Текст книги "Приключения Джека Баллистера. Отто Серебряная Рука"

Автор книги: Говард Пайл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 31 страниц)

Глава V
Как Отто жил в Санкт-Михаэльсбурге

Итак, бедный, лишенный матери малыш жил среди старых монахов в Белом Кресте на Холме, быстро рос и расцветал, ему уже исполнилось одиннадцать или двенадцать лет; это был стройный, светловолосый мальчик со странными, спокойными, серьезными манерами.

– Бедное дитя! – как-то сказал остальным старый брат Бенедикт. – Бедное дитя! Беды, сопутствовавшие его рождению, должно быть, разбили его разум, как стеклянную чашу. Знаете, что он сказал мне сегодня? «Дорогой брат Бенедикт, – сказал он, – ты сбриваешь волосы на макушке, чтобы дорогой Бог мог лучше видеть твои мысли, да?» Только представьте себе! – и добрый старик затрясся от беззвучного смеха.

Когда подобные разговоры доходили до доброго отца-настоятеля, он тихо улыбался про себя. «Может быть, – говорил он, – мудрость маленьких детей оказывается выше, чем наш тяжеловесный ум».

По крайней мере, Отто не отставал в учебе, и брат Эммануэль, который давал ему уроки, не раз говорил, что, если разум мальчика и был поврежден в других отношениях, то для латыни оказался вполне хорош.

Отто в присущей ему простой манере был кроток со всеми и послушен. Но среди братьев Санкт-Михаэльсбурга был один, кого он любил больше всех остальных, брата Иоахима, бедного слабоумного парня лет двадцати пяти – тридцати. Когда Иоахим был совсем маленьким, он выпал из рук няни и повредил голову, а когда вырос и стал подростком, выяснилось, что из-за этого падения его рассудок помутился. Семья не знала, что с ним делать, и потому отправила его в монастырь Санкт-Михаэльсбург, где он жил простой, неразумной жизнью из милости, словно ручное безобидное животное.

Когда Отто был еще маленьким ребенком, его отдали на попечение брата Иоахима. С тех пор и до того времени, пока Отто не стал достаточно взрослым, чтобы заботиться о себе, бедный брат Иоахим никогда не оставлял своего подопечного ни днем, ни ночью. Часто добрый отец настоятель, приходя в сад, где он любил размышлять, гуляя в одиночестве, находил простодушного брата, сидящего в тени грушевого дерева, рядом с пчелиными ульями, укачивающего маленького ребенка на руках, поющего ему непонятные песни, лишенные всякого смысла, и смотрящего вдаль в голубое, пустое небо странными бледными глазами.

Хотя по мере того, как Отто рос, уроки и задания отдаляли его от брата Иоахима, связь между ними, казалось, не только не ослабевала, но крепла. В те часы, которые Отто был предоставлен самому себе, они почти не расставались. Внизу, в винограднике, где монахи собирали виноград, в саду или в полях, их всегда видели вместе, либо бродившими рука об руку, либо сидящими в каком-нибудь тенистом уголке.

Но больше всего они любили лежать на высокой деревянной колокольне; огромное устье колокола зияло над ними, ветхие поперечные балки мерцали далеко вверху под тусклыми тенями крыши, где жила большая коричневая сова, которая, не пугаясь их присутствия, смотрела на них своими круглыми серьезными глазами. Под ними простирались белые стены сада, за ними – виноградник, а еще дальше виднелась далекая сверкающая река, которая, казалось Отто, вела в страну чудес. Там они вдвоем часами лежали на полу колокольни, разговаривая о самых странных вещах.

– Я снова видел дорогого Архангела Гавриила вчера утром, – сказал брат Иоахим.

– Да! – серьезно вторил Отто. – И где это было?

– Это было в саду, на старой яблоне. Я шел туда, и мои мысли бегали по траве, как мыши. Я услышал чудесное пение, оно напоминало жужжание большой пчелы, и при этом было слаще меда. Я посмотрел на дерево и увидел там две искры. Сначала я решил, что это две звезды, упавшие с небес; но как ты думаешь, дитя мое, что это было?

– Не знаю, – сказал Отто, затаив дыхание.

