Текст книги "Приключения Джека Баллистера. Отто Серебряная Рука"

Автор книги: Говард Пайл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 31 страниц)

Глава XLIX
Отъезд

Адвокат Бертон написал полковнику Паркеру почти сразу по возвращении в Англию. Он сообщил, что был у мастера Езекии Типтона, «и если бы я упал со звезд, а не вошел в его кабинет, – писал он, – он не был бы так удивлен, увидев меня».

После этого он стал часто писать, держа полковника Паркера в курсе всех своих действий. К январю он настолько уладил дела Джека, что речь зашла о его возвращении в Англию. В конце концов с Езекией Типтоном было решено, что Джек переедет жить в Грэмптон к сэру Генри Баллистеру, и старика вынудили дать достаточную сумму на его содержание. Было также решено, что Джек получит такое образование, которое соответствовало бы его положению в обществе.

Наконец, в качестве даты отъезда Джека был выбран март. В течение этого месяца «Ричмонд Касл», прекрасный большой корабль, должен был отплыть в Англию. Капитан Нортэм был одним из тех, кому полковник Паркер полностью доверял, и поэтому было решено, что Джек должен отправиться на этом судне из Йорктауна.

По мере того как время отъезда становилось все ближе, в доме царила та, все возрастающая суета и неразбериха, что всегда предшествует расставанию. Даже в самый последний день два матросских сундука казались почти пустыми, а гора одежды и личных вещей, все еще ожидала, чтобы ее сложили в них. Негритянки-служанки непрерывно сновали вверх и вниз по лестнице, выполняя то одно, то другое поручение, и раздавались непрерывные звонки и отмены приказов. Мадам Паркер, перегнувшись через перила, звала:

– Джек! Джек! Где Джек? Ты видела мастера Джека, Хлоя?

– Да, мисси. Он в кабинете с его честью.

– Ну, беги и спроси его, куда он положил два кружевных галстука и батистовые манжеты, мы нигде не можем их найти.

– Мама, мама! – (Это Нелли Паркер из своей комнаты.) – Я знаю, где то, что ты ищешь, их положили в маленький сундучок. Я видела, как Дина укладывала их туда сегодня утром.

Дюжину раз мадам Паркер, внезапно ослабев, опускалась на стул, чтобы сказать, что она так устала от всей этой спешки, что у нее до костей заболели ноги, и каждый раз Нелли Паркер говорила:

– Тогда почему ты так себя изводишь, мама? Дины, Роуз и Хлои вполне достаточно, чтобы собрать вещи, и ты не будешь так утомляться.

– Но, моя дорогая, – возражала мадам Паркер с нервной суетливостью, – если я не позабочусь об этом сама, они никогда этого не сделают.

Затем пришла Хлоя, горничная мадам Паркер, и сказала, что Робин и негр Цезарь ждут, чтобы перевязать сундуки.

– Что ж, им придется подождать, – сердито сказала мадам Паркер, – потому что сундуки еще не готовы.

– Они могут перевязать шнуром маленький сундук, мама, – сказала Нелли Паркер. – Мы можем упаковать все остальное в другой.

Тем временем Джек сидел с полковником Паркером, который давал ему последние инструкции.

– Я записал их здесь, – сказал он, – на этой бумаге. Бережно храни ее при себе. Нет, не клади в карман. Где бумажник, который я дал тебе вчера, чтобы хранить в нем такие вещи?

– Я оставил его наверху на столе, сэр, – ответил Джек.

– Ты должен всегда носить его с собой, – сказал полковник Паркер, – и не оставлять его. Что ж, положи бумагу в карман, но не забудь переложить ее в бумажник, когда поднимешься наверх.

– Да, сэр, – ответил Джек.

