Текст книги "Приключения Джека Баллистера. Отто Серебряная Рука"

Автор книги: Говард Пайл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 31 страниц)

Глава VII
В Дракенхаузен пустили красного петуха

В Германии появился новый император, прибывший из далекого швейцарского замка. Это был граф Рудольф Габсбургский, добрый, честный человек с простым, добрым, честным лицом. Он принес собой строгое чувство справедливости и права, а также решимость покончить с беззаконием диких немецких баронов, императором которых он стал.

Однажды двое незнакомцев галопом пронеслись по извилистой тропинке к воротам Драконова Дома. Раздался тонкий и ясный звук рожка, и через пропасть на дороге между двумя незнакомцами и привратником, появившимся у маленького окошка, начались переговоры. Затем к барону послали гонца, и вскоре он широкими шагами пересек открытый двор и направился к воротам, чтобы переговорить с незнакомцами.

Они принесли с собой сложенный пергамент с большой красной печатью, свисавшей с него, как сгусток крови; это было послание от императора с приказом барону явиться к императорскому двору, чтобы ответить на некоторые обвинения, выдвинутые против него, и дать обязательства по поддержанию мира в империи.

Одного за другим баронов, которые вели свои частные войны или грабили горожан по пути из города в город и на которых была подана жалоба, вызывали в императорский суд, где их заставляли пообещать поддерживать мир и присягнуть на верность новому порядку. Тем, кто пришел добровольно, позволяли вернуться домой после того, как они обещали обеспечить безопасность; тех же, кто пришел не по своей воле, либо заковали в цепи, либо выдворили из их крепостей огнем и мечом, а сами крепости сожгли.

Пришла очередь барона Конрада быть вызванным в императорский суд, поскольку на него подал жалобу его старый враг из Труц-Дракена – барон Генрих – племянник старого барона Фридриха, который был убит, стоя на коленях в пыли на дороге позади гор Кайзера.

Никто в Дракенхаузене не умел читать, кроме мастера Рудольфа, управителя, который был подслеповат, и маленького Отто. Итак, мальчик читал своему отцу вызов, а мрачный барон сидел молча, подперев подбородок сжатым кулаком, его брови были сдвинуты, он хмурился, глядя на бледное лицо сына, сидевшего за грубым дубовым столом с разложенным перед ним большим пергаментом.

Должен ли он ответить на вызов или пренебречь им, как поступил бы при прежних императорах? Барон Конрад не знал, что делать; гордость говорила одно, а политика – другое. Император был человеком с железной волей, и барон Конрад знал, что случалось с теми, кто отказывался подчиняться его приказам. Поэтому он, в конце концов, решил, что отправится ко двору в сопровождении достойного эскорта.

Взяв с собой почти сотню вооруженных людей, барон Конрад направился ко двору по императорскому вызову. В замке осталось лишь восемь воинов охранять огромную каменную крепость и маленького простодушного мальчика.

Это была роковая ошибка.

Прошло три дня с тех пор, как барон покинул замок, и вот наступила третья ночь. Луна висела в середине неба, белая, полная, потому что едва перевалило за полночь.

Высокие обрывистые берега каменистой дороги отбрасывали густую черную тень в овраг внизу, и по этой извилистой чернильной линии, пересекавшей белые, залитые лунным светом скалы, группа примерно из тридцати человек медленно и незаметно подкрадывалась все ближе и ближе к замку Дракенхаузен. Во главе их шел высокий, стройный рыцарь, облаченный в легкую кольчугу, его голова была защищена только стальным шлемом, или бацинетом.

Они ползли вдоль тени, тишина лишь изредка нарушалась слабым звоном доспехов, ибо большинство из тех, кто следовал за вооруженным рыцарем, носили кожаные куртки; только у одного-двух были стальные нагрудные пластины.

Так, наконец, они добрались до рва, зиявшего под дорогой, и там остановились, потому что достигли того места, к которому направлялись. Это был барон Генрих из Труц-Дракена, который в ночной тишине явился в Драконов Дом, и его визит не предвещал ничего хорошего тем, кто находился внутри.

Барон Конрад не знал, что делать

Барон и двое-трое его людей разговаривали вполголоса, время от времени поглядывая на отвесную стену, поднимающуюся над ними.