– Это были глаза ангела, – сказал брат Иоахим и как-то странно улыбнулся, глядя в голубое небо. – Я посмотрел на две искорки и почувствовал себя счастливым, как бывает весной, когда холода прошли, и светит теплое солнце, и кукушка снова поет. Затем, мало-помалу, я увидел лицо, которому принадлежали эти глаза. Сначала оно светилось белым и было тонким, словно луна при дневном свете; но становилось все ярче и ярче, пока на него не стало больно смотреть, как будто это было само благословенное солнце. Рука Архангела Гавриила была белой, как серебро, и в ней он держал зеленую ветку с цветами, похожими на те, что растут на терновом кусте. Что касается его одежды, то она была вся из одного куска, и тоньше, чем одеяние отца-настоятеля, и сияла, как солнечный свет на чистом снегу. Так что из всего этого я понял, что это благословенный Архангел Гавриил.

Бедный брат Иоахим никогда не оставлял своего подопечного ни днем, ни ночью

«Что говорят об этом дереве, брат Иоахим?» – спросил он.

«Говорят, что оно умирает, мой господин Архангел, – ответил я, – и что садовник принесет острый топор и срубит его».

«А что ты скажешь об этом, брат Иоахим?» – спросил он.

«Я тоже говорю, да оно умирает», – сказал я.

При этом он улыбался до тех пор, пока его лицо не засияло так ярко, что мне пришлось закрыть глаза.

«Я начинаю верить, брат Иоахим, что ты так глуп, как и говорят люди, – сказал он. – Смотри, я тебе покажу».

И я снова открыл глаза.

Архангел Гавриил коснулся мертвых ветвей цветущей веткой, которую он держал в руке, и мертвое дерево все покрылось зелеными листьями, прекрасными цветами и прекрасными яблоками, желтыми, как золото. Каждое из них пахнет слаще, чем цветущий сад, и вкуснее белого хлеба и меда.

«Это души яблок, – сказал добрый Архангел, – и они никогда не завянут и не засохнут».

«Тогда я скажу садовнику, чтобы он не срубал дерево», – сказал я.

«Нет, нет, – сказал дорогой Гавриил, – не делай этого, потому что, если дерево не срубят здесь, на Земле, его никогда не посадят в Раю».

– Это были глаза ангела

Здесь брат Иоахим прервал свой рассказ и запел одну из своих безумных песен, глядя бледными глазами куда-то далеко, в никуда.

– Но скажи мне, брат Иоахим, – тихо спросил Отто, – что еще сказал тебе добрый Архангел?

Брат Иоахим резко оборвал песню и стал смотреть то вправо, то влево, то вверх, то вниз, словно собираясь с мыслями.

–Да,– отозвался он,– он сказал мне еще кое-что. Шшш! Если бы я только мог собраться с мыслями. А, вот что: «Ничто из того, что жило,– сказал он,– никогда не умрет, и ничто из того, что умерло, никогда не будет жить».

Отто глубоко вздохнул.

– Как бы мне хотелось когда-нибудь увидеть прекрасного Архангела Гавриила, – сказал он, но брат Иоахим снова запел и, казалось, не услышал слов мальчика.

После брата Иоахима самым близким мальчику был добрый аббат Отто, хотя он никогда не видел глазами своей души чудесных вещей, таких, какие видел брат Иоахим, и не мог рассказывать о них, он знал, как доставить маленькому Отто удовольствие, которое не мог дать никто другой.

Старый аббат был большим любителем книг, он держал под замком замечательные и красивые тома, переплетенные в свиную кожу и металл, с обложками, инкрустированными слоновой костью или усыпанными драгоценными камнями. Но внутри, под этими обложками, какими бы прекрасными они ни были, таилось настоящее чудо книги, как душа в теле, ибо там, на кремовом пергаменте, среди черных букв и буквиц были прекрасные рисунки, выписанные яркими красками – красными, синими и золотыми. Святые и Ангелы, Пресвятая Дева с золотым нимбом на голове, добрый святой Иосиф, три волхва, простые пастухи, стоявшие на коленях в полях, в то время как сияющие ангелы взывали к бедным крестьянам с голубого неба. Но прекраснее всего была картина с младенцем Христом, лежащим в яслях, на которого смотрели кроткими глазами коровы.