– Вот письмо капитану Нортэму, – сказал полковник Паркер. – Отдай его ему, как только поднимешься на борт «Ричмонд Касла», и он проявит к тебе особую заботу. Письмо дает ему полные инструкции относительно всего, что он должен сделать для тебя. Когда вы доберетесь до Грейвзенда, он отправит тебя в карете до Бродстейрса, а там ты сядешь в наемный экипаж, который отвезет тебя к моему агенту в Сноу-Хилл. Вот письмо к нему и пакет – Эбенезеру Билтону, эсквайру. Этой пачкой писем ты будешь пользоваться, пока будешь в Лондоне, по мере необходимости. По адресам ты увидишь, для кого они предназначены. Вот большой пакет, который нужно передать твоему дяде. Тебе лучше положить эти большие пакеты в сундуки, но письмо капитану носи в бумажнике, чтобы ты мог отдать его, как только поднимешься на борт.

– Да, сэр, – сказал Джек.

Каким необычайно унылым и пустым бывает период ожидания, который следует за всей суетой подготовки, когда сундуки завязаны и вынесены на причал, и дом снова погружается в прежнюю тишину, и еще не настало время прощаться. В этом периоде пассивного ожидания есть что-то особенно мучительное.

Был вечер последнего дня в Мальборо, и Джек и Нелли Паркер стояли у окна в косых лучах зимнего дня, глядя вниз, на причал. Накануне коварная мартовская погода внезапно снова превратилась в зимнюю, и почти весь день шел снег, теперь он быстро таял на солнце. Повсюду бежала вода, струилась, капли сверкали в ярком косом свете заходящего солнца. Снег все еще лежал широкими белыми пятнами тут и там в укромных местах, но на дорожке и на ступеньках дома он превратился в мокрый тонкий слой полузамерзшей слякоти. Нелли была очень молчалива, стоя там и глядя на реку за завесой зимних деревьев.

– Интересно, как сильно ты будешь скучать по мне? – сказал Джек.

Она повернулась и посмотрела прямо на него, но не ответила.

– Я буду скучать по тебе, – сказал он. – Не могу сказать, как сильно я буду скучать по тебе. Я буду думать о тебе все время.

– Правда, Джек?

– Да, разумеется. Ты часто будешь думать обо мне?

– Конечно, буду.

Затем она вдруг протянула к нему руку, и он взял ее и задержал в своей, а она позволила ей остаться там. Ему казалось, что он едва может дышать, и пока она стояла там, совершенно неподвижно, а он держал ее за руку, он видел, как ее девичья грудь, теснимая дыханием, поднимается и опускается.

– Ты будешь скучать по мне? – сказал он наконец почти шепотом. – Значит, ты будешь скучать по мне? Я буду скучать по тебе… о, как я буду скучать по тебе!

– Да, я буду скучать по тебе, – прошептала она.

Она стояла рядом с ним. Ее платье и рука касались его, и он трепетал. Ему хотелось сказать что-нибудь из того, что так распирало его грудь, но слова свинцом повисли на губах, а сердце билось так сильно, что он едва мог дышать. Она не убрала свою руку из его ладони, пока стояла там.

Затем внезапно послышались чьи-то шаги, и она отдернула руку. Это была мадам Паркер.

– Джек, – сказала она, – я искала тебя повсюду. Что ты здесь делаешь?

И она перевела взгляд с него на Нелли.

– Что делаю? – глупо сказал Джек. – Ничего не делаю.

А Нелли Паркер отошла от окна.

– Полковник Паркер хочет видеть тебя у себя на минутку, – сказала мадам Паркер. – Тебе лучше пойти прямо сейчас.

И если она и подумала о том, что здесь что-то происходило, то ничего об этом не сказала.

В тот вечер у Джека не было возможности снова поговорить с Нелли Паркер до самой последней минуты, когда она ушла спать. Ему показалось, что она избегает даже смотреть на него. Она очень тихо сидела рядом с отцом, слушая, что он говорит, но сама молчала. Она пошла спать раньше других, негритянка-служанка стояла у двери со свечой в руках. Нелли протянула Джеку руку. Ее отец и мать наблюдали за происходящим.

– Спокойной ночи, – сказала она, – и попрощаемся.

