку капитан Баттс плыл, прокладывая курс. Нахмурившись, он зыркнул на вошедшего Джека, лоб его покрылся узловатыми венами, но он ничего не сказал. Джек подошел и встал в конце стола. Помощник капитана, задержался у двери, доставая трубку и набивая ее табаком. Джек и не представлял, каким бледным и худым он был, каким больным выглядел, он ощущал лишь слабость, которая не только заставляла нетвердо стоять на ногах, но и лишала всякой силы духа. Глядя на капитана, он безуспешно пытался проглотить твердый, сухой комок в горле.

– Ну, мой сердечный, – сказал капитан, наконец нарушив тишину своим хриплым, дребезжащим голосом, – на этот раз ты получил свою порцию, или я ошибаюсь? Черт подери! – продолжал он с внезапной свирепостью. – Я научу тебя, как иметь дело с Бенни Баттсом, как бить его по голеням. Черт! Я не твой бедный старый дядюшка, которого ты можешь запугивать и забалтывать, сколько тебе заблагорассудится. Черт! Я перебью тебе хребет, если еще попытаешься трепыхаться, будь уверен!

Распалившись от собственных слов, он широко открыл глаза и уставился на свою жертву. Джек не осмеливался отвечать. Он стоял, опустив глаза, крепко ухватившись за край стола и стараясь удержать равновесие при качке корабля.

– Твой дядя рассказал мне все о тебе, – продолжал капитан Баттс, все больше распаляясь, – как ты угрожал ему законом и пытался причинить вред ему и другим родственникам. Он рассказал мне, как ты украл у него деньги, чтобы…

– Я никогда в жизни не украл ни фартинга, – хрипло сказал Джек.

– Ты мне возражаешь? – прорычал капитан, стукнув ладонью по столу. – Черт подери! Если ты мне хоть раз возразишь, я закую тебя в кандалы в одно мгновенье. Я говорю, что ты украл деньги у своего дяди. – Он снова впился взглядом в Джека, словно бросая ему вызов, и Джек, сознавая свое полное бессилие, не решился ответить. – Я говорю, что ты крал деньги у своего дяди, – повторил капитан, – и не один раз. Он мог бы отправить тебя в тюрьму, если бы захотел, и, возможно, не сделал этого, чтобы не позориться. Теперь я скажу тебе, что с тобой будет. Ты едешь в Америку, а там будешь работать у хозяина, который будет оберегать тебя от неприятностей в течение пяти лет. Вот что тебя ждет. После того как ты отслужишь свои пять лет у хозяина в Америке, тогда, может быть, поймешь, как вести себя, когда вернешься домой.

Бриг внезапно накренился, отчего бутылка и стакан заскользили по столу. Капитан поймал их быстрым взмахом руки, а Джек, потеряв равновесие, плюхнулся на сиденье рядом с ним. Он почти мгновенно снова поднялся и снова встал, держась за край стола.

– А теперь послушай, что я скажу. Веди себя прилично, пока находишься на борту этого брига, и с тобой будут обращаться прилично. Но если создашь мне какие-нибудь проблемы, черт подери! Я закую тебя в кандалы, и засуну в трюм, и там ты останешься, пока мы не бросим якорь в Йорктауне. Ты слышишь?

Джек кивнул головой.

– Тогда, если слышишь, почему не отвечаешь?

– Да, сэр, – сказал Джек.

– Отлично, тогда иди и помни, что я сказал.

Джек, отпущенный на волю, снова вышел из рубки на яркий солнечный свет. И только пройдя половину пути по наклонной палубе, он полностью осознал свою судьбу. Он ощутил почти что физическую боль. Джек резко остановился, ухватился за фок-мачту в приступе отчаяния, затем наклонился, перегнувшись через леер корабля. Затем в одно мгновение небо и океан слились воедино и растворились в ослепительном потоке, и горячие слезы ручьями потекли по его лицу. Он долго стоял, глядя на океан, и плакал. Никто не знал, что он делает, и он был так одинок, как будто стоял совсем один посреди пустой вселенной, а не на борту брига, где вокруг раздавались шаги и мужские голоса.