– Вон то место, господин барон, – сказал один из тех, кто стоял рядом с ним. – Я рассматривал каждый фут стены по ночам всю прошлую неделю. Если мы не войдем таким образом, мы вообще не войдем. Острый глаз, верная цель и смелый человек – вот все, что нам нужно, и дело будет сделано.

И все снова посмотрели вверх на серую стену, высившуюся в тихом ночном воздухе.

Высоко вверху прилепился к внешней стене и чернел на фоне бледного неба деревянный бартизан, или сторожевая башня. Из стены выступали три огромных балки, на которых она покоилась. Средняя балка выступала дальше остальных на пять или шесть футов, а на конце ее красовалось подобие головы дракона топорной работы.

– Ну, хорошо, – сказал наконец барон, – тогда давайте посмотрим, оправдается ли план и достаточно ли верна цель Ганса Шмидта, чтобы заработать три марки, что я ему обещал. Где сумка?

Один из стоявших рядом протянул барону кожаную сумку, барон открыл ее и вытащил клубок тонкой нити, клубок бечевки, моток прочной веревки и большой сверток, который, покуда его не развернули, напоминал грубую рыболовную сеть. То была веревочная лестница. Пока шла ее подготовка, Ганс Шмидт, коренастый, широкоплечий лучник с низким лбом, натянул свой крепкий лук и, тщательно выбрав три стрелы из тех, что были у него в колчане, воткнул их в землю. Размотав клубок ниток, он свободно уложил нить большими петлями на землю, чтобы она могла легко скользить, ни за что не цепляясь, затем туго обвязал конец нити вокруг одной из стрел. Он приладил стрелу к луку. Зазвенела тетива, и пернатый гонец, насвистывая, полетел со своим поручением на сторожевую башню. Самая первая стрела сделала свое дело.

– Отлично, – глухо сказал Ганс Шмидт, лучник, – три марки мои, господин барон.

Стрела вошла в выступающую балку между вырезанной головой дракона и бартизаном, унося с собой нить, которая теперь свисала сверху, мерцая в лунном свете, как паутина.

Остальное было достаточно легкой задачей. Сначала с помощью нити была натянута на балку и перекинута через нее бечевка, затем за бечевку была натянута веревка, и, наконец, за веревку натянули веревочную лестницу. На фоне безмолвных серых стен она висела тонкой черной линией.

– А теперь, – сказал барон, – кто первым поднимется по веревочной лестнице вон на ту башню, получит пятьдесят марок.

Окружающие заколебались.

– Неужели среди вас нет смельчаков, готовых рискнуть? – сказал барон после паузы.

Плотный молодой парень лет восемнадцати вышел вперед и бросил на землю свою плоскую кожаную шапочку.

– Я пойду, господин барон, – сказал он.

– Хорошо, – сказал Генрих, – пятьдесят марок твои. А теперь слушай, если ты никого не найдешь на сторожевой башне, свистни вот так. Если сторож будет на своем посту, прежде чем подашь сигнал, обеспечь нам безопасность. Когда все будет готово, остальные последуют за тобой. А теперь иди, и удачи тебе.

Молодой человек поплевал на руки и, схватившись за веревки, начал медленно и осторожно подниматься по шаткой, дрожащей лестнице. Те, кто был внизу, держали ее изо всех сил, но, несмотря на это, парень раскачивался взад и вперед, из стороны в сторону, неуклонно поднимаясь вверх. Один раз он остановился по дороге, и те, кто был внизу, видели, как он крепко вцепился в лестницу, как будто у него закружилась голова, но опять начал подниматься, подниматься, и подниматься, словно большой черный паук. Вскоре он вылез из лежащей внизу черной тени на белый лунный свет, и его тень следовала за ним шаг за шагом вверх по серой стене. Наконец он добрался до выступающей балки и там, крепко вцепившись в нее, снова остановился. В следующее мгновение он уже сидел верхом на балке, подобравшись к окну бартизана. Медленно приподнявшись на узкой опоре, он осторожно заглянул внутрь. Наблюдавшие за ним снизу видели, как он плавно отвел руку в сторону, а затем зажал что-то зубами. Это был кинжал. Протянув руку, он ухватился за подоконник и, бесшумно подтянувшись, запрыгнул на него. В следующее мгновение он исчез внутри. Последовало несколько секунд тишины, затем раздался резкий захлебывающийся вскрик. Последовала еще одна пауза, затем сверху раздался тихий короткий свист.