Она подняла глаза и долго и пристально посмотрела на него.

Джек держал ее за руку, отчетливо вспоминая, что произошло в тот день.

– И ты не проснешься, чтобы проводить меня утром? – спросил он.

Он все еще держал ее за руку.

– Может быть, я так и сделаю.

– Ты сделаешь, я знаю, что сделаешь.

– Ну, Джек, ты уйдешь раньше, чем мы проснемся, – сказал полковник Паркер. – Вы должны отплыть до семи часов.

А потом она ушла.

Джека разбудил скрежет задвижки, гулкие шаги человека, входящего в его комнату, и скользящий свет свечи, падающий на стены, а затем на его лицо. Это был слуга полковника Паркера, Робин, который пришел с зажженной свечой и кувшином горячей воды.

– Вам пора вставать, мастер Джек, – сказал он, – уже шесть часов.

Даже в момент пробуждения от сна, в который он мгновенно погрузился прошлой ночью, он осознавал нечто важное, маячившее на заднем плане наступающего дня, но не мог в первое мгновение осознать предстоящие события своей жизни. Затем его внезапно осенило, и он соскочил с кровати на холодный пол, в холод темной комнаты. Ему пришло время уезжать.

Робин помог ему, когда он одевался онемевшими пальцами, стуча от холода зубами.

– Лодка полностью загружена и ждет, мастер Джек, – сказал мужчина, – и они готовы отправиться, как только вы позавтракаете и подниметесь на борт.

– Сегодня утром очень холодно, Робин, – сказал Джек.

– Да, сегодня морозное утро, сэр.

Чуть погодя Джек спросил:

– Мисс Нелли уже встала?

– Мисс Нелли! – воскликнул Робин с явным удивлением. – Ну, мастер Джек, она встанет только часа через три.

– Я подумал, может быть, она встанет, чтобы проводить меня, – неловко попытался объяснить Джек.

Он нашел накрытый для него внизу завтрак при свете множества свечей, сел и сразу же принялся за еду, ему прислуживали Робин и негр. Все огромные пространства были холодными и сырыми от утреннего мороза. Пальцы Джека закоченели от холода, дыхание вырывалось облачком в свете свечей. Он ел со все большей уверенностью в том, что Нелли Паркер не проснется, чтобы проводить его. По мере того как в нем росла эта уверенность, ему казалось, что в таком пренебрежении есть что-то необычайно бессердечное. Он никогда бы так с ней не обошелся. И при этой мысли в нем внезапно вспыхнул гнев против нее. Затем с угасающей надеждой ему пришло в голову, что, может быть, она ждет его в библиотеке или гостиной. Он покончил со своим жалким завтраком и пошел туда, через холл, но там не было никого, кроме негра, разжигавшего камин. От разгоравшихся дров большими клубами поднимался дым, часть его уплыла в сторону и теперь едким облаком висела в комнате. Прохладные просторы комнат казались пустыми, лишенными привычной жизни. Пока он стоял, медля, кто-то прошел через холл; это был Робин, он нес пальто.

– Они ждут вас на причале, мастер Джек, – сказал он.

Тогда Джек, с упавшим сердцем, точно понял, что ему больше не суждено ее увидеть.

Робин подал ему пальто, и он сунул руки в рукава, затем вышел из дома и направился на причал. Солнце еще не взошло, и утренний воздух был пропитан леденящим холодом нового дня. Кое-где, где вчерашний мокрый снег еще не весь растаял, он снова превратился в скользкие пластинки, которые хрустели у него под ногами. Он повернулся и посмотрел назад, на дом. Он мог видеть ее комнату, там было темно. Затем он снова повернулся и снова пошел к причалу, дыша с трудом. Подумать только, она не пришла попрощаться с ним перед его отъездом!

Лодка ждала его, и штурман стоял на причале, переступая с ноги на ногу и хлопая себя по бокам. Джек спустился в лодку, и штурман последовал за ним. Матросы оттолкнули лодку ударами весел, а затем начали грести к шхуне, где на вантах все еще висел фонарь, тускло мерцавший в разгоравшемся дневном свете. Затем они оказались на борту.