Когда Джек стоял там и плакал, глядя в лицо морю и небу, ему казалось, что в жизни нет ни надежды, ни радости, и что он никогда больше не сможет быть счастливым. Однако это было не так, и так никогда не бывает. Мы привыкаем ко всем горестям и неприятностям, которые приходят к нам. Уже на следующий день он начал привыкать к мыслям о своей судьбе. Он проснулся и немедленно осознал это. И весь день с ним был этот большой, маячащий фон преходящих событий его жизни, в то время как он помогал другим искупителям мыть палубы, топая босыми ногами по воде, все то время, как он стоял, перегнувшись через леер, безмолвно радуясь ощущению размаха и рывков ветра и воды, глядя за корму судна на кильватерный след, остававшийся позади, над которым парили, опускались и скользили черные птенцы матушки Кэри[5]5
  Матушка Кэри – фея бурь и штормов в английском морском фольклоре. Птенцы или гусята матушки Кэри – прозвище буревестников.


[Закрыть]. Таким образом, это присутствовало во всех событиях его жизни, но он больше не испытывал такого острого и горького отчаяния, какое охватило его в тот раз, когда он стоял там, взывая к небу и океану, спиной к команде корабля. Таким образом время быстро стирает острые края неприятностей, пока они не притупятся настолько, что больше не причиняют боли.

Команда каким-то образом узнала кое-что об истории Джека. В первый день, когда он вышел на палубу после штормовой погоды, в которую попал «Арундел», плотник Том Робертс спросил его, нет ли у него дяди-лорда. «Он баронет», – ответил Джек, и Робертс сказал, что так и думал, что он что-то в этом роде. В тот же день, когда Джек стоял в очереди вместе с остальными, ожидая обеда, плотник, подмигнув, прошел рядом с ним.

– Пойдем с нами, – сказал он, – и отведаешь грога за едой, – и Джек после минутного колебания с удовольствием последовал за ним к люку на баке, где часть команды сидела и ела на солнце, которое косо светило из-под фок-мачты. После этого он почти всегда обедал вместе с командой, и к концу путешествия это стало для него обычным делом.

Некоторые из моряков либо жили в колониях, либо плавали от одной к другой на каботажных судах, и Джек многое узнал от них о своем будущем доме. Сам Робертс два года проработал корабельным плотником в Бостоне, в провинции Массачусетс, а один моряк по имени Дред – Кристиан Дред – какое-то время обитал в Северной Каролине с Черной Бородой, знаменитым пиратом. Он был одним из людей пирата и плавал с прославленным морским разбойником на его легендарном корабле «Месть королевы Анны».

Во время путешествия Джек познакомился с Дредом лучше, чем с кем-либо на борту «Арундела», и еще до того, как они достигли Вирджинии, они стали очень близки. Дред был молчаливым, немногословным человеком, он редко с кем разговаривал и то, что должен был сказать, говорил как можно короче. Но он, казалось, был доволен дружбой Джека. Он много расспрашивал Джека о его прежней жизни, а в ответ многое рассказал о себе. Он сказал, что покинул Черную Бороду год назад и сдался после того, как король объявил о помиловании. Он всегда носил с собой свое «прощение», завернутое в промасленную кожу и висевшее у него на шее на веревочке, и однажды показал его Джеку, очень осторожно и бережно развернув промасленную кожу, а затем снова свернув ее с той же осторожностью, с какой открыл. Он сказал Джеку, что после того, как он сдался после Акта Милости, Черная Борода и другие пираты также сдались. Он сказал, что Черная Борода сейчас живет на ферме около Бата, в Северной Каролине и женился на красивой молодой девушке лет шестнадцати или около того. Однажды он сказал Джеку, что начал свое путешествие, как он это называл, из Нью-Йорка на одном из «торговцев Красного моря» в 95 году, и что с тех пор он «чувствует запах серы».

(Следует пояснить, что торговцами Красного моря были те, кто доставлял припасы, главным образом ром и порох, пиратам, которые тогда наводнили западное побережье Африки, обменивая свои товары на захваченную флибустьерскую добычу.)