– Кто пойдет следующим? – спросил барон.

Вперед выступил Ганс Шмидт. За ним по шаткой лестнице последовал еще один, затем еще, и еще. Последним поднялся сам барон Генрих, и только веревочная лестница осталась качаться на ветру.

В ту ночь Черный Карл распивал в кладовой кувшин желтого вина со своим старым приятелем, мастером Рудольфом, управителем; они, болтая и сплетничая, засиделись, в то время как остальная часть замка погрузилась в сон. Затем, возможно, слегка нетвердой походкой, Черный Карл отправился домой, в Башню Мельхиора.

Медленно приподнявшись на узкой опоре, он осторожно заглянул внутрь

Он постоял некоторое время в дверном проеме, глядя в бледное небо над собой, на большую, яркую, круглую луну, которая висела, как пузырь, над острыми вершинами крыш, черными, как чернила, на фоне неба. Но вдруг он отскочил от дверной рамы, к которой прислонялся, и, склонив голову набок, замер, затаив дыхание, потому что услышал сдавленный крик со сторожевой башни. Он стоял напряженно, неподвижно, прислушиваясь, но все было тихо, если не считать монотонного капанья воды в одном из закоулков двора и далекого журчания реки. «Наверное, я ошибся», – пробормотал себе под нос Черный Карл.

Но в следующее мгновение тишину снова нарушил слабый пронзительный свист. Что это означало?

За тяжелой дубовой дверью башни находился арбалет Черного Карла, переносной ворот, с помощью которого натягивалась тетива, и мешочек с болтами. Черный Карл снова потянулся в темноту, пошарил, пока его пальцы не нащупали оружие. Вставив ногу в железное стремя на конце ложа, он натянул прочную тетиву на спусковой крюк и осторожно вложил в паз тяжелый, смертоносный болт.

Минута проходила за минутой, и Черный Карл, держа арбалет в руке, молча стоял в резко очерченной черной тени дверного проема, ожидая и наблюдая, неподвижный, как каменная статуя. Минута проходила за минутой. Внезапно в тени арки больших ворот, пересекающих двор, произошло какое-то движение, и в следующее мгновение одетая в кожу фигура бесшумно выскользнула на залитую лунным светом площадку и замерла там, прислушиваясь, склонив голову набок. Черный Карл хорошо понимал, что этот человек не принадлежал замку, и, судя по всему, его действия не сулили ничего хорошего.

Черный Карл не раздумывал ни минуты. В те дни отнять чужую жизнь не считалось делом, заслуживающим долгих размышлений или тревог. Черный Карл мог бы застрелить человека по гораздо меньшему поводу, чем подозрительные действия этого парня. В лунном свете одетая в кожу фигура была прекрасной мишенью для стрелы из арбалета. Черный Карл медленно поднял оружие к плечу и тщательно прицелился. В этот момент незнакомец приложил пальцы к губам и быстро тихонько свистнул. Это был последний свист в его жизни. Раздался резкий звон тетивы, шипение летящей стрелы и глухой стук, когда она попала в цель. Мужчина издал пронзительный крик, покачнулся, а затем рухнул всей тяжестью на стену позади. Как будто в ответ на крик, полдюжины мужчин с шумом выскочили из тени ворот, откуда только что вышел незнакомец, а затем остановились во дворе, неуверенно оглядываясь по сторонам, не зная, с какой стороны раздался удар, повергший их товарища на землю.

Но Черный Карл не дал им времени обнаружить это, не было никакой возможности снова натянуть тетиву на громоздком оружии; он бросил его на землю.

– К оружию! – проревел он громовым голосом, а затем захлопнул дверь Башни Мельхиора и с лязгом и грохотом задвинул большие железные засовы.

В следующее мгновение люди из Труц-Дракена с грохотом забарабанили в дверь, но Черный Карл уже поднимался наверх по винтовой лестнице.

Теперь из ворот высыпали остальные.

– В дом, – проревел барон Генрих.

Затем внезапно в ночи раздался грохочущий, лязгающий звук. Дон! Дон! Это бил тревогу большой сигнальный колокол Башни Мельхиора – Черный Карл был на своем посту.