Джек спустился в каюту, все еще серую от раннего света. Оба его сундука были там, и два его свертка, и он сел среди своих вещей, ошеломленный. Вскоре он снова поднялся на палубу. Они были уже посреди реки. Солнце только что взошло, и красный свет озарил фасад большого дома, теперь отчетливо видневшийся сквозь голые деревья. Джек стоял, держась за леер, глядя на дом, его глаза затуманились, и на мгновение все исчезло из его поля зрения. Она не пришла попрощаться с ним, и это было больнее всего.

Глава L
Возвращение

Джек написал в Мальборо из Джеймстауна, и еще раз из Йорктауна перед самым отплытием – письма, полные тоски по дому. Возможно, самыми несчастливыми часами в его жизни были те один или два, когда с полуюта огромного корабля он видел, как утесы Йорктауна остаются все дальше и дальше за кормой, в то время как один за другим большие квадратные паруса высоко над головой расправлялись навстречу быстрому холодному ветру, который с гудением уносился на восток, гоня перед собой волны с белыми шапками. Он не чувствовал ветреного великолепия утра, он был так переполнен тяжестью своей меланхолии, что не мог устоять на месте ни минуты, а постоянно шагал взад и вперед, взад и вперед по палубе, его душа была переполнена этой глубокой, томительной тоской по дому. Несколько пассажиров – две дамы, молодая и пожилая, и с полдюжины джентльменов – тоже стояли, глядя на берег, который оставался позади, и все же Джеку казалось, что, несмотря на такое общество, он был более одинок, чем когда-либо за всю свою предыдущую жизнь.

Совсем другие чувства охватили его, когда шесть недель спустя он стоял со своими попутчиками (которые успели стать его близкими друзьями) и наблюдал, как далекие скалы Англии поднимаются из океана всё выше и выше! Время – всего шесть недель – оказывается, может излечить и от тоски по очагу и от любовных переживаний молодое и здоровое сердце.

Последовавшая за этим неделя была полна такой непрекращающейся суеты и перемен, что ни один из ее дней по-настоящему не запомнился и не стал важным в его жизни. Темза, путешествие из Грейвзенда, Лондон, многообразие его жителей, домов и улиц; долгое путешествие на север в дилижансе – все это были просто разрозненные фрагменты событий без какой-либо связной последовательности. И вот, наконец, он оказался в Грэмптоне.

Это было прекрасное и величественное старинное место, с атмосферой роскоши, какой он никогда раньше не знал, – большой кирпичный дом времен короля Иакова, с длинными флигелями и увитыми плющом фронтонами, с залами и проходами, с широкими уступами лужаек, с садами и густым парком.

В первый момент своего прибытия он почувствовал себя необычайно одиноким, стоя в огромном, обшитом деревянными панелями зале и разглядывая картины на стенах, доспехи, оленьи рога, высокую, крепкую резную мебель. Все это было намного больше и величественнее, чем он ожидал, и он чувствовал себя совершенно не на своем месте и чужаком во всем этом. Затем дядя поспешил ему навстречу и оказал ему очень добрый и сердечный прием в Грэмптоне.

Он прожил в Англии больше месяца, прежде чем получил известие из Вирджинии. Затем пришла большая пачка писем, все вместе: толстое, объемистое письмо от полковника Паркера, одно от мадам Паркер, одно от лейтенанта Мейнарда и очень длинное письмо от Нелли Паркер.

Он долго держал это последнее письмо в руках, прежде чем открыть его, осознавая, насколько острота той далекой сладостной страсти притупилась даже за это короткое время. Он чувствовал что-то вроде стыда за то, что так получилось, не зная, что так бывает всегда.

Да, нескоро можно привыкнуть к этому странному износу времени, который стирает острые, четкие контуры страсти, превращая их в тусклые, размытые очертания просто воспоминаний; иногда мы седеем, прежде чем осознаем, что это должно быть так, и даже тогда удивляемся, почему это так.