Иногда старый настоятель отпирал окованный железом сундук, в котором были спрятаны эти сокровища, и, осторожно и с любовью смахнув с них несколько пылинок, клал их на стол у эркерного окна перед своим маленьким тезкой, позволяя мальчику переворачивать страницы по своему усмотрению.

Маленький Отто всегда искал одну и ту же картинку: младенец Христос в яслях с Девой, Святым Иосифом, пастухами и коровами. И пока он, затаив дыхание, рассматривал изображение, старый аббат сидел и смотрел на него со слабой, печальной улыбкой, мелькавшей на его тонких губах и бледном узком лице.

Это была приятная, мирная жизнь, но вот ей пришел конец. Отто было почти двенадцать лет.

Однажды в солнечный ясный день около полудня, маленький Отто услышал, как внизу во дворе зазвонил колокольчик привратника: дон! дон! Наставником мальчика был назначен брат Эммануил, и как раз в это время Отто заканчивал свои уроки в келье доброго монаха. Однако при звуке колокольчика он навострил уши и прислушался, потому как в этом отдаленном месте посетители были редки. Интересно, кто бы это мог быть. Пока мысли его блуждали далеко, занятия продолжались.

–Postera Phoeba lustrabat lampade terras,– продолжал брат Эммануил, неумолимо проводя ороговевшим ногтем по строчкам,– humentemque Aurora polo dimoverat umbram[2]2
  «Вот, лишь только первый луч восходящего солнца / С неба блеснул и Аврора рассеяла влажные тени». Вергилий «Энеида», пер. И.Г. Шершеневича.


[Закрыть], – урок затягивался.

В этот момент снаружи, в каменном коридоре, послышались шаги обутых в сандалии ног, и в дверь к брату Эммануилу легонько постучали. Это был брат Игнатий, он сообщил, что настоятель пожелал, чтобы маленький Отто пришел в трапезную.

Когда они пересекали двор, Отто увидел группу вооруженных людей в кольчугах, одни сидели на конях, другие стояли у луки седла. «Вот молодой барон», – услышал он хриплый голос одного из них, и все повернулись и уставились на него.

В трапезной рядом со старым добрым настоятелем стоял незнакомец, и кто-то из братьев приносил еду и вино и ставил на стол, чтобы он подкрепился. Это был огромный, высокий, широкоплечий мужчина, рядом с которым настоятель казался тоньше и слабее, чем когда-либо.

Незнакомец был облачен в сверкающий доспех из пластин и колец, поверх которого был наброшен свободный плащ из серой шерстяной материи, доходивший до колен и стянутый на талии широким кожаным поясом с ножнами. В руках он держал огромный шлем, который только что снял с головы. Его лицо было обветренным и грубым, а на губах и подбородке покрыто жесткой щетиной, когда-то рыжей, а теперь словно присыпанной инеем.

Брат Игнатий пригласил Отто войти и закрыл за ним дверь. Мальчик медленно шел по длинной комнате, глядя на незнакомца удивленными голубыми глазами.

Маленький Отто всегда искал одну и ту же картинку

– Ты знаешь, кто я, Отто? – спросил рыцарь в доспехах низким хриплым голосом.

– Мне кажется, вы мой отец, – ответил Отто.

– Да, ты прав, – сказал барон Конрад, – и я рад, что эти монахи-молочники не позволили тебе забыть ни обо мне, ни о том, кто ты сам.

– И тебе приятно будет узнать, – сказал аббат Отто, – что здесь никто не сбивает молоко, кроме брата Фрица, мы в Санкт-Михаэльсбурге делаем вино, а не масло.

Барон Конрад разразился громким смехом, но печальное и задумчивое лицо аббата не озарилось и тенью ответной улыбки.

– Конрад, – сказал он, обращаясь к собеседнику, – позволь, я еще раз попробую убедить тебя не забирать отсюда ребенка, его жизнь никогда не станет твоей жизнью, потому что он не приспособлен для этого. Я думал… – сказал он после минутной паузы, – …думал, что ты намеревался поручить заботу о нем – этом сироте – Вселенской Матери-Церкви.