Дред сказал Джеку, что ему было всего восемнадцать лет, когда он плавал по Красному морю. «Не намного старше, чем ты сейчас», – добавил он.

Однажды Дред, роясь в своей охотничьей сумке, достал связку из дюжины или около того звонких монет на серебряной проволоке. Он держал безделушку на вытянутой руке.

– Видишь монетки? – сказал он. – Я подарил эту цепочку испанке в Порт-Рояле, на Ямайке, а потом снова снял с ее шеи, когда она умерла от желтой лихорадки, и все боялись к ней приблизиться.

Джеку Дред очень нравился. Он не думал о нем как о кровожадном и злобном пирате. Ему не казалось, что его новый друг, в конце концов, сильно отличается от других людей – за исключением того, что с ним происходили удивительные приключения.

И все же Дред действительно был настоящим пиратом.

Ближе к концу путешествия он рассказал Джеку историю захвата английского корабля, который Черная Борода впоследствии использовал в качестве флагмана своего пиратского флота и который стал так знаменит под названием «Месть королевы Анны». Дред сыграл едва ли не самую важную роль в этой трагедии. Он рассказывал историю почти наивно и, похоже, не совсем понимал значение того, что сделал.

Они – пираты – плавали, по его словам, в Вест-Индии. Затем направились на север, пока не прибыли в Чарльстон. (Здесь он, между прочим, рассказал, как они блокировали город больше недели, останавливая и обыскивая все входящие и выходящие суда, и как они даже дерзко отправились в город в поисках ящика с медикаментами). Покинув Чарльстон, они, по его словам, отплыли от берега на двух шлюпах и барке, которые они захватили. Они «ничего не приобретали», как он выразился, пока однажды утром не увидели парус, оказалось это вооруженный корабль водоизмещением около шестисот или семисот тонн, направлявшийся, по-видимому, к мысам Чесапикского залива.

Подойдя к судну на расстояние оклика, они приказали ему лечь в дрейф. Но судно этого не сделало, и произошла перестрелка, прежде чем оно, наконец, сдалось. На борту корабля был только один пассажир, молодой джентльмен из Вирджинии, мистер Эдвард Паркер, который учился в колледже в Англии и теперь возвращался домой, закончив образование. Дред сказал, что второй помощник капитана захваченного судна, которому угрожал Черная Борода, сказал пиратам, что у молодого джентльмена имеется сундук с деньгами и векселя ювелиров. Услышав это, Черная Борода и двое или трое пиратов побежали на корму в каюту, но обнаружили, что молодой джентльмен заперся и отказывается выходить.

После безуспешных переговоров пираты попытались взломать дверь, но она была заперта изнутри, и молодой джентльмен сразу же начал стрелять в них через стены-переборки. Двое пиратов были застрелены.

– Одним из них, – сказал Дред, – был Абрахам Доллинг, и он был так сильно ранен в шею, что нам пришлось оттащить его за ноги, и он умер немного позже у подножия кормового штормтрапа.

Собственную роль в последовавшей трагедии Дред изложил примерно так.

– Видя, что своими действиями мы ничего не добились, я забрался на палубу полуюта, думая взглянуть на моего молодого джентльмена через верхний световой люк. Но нет, он перекрыл люк матрасами с капитанской койки. И тогда я прошел через палубу полуюта к фалам. Лодка была отстрелена от подветренной шлюпбалки нашим огнем, и тросы свободно свисали с фалов. Я связал их вместе и спустился со шлюпбалок с помощью одной руки, в другой был пистолет. Я держался в стороне, пока не оказался достаточно низко, а затем заглянул в кормовое окно. Там я мог видеть моего молодого джентльмена в капитанской каюте, стоящего рядом с дверью, и теперь я вижу его так же ясно, как вижу вот эту свою руку. Он подтащил к двери пару матросских сундучков, поставил на них доску с капитанской койки и подпер ее столом. Он был в рубашке с закатанными рукавами и в каждой руке держал по пистолету. Капитан корабля разговаривал с ним с другой стороны двери, говоря, что ему лучше сдаться и отдать деньги, и я слышал, как мой молодой джентльмен клялся всем святым, что он никогда этого не сделает. Голова его была повернута в другую сторону, и он не видел меня, поэтому я влез в окно. Но я не успел ступить на пол, как он внезапно развернулся, как молния, и прежде чем я понял, что он делает, – бах! – стреляет из пистолета прямо мне в голову. Я почувствовал свист пули, которая врезалась в буфет прямо у меня за спиной. Затем, видя, что промахнулся, он вскидывает другой пистолет, и ясно, что либо он, либо я. Тут я уже не мешкал, и он свалился на сундук у двери.