Затем он вскрыл ее письмо и прочитал его.

«За последние две недели у нас было много гостей,– говорилось в письме,– была тетя Полли с восточного берега залива, которая привезла с собой моих трех кузин. А потом приехал дядя Джеймс с другим моим кузеном, мальчиком тринадцати лет, сильно избалованным, который говорит за столом и высказывает свое мнение моему отцу, который, как ты знаешь, не выносит ничьего мнения, кроме своего собственного, не говоря уже о тринадцатилетнем мальчике. Но мои кузины – дорогие, милые девочки, которых я не видела почти четыре года»,– и так далее, и тому подобное.– «„Лайм“ тоже вернулся с Ямайки, и поэтому мистер Мейнард был здесь и привел с собой двух молодых джентльменов, курсантов. Вы их очень хорошо знаете, потому что это мастер Деллиплейс и мастер Монк. Так что было очень весело. Что ж, я тоже веселюсь и действительно получаю удовольствие, но на самом деле думаю чаще, чем решаюсь сказать тебе, о ком-то очень далеком в Англии».

И тут Джек ощутил сильную тоску по автору этих невинных, непоследовательных слов. Казалось, даже в ошибках тут и там ощущалась трогательная нежность.

Далее в письме говорилось:

«Действительно, мне было искренне жаль, что я не проснулась, чтобы увидеть, как ты уезжаешь, потому что так я и собиралась сделать, и потому сказала тебе, что проснусь. И действительно, я могла бы дать Хлое затрещину за то, что она не разбудила меня, потому что она обещала. Но она не проснулась сама, так как же она могла разбудить меня? Я довольно долго не просыпалась после того, как корабль ушел, а когда я проснулась, корабль был далеко внизу по реке у излучины. Увы! Я могла выплакать все глаза. Ты веришь? Что ж, я действительно плакала, и немало, потому что мне было так жаль, что ты уехал, что я могла бы плакать целую неделю».

Ближе к концу письма она написала:

«Я чуть не забыла сказать тебе, что мой бедный дядя Ричард, как сообщают, умер. Он был на Ямайке, и мистер Мейнард говорит, что он был застрелен, но как, он не мог рассказать. Итак, теперь Насест будет продан, и вполне вероятно, что папа его купит. Вчера он сказал маме: „Как было бы здорово, если бы Джек мог купить Насест и вернуться к нам снова“, потому что это действительно прекрасная плантация. О, я бы тоже хотела, чтобы ты мог купить Насест».

После того, как Джек закончил читать письмо, он долго сидел, задумавшись. Вернется ли он когда-нибудь снова в Вирджинию? Он почувствовал внезапную тоску по этому месту – по его теплоте и дикой природе, его сосновым лесам и широким просторам его внутренних вод – и, пока это чувство было сильно в нем, он сел и написал ей.

«Здесь все очень красиво,– писал он,– большой величественный дом с широким парком деревьев, с лужайкой, с террасами и каменными ступенями, и большим садом, с узорным газоном, с самшитовыми кустами и живыми изгородями, подстриженными в форме павлинов, круглых шаров и всякого другого».

Далее следовало описание на страницу или около того.

«Мой дядя так добр, как только можно, только – скажу тебе по секрету – иногда он выпьет слишком много вина за обедом, а потом бывает сердит. Что ж, он милый, хороший, добросердечный человек и мне почти как отец. Моя тетя Дайана тоже добра ко мне, и мои двоюродные сестры – дорогие, хорошие, милые девочки – делают все, что в их силах, чтобы я был счастлив. И все же я всегда думаю о Вирджинии, и больше всего, когда я думаю об этом, я думаю о той, кто стояла со мной у окна в последний день, когда я был там, и хотел бы быть там, чтобы увидеть ее снова. Да, иногда я бы отдал все, что у меня есть в мире, если бы только мог вернуться снова».