– Да? Ты и вправду так думал? – удивился барон. – Ты думал, что я собираюсь отдать этого мальчика, последнего из Вельфов, в руки Церкви? Что же тогда стало бы с нашим именем и славой нашего рода, если бы все закончилось для него монастырем? Нет, дом Вельфов – это Дракенхаузен, и там последний представитель рода будет жить так, как жили до него его предки, отстаивая свои права силой и мощью своей правой руки.

Настоятель повернулся и посмотрел на мальчика, который, пока они разговаривали, переводил изумленный взгляд с одного на другого, широко раскрыв глаза.

– И ты думаешь, Конрад, – мягко, терпеливо продолжал старик, – что это бедное дитя сможет отстаивать свои права силой своей правой руки?

Барон проследил за взглядом аббата и ничего не сказал.

В последовавшие несколько секунд тишины маленький Отто простодушно задавался вопросом, что предвещал весь этот разговор. Зачем его отец приехал сюда, в Санкт-Михаэльсбург, внеся в сумеречную тишину монастыря блеск и звон своих сияющих доспехов? Почему он говорил о сбивании масла, когда весь мир знает, что монахи Санкт-Михаэльсбурга делают вино?

Глубокий голос барона Конрада прервал недолгую паузу.

– Если вы превратили мальчика в молочницу, – выпалил он, – я благодарю Небо, что еще есть время сделать из него мужчину.

Аббат вздохнул.

– Ребенок твой, Конрад, – сказал он, – да будет воля благословенных святых. Возможно, если он поселится в Дракенхаузене, он сможет сделать вас лучше, вместо того, чтобы вы сделали его хуже.

В этот момент маленький Отто прозрел, он понял, что означали все эти разговоры, почему его отец пришел сюда. Ему предстояло покинуть счастливую, солнечную тишину монастыря Белого Креста и отправиться в тот огромный мир, на который он так часто смотрел с высокой, продуваемой ветрами колокольни на крутом склоне холма.

Глава VI
Как Отто жил в драконовом доме

Ворота монастыря были широко распахнуты, мир лежал за ними, и все было готово к отъезду. Барон Конрад и его воины уже вдели ноги в стремена, молочно-белая лошадь, которую привели для Отто, ждала его рядом с большим конем его отца.

– Прощай, Отто, – сказал старый добрый аббат, наклонился и поцеловал мальчика в щеку.

– Прощайте, – просто и спокойно ответил Отто, и сердце старика сжалось от того, что ребенок, казалось, так мало горевал при прощании.

– Прощай, Отто, – сказали монахи, стоявшие вокруг, – прощай, прощай.

Тут бедный брат Иоахим вышел вперед, посмотрел в лицо мальчику, сидевшему на лошади, и взял его за руку.

– Мы еще встретимся, – сказал он со своей странной, отсутствующей улыбкой, – но, может быть, это будет в Раю, и там, может быть, нам позволят лечь на колокольне Отца и посмотреть вниз на ангелов во дворе внизу.

– Да, – ответил Отто и тоже улыбнулся.

– Вперед, – крикнул барон низким голосом, и со стуком копыт и звоном доспехов они тронулись в путь, а большие деревянные ворота закрылись за ними.

Они спустились по крутой извилистой тропинке и оказались за пределами монастыря, в огромном мире, на который Отто и брат Иоахим так часто смотрели с деревянной колокольни Белого Креста на Холме.

– Тебя учили ездить верхом священники в Михаэльсбурге? – спросил барон, когда они выехали на ровную дорогу.

– Нет, – ответил Отто, – у нас не было верховых лошадей, а только такие, чтобы возить урожай с дальних виноградников во время сбора.

– Фу, – сказал барон, – я думал, в жилах аббата осталось достаточно крови прежних дней, чтобы научить тебя тому, что подобает знать рыцарю. Ты не боишься?

– Нет, – ответил Отто с улыбкой, – не боюсь.

– Ну, хоть в этом ты проявляешь себя как Вельф, – мрачно сказал барон.

Но, возможно, Отто и Конрад понимали под страхом совершенно разные вещи.

К тому времени, как они достигли конца своего путешествия, уже смеркалось. По крутой каменистой тропинке они поднялись к подъемному мосту и огромным зияющим воротам Дракенхаузена, стены, башни и зубчатые стены которого выглядели темнее и неприступнее, чем когда-либо в серых сумерках наступающей ночи. Маленький Отто поднял большие, удивленные, полные благоговейного страха глаза на свой мрачный новый дом.