– Он был мертв? – спросил Джек.

– Думаю, что да, – ответил Дред. – По крайней мере, он был мертв еще до того, как мы вытащили его из каюты.

Дред рассказал эту историю Джеку однажды днем, когда они сидели вместе под леером подветренного бака, а затем показал ему «прощение» в кожаном мешочке, висевшем у него на шее.

В дружеской обстановке наедине Джек много говорил с Дредом о своих собственных перспективах, и новый друг посоветовал ему покориться своей судьбе.

– В конце концов, – сказал он, – пять лет не так уж и долго – не так долго, как смерть. К тому же ты многое узнаешь о мире, а потом вернешься домой.

И вся эта замысловатая логика даже как-то утешила Джека.

Глава VIII
Конец путешествия

Во время долгого морского путешествия теряется всякое чувство времени. Один день тает и сливается с другим так, что их с трудом можно отличить друг от друга. Они растягиваются на недели, а недели, возможно, на месяцы, которые нельзя назвать ни длинными, ни короткими, а просто монотонным течением времени.

Единственное, что вносит свои изменения в непрерывное однообразие, – это изменения, происходящие в погоде. Дважды во время плавания они пережили шторм. В первый раз – через несколько дней после того, как Джек достаточно окреп, чтобы находиться на палубе, у него случилась сильная морская болезнь, как и у почти всех остальных.

Шторм свирепствовал дня три или четыре, и в какой-то момент Джек подумал, что бриг, должно быть, в большой опасности. Он лежал ничком на своей койке и сердце его трепетало каждый раз, когда корабль взмывал вверх. Кое-кто из команды был в кубрике за стеной, и до него доносились отдаленные звуки их разговоров и время от времени взрывы смеха. Он не понимал, как кто-то мог быть столь равнодушен к громкому и непрерывному скрипу и стону корабельных бревен, к перебивающему их гулу далеких ударов и булькающих звуков воды, словно она прорывалась сквозь древесину и текла прямо в трюм. Иногда ему казалось, что судно должно опрокинуться, такими высокими были подъемы и падения и таким сильным напряжение его обшивки. Иногда Джек цеплялся за боковую часть своей койки, похожей на короб, чтобы не вылететь на палубу. Каюта третьего класса превратилась в ужасную яму, где искупители валялись, одурев от морской болезни, и когда мало-помалу сам он стал выздоравливать, ему было невыносимо это видеть.

Поэтому во второй половине второго дня шторма он поднялся на верхнюю палубу. Ровная поверхность блестела под слоем льющейся воды. Джек ошеломленно стоял, цепляясь за ванты, и оглядывался по сторонам. Несколько членов экипажа расположились вдоль реи высоко наверху, зарифляя фок-топсель, цепляясь ногами и руками за канаты и, по-видимому, безразличные к сильным порывам влажного ветра и гигантским размахам ненадежной опоры, за которую они держались. Шум ревущего ветра и грохочущих вод почти оглушил Джека. Голос Дайса, выкрикивающего свои приказы через рупор с квартердека, был почти неразличим в этом чудовищном шуме. Один из членов экипажа бежал босиком по мокрой и скользкой палубе, ругаясь на Джека и махая ему, чтобы он шел вниз. В следующее мгновение, прежде чем Джек успел пошевелиться, чтобы повиноваться, судно с громовым раскатом погрузилось в волну, и водопад соленой воды чуть не сбил его с ног.