Маленький барон Отто спал на огромной грубой кровати в своей комнате, ему снился Белый Крест на Холме и брат Иоахим. Вскоре он услышал звон монастырского колокола и решил, что у ворот, должно быть, гости, потому что сквозь сон ему слышались громкие голоса. Тут он понял, что просыпается, и, хотя солнечный монастырский сад постепенно мерк, звон колокола и крики становились все громче. Отто открыл глаза. Пылающие красные отсветы факелов, с которыми перемещались по двору люди, вспыхивали и бежали по стене его комнаты. Воздух наполнили хриплые крики и вопли, внезапно раздался пронзительный женский крик, и сквозь весь этот шум, далеко наверху на Башне Мельхиора, бил и бил тревогу большой колокол.

Отто вскочил с кровати и из окна посмотрел на двор внизу.

– Боже милостивый! Что это за ужас происходит? – он заплакал и сложил ладони вместе.

Из окон здания вырывались клубы дыма, кое-где вспыхивало и мерцало тусклое красноватое свечение. Чужие люди бегали по двору с горящими факелами, в воздухе стоял непрерывный женский визг.

Прямо под окном на камнях лежал лицом вниз полуобнаженный мужчина. Вдруг Отто вскрикнул от страха, потому что, когда он ошеломленно смотрел вниз, на зловещий двор, кто-то в сверкающем нагруднике и стальном шлеме тащил по камням темную, безмолвную фигуру женщины, но была ли она мертва или в обмороке, Отто не мог сказать.

Черный Карл, держа арбалет в руке, молча стоял в тени дверного проема, ожидая и наблюдая

С каждым мгновением пульсирование тусклого красного света из окон здания на другой стороне двора становилась все ярче, а отблески других пылающих зданий, которые Отто не мог видеть из своего окна, превращали черную звездную ночь в зловещий день.

В этот момент дверь комнаты распахнулась, и в комнату ворвалась бедная старая Урсела, обезумевшая от ужаса. Она бросилась на пол и обхватила колени Отто.

– Спаси меня! – закричала она. – Спаси меня!

Как будто бедный слабый ребенок мог ей чем-то помочь.

Коридор осветился факелами, а громкие шаги все приближались.

И сквозь весь этот шум непрерывно доносился звон и грохот большого колокола, возвещавшего тревогу.

В комнате вспыхнул красный свет, и в дверном проеме появилась высокая худая фигура в сверкающей кольчуге. За спиной этого свирепого рыцаря с темным, узким, жестоким лицом, глубоко посаженными глазами, блестевшими в свете факелов, толпились шесть или восемь свирепых, мрачных мужчин, которые, заглядывая в комнату, таращились на бледного мальчишку у окна и старуху, которая вцепилась в его колени и молила о помощи.

– Мы раскололи орех, а вот и ядрышко, – сказал один из них, стоявший позади остальных, и раздался оглушительный хохот.

Но жестокое лицо вооруженного рыцаря не расплылось в улыбке, он вошел в комнату и тяжело положил железную руку на плечо мальчика.

– Это ты молодой барон Отто? – спросил он резким голосом.

– Да, – ответил мальчик, – но не убивай меня.

– Мы раскололи орех, а вот и ядрышко

Рыцарь не ответил ему.

– Принесите веревку, – сказал он, – и уберите старую ведьму.

Ослабить безумную хватку бедной старой Урселы, вцепившейся в своего молодого хозяина, удалось, только когда за дело взялись двое. Затем с хохотом они потащили ее прочь, а она кричала, царапалась и отбивалась кулаками.

Отто заломили руки за спину и скрутили тетивой. Затем, толкая и пихая, вывели из комнаты и потащили по коридору, теперь ярко освещенному пламенем, которое ревело и трещало снаружи. Его повели вниз по крутой лестнице, на которой он трижды спотыкался и падал под взрывы хохота. Наконец они вышли на открытый двор. Зрелище было жуткое, но Отто ничего не видел, его голубые глаза смотрели куда-то вдаль, а губы тихо шевелились в молитве, которой его выучили добрые монахи Санкт-Михаэльсбурга, потому что он думал, что его собираются убить.

По всему двору ревело, трещало и гудело пламя. Четыре или пять фигур лежали тут и там, безмолвные при всем этом блеске и шуме. Жар был таким сильным, что вскоре Отто и его сопровождающие вынуждены были вернуться в укрытие у больших ворот, где в немом ужасе сгрудились пленницы под охраной троих или четверых мужчин из Труц-Дракена.