В следующее мгновение они с грохотом пронеслись по подъемному мосту, перекинутому через узкую черную пропасть между дорогой и стеной, миновали гулкую арку больших ворот и оказались в сером сумраке мощеного внутреннего двора.

Отто увидел множество лиц собравшихся, чтобы посмотреть на маленького барона; суровые, грубые лица, покрытые морщинами и обветренные. Они очень отличались от добрых лиц монахов, среди которых он жил, и ему показалось странным, что здесь не было никого, кого он должен был знать.

Когда он поднимался по крутым каменным ступеням к дверям замка барона, навстречу ему выбежала старая Урсела. Она обхватила его иссохшими руками и крепко прижала к себе.

– Дитя мое! – воскликнула она, а затем разрыдалась, как будто сердце ее вот-вот разорвется.

«Значит, кто-то здесь знает меня», – подумал мальчик.

Новый дом показался Отто удивительным и чудесным: доспехи, трофеи, флаги, длинные галереи с множеством комнат, большой зал внизу со сводчатой крышей и огромным камином из резного камня, и все эти странные люди с их жизнью и мыслями, так отличающимися от того, к чему он привык.

И это было чудесно – исследовать разные удивительные места в темном старом замке; места, где, как казалось Отто, раньше никто никогда не бывал.

Однажды он прошел по длинному темному коридору под большим залом, толкнул узкую, окованную железом дубовую дверь и оказался в незнакомом царстве: серый свет, проникавший через высокие узкие окна, падал на ряд безмолвных, неподвижных фигур, высеченных в камне, рыцарей и дам в странных доспехах и одеждах; каждый лежал на своем каменном ложе, сжав руки, и смотрел неподвижными каменными глазами в мрачную сводчатую арку над собой. Там, в холодном, безмолвном ряду, покоились все Вельфы, умершие с тех пор, как был построен древний замок.

– Мы еще встретимся

Это Отто пробрался в часовню, давно вышедшую из употребления, если не считать того, что она служила местом захоронения представителей рода.

В другой раз он забрался на чердак под высокой остроконечной крышей, где лежали бесчисленные забытые вещи, покрытые тусклой пылью минувших лет. Там стая голубей устроила себе насест и, когда он толкнул дверь, шумно выпорхнула на солнечный свет. Здесь он рылся в рассыпающихся в прах вещах прошлого, пока – о, радость из радостей! – в древнем дубовом сундуке не нашел множество изъеденных червями книг, которые в былые времена принадлежали какому-то старому капеллану замка. Это были не те драгоценные, красивые тома, какие показывал ему отец-настоятель, но все равно в них были причудливо нарисованные изображения благословенных святых и ангелов.

Еще как-то, войдя во двор, Отто обнаружил, что дверь Башни Мельхиора приглашающе открыта, потому что старая Хильда, жена Черного Карла, спустилась вниз по своим делам.

И тут Отто, не раздумывая, побежал по шатким деревянным ступенькам, потому что он часто смотрел на это странное здание, висящее высоко в воздухе, и задавался вопросом, на что оно похоже. Круг за кругом, Отто взбирался все выше и выше, пока у него не закружилась голова. Наконец он добрался до площадки и, свесившись с нее, увидел далеко-далеко внизу каменную мостовую, освещенную слабым мерцанием света, проникавшего через арочный дверной проем. Отто крепко вцепился в деревянные перила, он и не думал, что забрался так высоко.

На другой стороне лестничной площадки в толстых каменных стенах башни было окно, он выглянул и сразу же отпрянул, задохнувшись, потому что смотрел сквозь внешнюю стену, и далеко внизу, в головокружительной глубине, видел твердые серые скалы, где черные кабаны, казавшиеся издалека не больше муравьев, питались отбросами, выброшенными за стены замка. Верхушки деревьев походили на волнующееся зеленое море, видны были грубые соломенные крыши крестьянских хижин, вокруг которых копошились маленькие дети, похожие на крошечные пятнышки.

Затем Отто повернулся и сполз вниз по лестнице, испуганный высотой, на которую залез.

В дверях он встретил матушку Хильду.