Возможно, из всех реальных событий путешествия этот эпизод и двух-трехминутное зрелище шторма ярче всего запечатлелись в памяти Джека.

Именно в это время он впервые начал лучше знакомиться с экипажем. Спустившись по приказанию матроса вниз, промокший до нитки, он не мог заставить себя вернуться в каюту, и команда позволила ему лечь в кубрике. Они смеялись над ним и его бедственным положением, но не загнали его обратно в третий класс.

Затем было много других дней, наполненных ярким солнечным светом и легким попутным бризом; а еще были прохладные звездные ночи, когда вахта сидела, покуривая под подветренным парусом, и Джек сидел или, может быть, лежал, вытянувшись, слушая их нескончаемые россказни, которые, по правде говоря, не всегда подходили для его ушей.

Так что дни приходили и уходили без какого-либо четкого определения времени, как это всегда бывает в таких долгих путешествиях, а затем, в один мягкий теплый полдень, Джек увидел, что чайки кружат и кружат в кильватере брига. Один из членов экипажа сказал ему, что они снова попали на мелководье, и когда он посмотрел за борт, то заметил, что ясный, спокойный зеленый цвет глубин океана сменился мутноватым, опалово-серым цветом мелких вод.

На следующее утро Джек почувствовал, что кто-то трясет его, чтобы разбудить.

– Что случилось? – спросил он, с трудом открывая глаза и глядя в худое лицо Сима Такера, склонившегося над ним.

Маленький человечек дрожал от возбуждения.

– Земля! – закричал он пронзительным, ликующим голосом. – Это земля! Мы видим землю! Разве ты не хочешь встать и посмотреть? Ее видно с палубы. – Его голос становился все пронзительнее от напряжения и волнения.

Джек в одно мгновение вскочил с койки и, не успев опомниться, оказался на палубе, босиком, в прохладном свете раннего утра.

Палуба была мокрой и холодной от росы. Солнце еще не взошло, но день был ясный, как хрусталь. Земля вырисовывалась четко в свете раннего утра – чисто-белая, похожая на нитку полоса песчаного берега, ровная полоса зеленого болота и, вдалеке, на горизонте, темная, рваная линия леса.

Джек так долго не видел ничего, кроме воды, и его глаза так привыкли к бескрайнему простору океана вокруг, что земля казалась очень близкой, хотя до нее, должно быть, была целая лига. Он стоял и смотрел на нее. Новый Свет! Чудесный новый мир, о котором он так много слышал! И теперь он действительно смотрел на это своими собственными глазами. Вирджиния! Таков, значит, был Новый Свет. Он стоял и смотрел. На длинной линии горизонта виднелось открытое пространство, свободное от деревьев. Он подумал, не табачная ли это плантация. Там стояло одинокое дерево – прямой, тонкий ствол и густая листва на верхушке. Он подумал, не пальма ли это. Тогда он не знал, что в Вирджинии нет пальм, и это одинокое дерево казалось ему удивительным символом этой странной и совершенно чужой страны.

Затем, пока он стоял и смотрел, внезапная мысль о судьбе, которая теперь ждала его в этом новом мире, мысль о пяти годах рабства, пронзила его острой болью. И он вдруг согнулся, крепко вцепившись в леер обеими руками. Что-то будет с ним? Что ожидает его в этом новом мире, на который он смотрит? Надежда или отчаяние, счастье или несчастье?

Капитан Баттс и мистер Дайс стояли на юте, капитан разглядывал берег, поднеся к глазу подзорную трубу. Вскоре он опустил ее и что-то сказал помощнику капитана. Затем передал трубу ему, и тот тоже долго и пристально всматривался в далекую полоску суши.

Часть членов экипажа стояла впереди небольшой группой. Среди прочих был и Дред, красный платок-бандана на его голове пылал, как пламя, в ярком свете утра. Когда Джек, все еще одержимый мыслью о своей грядущей судьбе, подошел, Дред повернулся и посмотрел на него, чуть улыбаясь. Свет восходящего солнца блестел в его узких черных глазах и резким швом разрезал кривой, неровный шрам, тянувшийся по его щеке. Он едва заметно кивнул Джеку, но ничего не сказал, а потом отвернулся и снова стал смотреть на сушу. В этот момент помощник капитана выкрикнул приказ, и группа матросов разделилась, часть их побежала по палубе босиком, сбрасывая веревки с крепежных штырей, кофель-нагелей, другие карабкались по вантам все выше и выше, пока не стали похожи на маленькие пятнышки в запутанном такелаже на фоне голубого сияющего неба над головой.