Среди пленных был только один мужчина, бедный, старый, полуслепой мастер Рудольф, управитель, который, дрожа, скорчился среди женщин. Они подожгли Башню Мельхиора, и теперь внизу полыхал огонь. Из окон наверху черными облаками валил дым, но сквозь пламя и дым все равно раздавался тревожный звон. Все выше и выше поднималось пламя; струйка огня побежала по висевшей высоко в воздухе постройке. На крыше вспыхнуло яркое пламя, но колокол продолжал громко звонить. Вскоре те, кто наблюдал снизу, увидели, как здание покачнулось и просело; облако искр с грохотом взлетело вверх, как будто к самим небесам, и колокол Башни Мельхиора умолк навсегда. Все, видевшие это, ахнули и завопили.

– Вперед! – крикнул барон Генри, и они понеслись через ворота и подъемный мост, оставляя позади Дракенхаузен, пылающий на фоне предрассветных сумерек.

Глава VIII
В доме врага дракона

Высокая, узкая, мрачная комната; никакой мебели, кроме грубой скамьи, голый каменный пол, холодные каменные стены и мрачный сводчатый потолок над головой; длинная, узкая щель окна высоко в стене, сквозь железные прутья Отто видел небольшой клочок голубого неба, а иногда проносящуюся ласточку. Такова была тюрьма маленького барона в Труц-Дракене. Прикрепленные скобами к стене, висели две тяжелые цепи с зияющими оковами на концах. Они были покрыты толстым слоем ржавчины, и красное пятно ржавчины виднелось на стене внизу, где они висели, как застывшие струйки крови. Маленький Отто вздрагивал, когда его взгляд падал на них; неужели они предназначены для меня, думал он.

Ничего не было видно, кроме единственного клочка голубого неба высоко в стене. Ни звука извне не было слышно в этом мрачном каменном каземате, потому как окно было пробито во внешней стене, а земля и ее шумы лежали далеко внизу.

Внезапно вдалеке хлопнула дверь, послышались шаги людей, идущих по коридору. Они остановились перед камерой Отто; он услышал звон ключей, а затем громкий скрежет одного из них, вставленного в замок тяжелой дубовой двери. Лязгнул ржавый засов, дверь открылась, за ней стоял барон Генрих, уже не в доспехах, а в длинном черном плаще, доходившем почти до пола, талию его охватывал широкий кожаный пояс, с которого свисал короткий тяжелый охотничий меч.

С бароном был еще один человек, парень с неприятным лицом, одетый в кожаную куртку, поверх которой была накинута короткая кольчуга.

Они постояли немного, глядя в комнату, а Отто, чье бледное лицо мерцало в полумраке, сидел на краю массивной деревянной скамьи, служившей ему постелью, глядя на них большими голубыми глазами. Затем они вошли и закрыли за собой дверь.

– Знаешь, почему ты здесь? – спросил барон низким, резким голосом.

– Нет, – сказал Отто, – не знаю.

– Правда? – спросил барон. – Тогда я скажу тебе. Три года назад добрый барон Фридрих, мой дядя, стоял на коленях в пыли и молил о пощаде твоего отца и получил вероломный удар, который убил его. Ты знаешь эту историю?

– Да, – сказал Отто, дрожа, – знаю.

– И ты не понимаешь, почему я здесь? – сказал барон.

– Нет, дорогой господин барон, не понимаю, – сказал бедный Отто и заплакал.

Барон постоял минуту или две, мрачно глядя на него, а маленький мальчик сидел, и по его бледному лицу текли слезы.

– Я скажу тебе, – произнес барон наконец, – я дал клятву, что пущу красного петуха в Дракенхаузен, причем дал ее дамам. Я дал клятву, что ни один Вельф, который окажется в моих руках, не сможет нанести такой удар, какой твой отец нанес барону Фридриху, и теперь я выполню и эту клятву. Возьми мальчика, Каспер, и держи его.

Когда человек в кольчуге шагнул к Отто, мальчик вскочил с места, и охватил колени барона.

– О, дорогой господин барон, – воскликнул он, – не причиняйте мне вреда! Я всего лишь ребенок, я никогда не причинял вам вреда! Не причиняйте мне вреда!

– Убери его, – резко сказал барон.

Парень наклонился и, ослабив хватку Отто, несмотря на сопротивление и крики, оттащил мальчишку к скамье, следуя указаниям хозяина.