Ему было очень приятно писать это, и когда он писал, его сердце снова горело и трепетало.

«Действительно, я искал тебя в то утро, когда уезжал,– писал он,– потому что надеялся снова попрощаться с тобой, когда рядом не будет никого, кто мог бы услышать мои слова. Но ты не пришла, и я уехал такой грустный, с разбитым сердцем, что чуть не расплакался. Мне было так грустно, что я бы отдал весь мир, чтобы вернуться снова».

И продолжил:

«Мой дядя хочет, чтобы я поступил в Кембриджский колледж, и поэтому я целый день занимаюсь с домашним учителем. Но мне кажется, что я медленно и тупо учусь, за исключением латыни и греческого, которым мой бедный отец научил меня, когда я был мальчиком, и которые я знаю почти так же хорошо, как сам мой учитель. Возможно, некоторые вещи лучше, чем он. Но все же, если бы я мог, я бы не пошел в Кембриджский колледж, а снова вернулся бы в Вирджинию. Но что я могу сделать? Осталось четыре года до того, когда я достигну совершеннолетия и вступлю в свои права, и тогда я смогу приезжать и уезжать, когда мне заблагорассудится. Ты веришь, что мне будет приятно вернуться прямо в Вирджинию?»

Он посидел немного, размышляя, а затем написал:

«Как ты думаешь, кого я недавно видел? Израэля Хэндса, который вернулся в Англию. Он узнал, где я живу, и пришел сюда просить милостыню. Сначала я не узнал его, потому что у него выросла большая длинная борода. Он хромает, колено, по его словам, совсем не гнется, как твердая кость, он может его согнуть совсем чуть-чуть, что он мне и показал. Он совсем обеднел и нуждается. Мой дядя чрезвычайно заинтересовался им и пригласил к себе в кабинет, чтобы поговорить с ним, после того как он что-нибудь съест и выпьет пива в буфетной. Я дал ему немного денег, и он ушел довольный. Слуга моего дяди сказал, что в ту ночь он пил в деревне, и поэтому, я полагаю, потратил все деньги, которые я ему дал, бедняга».

Затем, подумав о другом, он написал:

«Думаю, что я ничего не рассказывал тебе о моем кузене Эдварде. Он сын моего дяди и служит в гвардии – большой, высокий, красивый джентльмен, который был здесь некоторое время назад и был очень добр ко мне; только он всегда дразнил меня, называя своим кузеном-пиратом, и просил меня показать ему мое „прощение“, прежде чем он признает меня родней. Но, конечно, ты понимаешь, что все это в шутку».

Джеку было двадцать лет, когда умер его дядя Езекия. Старик оставил огромное состояние в размере более тридцати тысяч фунтов стерлингов, часть которого была вложена в большой участок земли в Вирджинии. На следующий год Джек оставил колледж, а еще через год, следующим летом, отправился в Америку, чтобы осмотреть свою собственность и провести надлежащую оценку. Полковник Паркер, который был активным доверенным лицом при покупке земли, пригласил его приехать прямо в Мальборо, и Джек с радостью принял приглашение.

Было удивительно еще раз увидеть наяву эти старые знакомые места, словно шагнуть назад из живого настоящего в туманный далекий фрагмент прекрасного прошлого. Та же самая шхуна встретила его в Джеймстауне – как все на ней было знакомо! Ему казалось, что он помнит каждый завиток орнамента в маленькой каюте.

Ранним утром они проходили мимо старого Насеста. Дом выделялся четкими, чистыми линиями в ярком свете, и Джек стоял на палубе, пристально вглядываясь в него.

Как все это было полно воспоминаний! И все же это место очень сильно изменилось. Крыша была недавно отремонтирована, дом покрашен, а старые конюшни заменены новыми хозяйственными постройками. Однако резкие очертания старого дома и две высокие трубы были точно такими, какими он их помнил.

Обернувшись, он смог разглядеть дома в Баллокс-Лендинге на другом берегу реки; и, глядя на далекое скопление деревянных хижин, он почти заново пережил обстоятельства той ночи, когда сбежал от своего хозяина.