Уже после захода солнца бриг, наполовину плывущий, наполовину дрейфующий, поднялся с приливом вверх по реке Йорк. Джек стоял вместе с другими слугами искупления, молча и пристально глядя на высокие обрывистые берега. Над гребнем обрыва виднелись крыши и кирпичные трубы маленького городка. С полдюжины судов различного вида стояли на якоре в гавани, темными силуэтами вырисовываясь на светлой поверхности воды, слегка колеблемой легким бризом. Линия длинного, широко раскинувшегося причала заканчивалась каркасным сараем. На побережье стояли два-три таких домика и пара больших кирпичных зданий. Кто-то сказал Джеку, что это табачные склады, в ответ он выразил свой восторг. От причала отваливала лодка – это была лодка таможенника. Другие лодки последовали за ней, и парусная лодка, трепеща, вышла с берега на светлую полосу воды. Вдруг раздался оглушительный всплеск. Это бросили якорь. Послышался быстрый треск троса и скрип, когда он натягивался. Затем «Арундел» медленно развернулся вместе с приливом, и путешествие закончилось.

Через минуту лодка с таможенником подошла к борту. Капитан Баттс встретил его у трапа и провел в каюту. Через некоторое время лодки и челноки начали собираться вокруг «Арундела». Все они показались Джеку довольно странными. Почти все лодочники хотели подняться на борт, но помощник капитана, стоявший у трапа, разрешил подняться на палубу лишь немногим. Их он направил в каюту, куда капитан Баттс отвел таможенника. Остальные остались в своих лодках внизу, пялясь на слуг искупления, которые столпились у леера, глядя на них сверху. Те, кто был внизу, непрерывно задавали вопросы тем, кто был наверху.

– Откуда вы?

– Грейвзенд и Саутгемптон.

– А что это за корабль?

– «Арундел» из Бристоля.

– Родом из Грейвзенда, говоришь?

– Есть на борту кто из Саутуорка?

– Эй, Джонни Стивинс, здесь один про Саутуорк спрашивает.

– Эй, там! Что вы делаете, хотите врезаться в нас? – вавилон дюжины голосов одновременно.

Джек стоял, глядя сквозь уже сгущающиеся сумерки на фигуры внизу, смутные и лишенные теней. Прямо под тем местом, где он стоял, покачивался челнок-долбленка, оторвавшийся от берега одним из первых. Греб чернокожий, голый по пояс. На корме сидел белый человек. На голове у него была какая-то сплетенная из трав шляпа. На нем были свободные хлопчатобумажные брюки, и он курил лист табака, свернутый в сигару, зажженный кончик которой попеременно вспыхивал и гас в тусклом свете. Как все это было странно и чудесно!

Как раз в этот момент капитан Баттс вышел из каюты вместе с таможенником. Он не обратил никакого внимания на группу искупителей, собравшихся у леера. Он стоял и смотрел на таможенника, пока тот спускался в лодку. Затем резко обернулся.

– Эй, Дайс! – прорычал он помощнику. – Отошли этих людей вниз, куда подальше. Не то половина их разбежится в темноте.

Искупители ворчали и жаловались друг другу, пока их гнали вниз. Один или двое из них были склонны шутить, но остальные ругались, неловко спускаясь по трапу на бак.

День был теплый, в каюте было тесно и душно, с верхней палубы свисал фонарь, и в тусклом сумеречном свете люди стояли, сбившись в кучу. Вскоре один из них начал петь непристойную песню. Другие голоса присоединились к припеву, и постепенно бормотание и ворчание начали превращаться в шумное и мятежное буйство. Пение становилось все громче и громче, время от времени переходя в крик или вопль.