Барон Генрих и его подручный вышли из камеры, тщательно закрыв за собой дубовую дверь. В конце коридора барон обернулся:

– Пусть мальчишке пришлют лекаря, – сказал он. А потом повернулся и пошел прочь.

Отто лежал на жесткой скамье в своей камере под лохматой медвежьей шкурой. Его лицо было бледнее и тоньше, чем когда-либо, под глазами темнели круги. Он смотрел в сторону двери, потому что снаружи слышался шум, как будто кто-то возился с замком.

С того ужасного дня, когда барон Генрих приходил к нему в камеру, только двое посещали Отто. Одним из них был парень, который в тот раз сопровождал барона, Отто помнил, что его звали Каспер. Он приносил мальчику простую еду: хлеб, мясо и воду. Другим посетителем был лекарь, худощавый маленький человечек с добрым морщинистым лицом и болтливым языком, который, помимо того, что перевязывал раны, останавливал кровотечения, ставил пиявки и пользовал своими простыми лекарствами больных в замке, выполнял обязанности брадобрея барона.

– И ты не понимаешь, почему я здесь?

Барон оставил ключ в замке двери, чтобы эти двое могли входить, когда потребуется, но Отто знал, что сейчас кто-то другой неуверенно орудует ключом, пытаясь повернуть его в ржавом, громоздком замке. Наконец засов отодвинулся, наступила пауза, а затем дверь приоткрылась, и Отто показалось, что он видит, как кто-то заглядывает снаружи. Мало-помалу дверь открылась еще шире, наступила еще одна пауза, а затем в комнату бесшумно прокралась стройная, похожая на эльфа маленькая девочка с прямыми черными волосами и блестящими черными глазами.

Она стояла у двери, приложив палец ко рту, и смотрела на мальчика, лежавшего на скамье, а Отто, со своей стороны, лежал, с удивлением глядя на маленькое сказочное существо.

Видя, что он не сделал никакого знака или движения, девочка подошла немного ближе, а затем, после минутной паузы, осмелела еще чуть, пока, наконец, не остановилась в нескольких шагах от того места, где он лежал.

– Ты барон Отто? – спросила она.

– Да, – ответил Отто.

– Фу! – сказала она. – Вот так так! Я-то думала, что ты большой и высокий парень, а оказалось, ты маленький мальчик, не старше Макса, который пасет гусей. – Затем, после небольшой паузы добавила: – Меня зовут Паулина, а мой отец – барон. Я слышала, как он рассказывал о тебе моей матери, и мне захотелось прийти сюда и самой увидеть тебя. Ты болен?

– Да, – сказал Отто, – болен.

– Это мой отец сделал тебе больно?

– Да, – сказал Отто, и его глаза наполнились слезами.

Маленькая Паулина некоторое время стояла, серьезно глядя на него.

– Мне жаль тебя, Отто, – сказала она наконец. От этой детской ее жалости он вдруг разрыдался.

Это был первый визит девочки, после этого она часто приходила в тюрьму Отто, который начал ждать ее изо дня в день, как единственное светлое пятно в окружающем мраке.

Сидя на краю его постели и глядя ему в лицо широко открытыми глазами, она часами слушала, как он рассказывал ей о своей жизни в далеком монастыре, о чудесных видениях бедного простака брата Иоахима, о книгах доброго настоятеля с их прекрасными картинками и обо всех монашеских историях и преданиях о рыцарях, драконах, героях и императорах древнего Рима, которые брат Эммануил научил его читать на исковерканной монашеской латыни, на которой они были написаны.

Однажды после того, как он закончил говорить, девочка долго сидела молча. Потом глубоко вздохнула.

– И все, что ты рассказываешь мне о священниках в их замке, действительно правда? – спросила она.

– Да, – сказал Отто, – все это правда.

– И они никогда не сражаются с другими священниками?

– Нет, – ответил Отто, – они ничего и не знают о сражениях.

– Подумать только! – сказала она.

А потом замолчала, размышляя о том, как все это удивительно, и о том, что в мире существуют люди, которые ничего не знают о насилии и кровопролитии, ведь за все восемь лет своей жизни она почти не покидала стен замка Труц-Дракен.

В другой раз они заговорили о матери Отто.

– И ты никогда не видел ее, Отто? – спросила девочка.