Было уже за полдень, когда кирпичные трубы Мальборо показались вдалеке за широкой, светлой рекой над деревьями, и было, может быть, два или три часа, когда он сошел на берег у хорошо знакомого причала.

Поднимаясь с причала по знакомой тропинке, он увидел, что на лужайке перед домом собралась довольно большая компания. И каким узнаваемым все это было – в точности таким, каким он помнил, только теперь, когда он стал старше, большой дом, казалось, уменьшился в размерах и стал более обшарпанным и нескладным, чем он его помнил. Компания на лужайке повернулась к нему, когда он подошел. Они, очевидно, не заметили приближения шхуны. Он сразу увидел полковника Паркера и мадам Паркер, но Нелли Паркер он увидел, только когда она отделилась от группы при его приближении. Она очень мало изменилась, за исключением того, что ее стройная девичья фигура округлилась, приобретя бóльшую женственность. Джек смотрел прямо на нее, но заметил, что Гарри Оливер тоже был там.

– Папа!.. Мама! – закричала она. – Это Джек!

А потом она побежала ему навстречу, протянула руки и схватила его за обе ладони. Затем, в одно мгновение, раздался общий шум голосов и приближающихся людей. Полковник Паркер снова и снова пожимал руку Джека, а мадам Паркер чуть не плакала, подставляя ему для поцелуя не руку, а щеку.

– Я надеюсь, что мистер Баллистер помнит меня, – сказал Гарри Оливер.

– Да, действительно, – сказал Джек, – я вряд ли забыл бы вас, – и он пожал протянутую руку.

В краткий миг рукопожатия он увидел, что внешность Оливера ничуть не улучшилась. Его лицо казалось белым, одутловатым, как будто от разгульного образа жизни, и в одежде была заметна некоторая небрежность, которой Джек не помнил. В его памяти возник образ Гарри Оливера как безупречного джентльмена, и он задался вопросом, произошла ли перемена, которую он сейчас наблюдал, в другом человеке или в нем самом.

Эта ночь была переполнена ощущением необычайного счастья – один из тех моментов щедрости судьбы, которые остаются в памяти навсегда яркими. Комната, которую ему отвели, была той самой, которая принадлежала ему до того, как он уехал в Англию, и когда он лежал там в теплой, мягкой темноте, без сна, прислушиваясь к бесчисленным звукам ночи, которые проникали через открытое окно, когда он думал об Элеоноре Паркер и о том, что теперь он снова с ней, чтобы видеть ее и быть рядом с ней в течение месяца, казалось, все вокруг дышало совершенной радостью и умиротворением.

Тот месяц был самым счастливым за всю его жизнь, потому что именно тогда Нелли Паркер обещала стать его женой. Ощущение счастья слилось с прекрасной погодой ранней осени, и кузнечики вовсю стрекотали, и в отрадных воспоминаниях о тех четырех блаженных неделях песня маленьких зеленых существ всегда присутствовала в памяти: о чудесных вечерах, когда он и она сидели перед домом, прислушиваясь к скрипучим песням, доносившимся из черных зарослей листвы, о других временах, когда он лежал без сна в своей комнате, не засыпая из-за мыслей о ней, когда его сердце было переполнено счастьем, и те же самые скрипучие песни непрерывно звучали здесь и там – громче и дальше. После этого всегда, когда он слышал, как кузнечики поют по ночам, в его сердце эхом отдавалось ощущение счастья. Ибо так, год за годом, по мере смены времен года, такие маленькие события в прекрасном мире природы Отца Небесного возвращают душе эхо какой-то части пропетого Божественного гимна – радости, нежной печали, свершившегося блаженства, пережитого горя, которое осталось в прошлом, – звук, прикосновение из прошлого, заставляющее тонко натянутые сердечные струны трепетать и звенеть ответной болью страсти, которую не всегда притупляет возраст, которую не всегда заставляет успокаиваться время.