– Да, – сказал Отто. – Я иногда вижу ее во сне, и ее лицо всегда сияет так ярко, что я знаю, что она ангел; потому что брат Иоахим часто видел прекрасных ангелов и говорил мне, что их лица всегда сияют. Я видел ее в ту ночь, когда твой отец причинил мне такую боль, что я не мог заснуть, и мне казалось, что голова вот-вот расколется на части. Потом она подошла, наклонилась надо мной и поцеловала в лоб, после этого я заснул.

– Но откуда она взялась, Отто? – спросила девочка.

– Из Рая, я думаю, – сказал Отто с той терпеливой серьезностью, которую перенял у монахов и которая казалась удивительной.

– Вот как! – сказала маленькая Паулина, а затем, помолчав, добавила: – Вот почему твоя мать поцеловала тебя, когда у тебя болела голова, – потому что она ангел. А когда я заболела, моя мать велела Гретхен отнести меня в дальнюю часть дома, потому что я плакала и беспокоила ее. Твоя мать когда-нибудь била тебя, Отто?

– Нет, – сказал Отто.

– А моя часто меня бьет, – сказала Паулина.

Однажды маленькая Паулина ворвалась в камеру Отто с целым ворохом новостей.

– Мой отец сказал, что твой отец где-то там, в лесу, за замком, потому что Фриц, свинопас, прошлой ночью заметил костер в лесу и незаметно подкрался к нему. Там он увидел барона Конрада и шестерых его людей, они ели убитого и зажаренного кабана. Может быть, – сказала она, присаживаясь на край лежанки Отто, – может быть, мой отец убьет твоего отца, его принесут сюда и положат в черный гроб, а кругом будут гореть яркие свечи, как было с моим дядей Фридрихом, когда его убили.

– Боже упаси! – сказал Отто и некоторое время лежал, сложив руки. – Ты любишь меня, Паулина? – чуть погодя спросил он.

– Да, – ответила Паулина, – потому что ты хороший мальчик, хотя мой отец говорит, что у тебя не все в порядке с мозгами.

– Может быть, так оно и есть, – просто сказал Отто, – мне часто говорили это и раньше. Но ты бы не хотела, чтобы я умер, Паулина, правда?

– Нет, – сказала Полина, – не хотела бы, потому что тогда ты не смог бы больше рассказывать мне сказки; мне говорили, что дядя Фридрих не может говорить, потому что умер.

– Послушай, Паулина, – сказал Отто, – если я не выберусь отсюда, я наверняка умру. С каждым днем мне становится все хуже, и лекарь не может мне помочь.

Тут он не выдержал и, уткнувшись лицом в свою постель, расплакался, а Паулина сидела и серьезно смотрела на него.

– Почему ты плачешь, Отто? – спросила она через некоторое время.

– Потому что, – сказал он, – я болен и хочу, чтобы мой отец пришел и забрал меня отсюда.

– Но почему ты хочешь уйти? – спросила Паулина. – Если твой отец заберет тебя, ты больше не сможешь рассказывать мне свои истории.

– Нет, смогу, – сказал Отто, – потому что, когда я вырасту и стану мужчиной, я вернусь и женюсь на тебе, и когда ты станешь моей женой, я смогу рассказать тебе все истории, которые знаю. Дорогая Паулина, не можешь ли ты сказать моему отцу, где я, чтобы он мог прийти сюда и забрать меня, пока я еще жив?

– Может быть, и смогу, – сказала Паулина, помолчав, – потому что иногда я хожу с Максом навестить его мать, которая нянчила меня, когда я была маленькой. Она жена Фрица, свинопаса, и она велит ему рассказать об этом твоему отцу; потому как она сделает все, о чем я ее попрошу, а Фриц сделает все, что она велит.

– И ради меня ты скажешь ему, Паулина? – спросил Отто.

– Но, знаешь, Отто, – сказала маленькая девочка, – если я скажу ему, ты, правда, пообещаешь приехать и жениться на мне, когда вырастешь?

– Да, – ответил Отто очень серьезно, – обещаю.

– Тогда я передам твоему отцу, где ты, – сказала она.

– Но ты сумеешь сделать так, чтобы барон Генрих не узнал об этом, Паулина?

– Да, – сказала она, – потому что, если бы мои родители узнали, что я это сделала, меня бы побили, и может быть, отправили бы меня в постель одну в темноте.