– Боже! – воскликнула она, отшатнувшись и перекрестившись, а затем, разглядев мальчика, одарила его такой любезной и приятной улыбкой, какую только могло изобразить ее неприветливое лицо с маленькими глубоко посаженными глазками.

Старая Урсела была мальчику ближе, чем кто-либо другой в замке, за исключением отца. Для Отто было вновь обретенным удовольствием, сидеть рядом с ней и внимать причудливым историям, совершенно непохожим на монашеские рассказы, которые он слышал и читал в монастыре.

Но однажды она рассказала ему историю совсем другого рода, которая открыла ему глаза на то, о чем он никогда раньше не думал.

Мягкий солнечный свет падал через окно на старую Урселу, она сидела в тепле с прялкой в руках, а Отто лежал у ее ног на медвежьей шкуре, молча размышляя над странной историей о храбром рыцаре и огненном драконе, которую она только что рассказала. Внезапно Урсела нарушила молчание.

– Малыш, – сказала она, – ты удивительно похож на свою дорогую маму; ты когда-нибудь слышал, как она умерла?

– Нет, – сказал Отто, – расскажи мне, Урсела, как это было.

– Странно, – сказала старуха, – что никто не рассказал тебе об этом раньше.

А затем, на свой лад, она рассказала ему историю о том, как его отец отправился в поход, несмотря на то, что мать Отто умоляла его остаться дома, как он был тяжело ранен и как бедная дама умерла от страха и горя.

Отто слушал, и глаза его становились все шире и шире, но вовсе не от удивления; он больше не лежал на медвежьей шкуре, а сидел, сжав руки. Минуту или две после того, как старуха закончила свой рассказ, он сидел, молча глядя на нее. Затем он воскликнул резким голосом:

– Урсела, то, что ты рассказала мне, правда? Неужели мой отец собирался отнять у горожан их добро?

Старая Урсела рассмеялась.

– Да, – сказала она, – он делал это, и не один раз. Ах, теперь эти дни прошли. – И она глубоко вздохнула. – Тогда мы жили в достатке, и в кладовых у нас были и шелка, и постельное белье, и бархат, и мы могли покупать хорошие вина и жить в достатке. Теперь мы носим грубую шерсть и живем, как придется, а иногда этого совсем немного, а из питья у нас нет ничего лучше кислого пива. Во всем этом одно утешение, что наш добрый барон рассчитался с людьми из Труц-Дракена не только за это, но и за все, что они сделали с самого начала.

Отто лежал у ее ног на медвежьей шкуре

Дальше она рассказала Отто, как барон Конрад выполнил обещание отомстить, которое он дал аббату Отто, как он наблюдал день за днем, пока однажды не поймал людей из Труц-Дракена во главе с бароном Фридрихом в узком ущелье позади гор Кайзера; о жестокой битве, которая там шла; о том, как Родербурги в конце концов бежали, оставив раненого барона Фридриха позади; о том, как он преклонил колени перед бароном Конрадом, прося о пощаде, и о том, как барон Конрад ответил: «Да, ты получишь ту милость, какой заслуживаешь», – и с этими словами поднял свой большой двуручный меч и одним ударом уложил своего коленопреклоненного врага.

Бедный Отто и представить себе не мог, что существует такая жестокость и злоба. Он слушал рассказ старухи с раскрытым от ужаса ртом, а когда она, причмокнув губами, рассказала ему, как его отец собственноручно убил своего врага, он вскрикнул и вскочил на ноги. В этот момент дверь в другом конце комнаты с шумом распахнулась, и вошел сам барон Конрад. Отто повернул голову и, увидев, кто это, снова вскрикнул дрожащим голосом, подбежал к отцу и схватил его за руку.

– О, отец! – воскликнул он. – О, отец! Это правда, что ты собственной рукой убил человека?

– Да, – мрачно сказал барон, – это правда, и я думаю, что убил не одного, а многих. Но что из этого, Отто? Ты должен избавиться от глупых представлений, которым тебя научили старые монахи. Здесь, в этом мире, все иначе, чем в Санкт-Михаэльсбурге; здесь человек должен либо убивать, либо быть убитым.

Но бедный маленький Отто, спрятав лицо в отцовском одеянии, плакал так, словно его сердце разрывалось.

– О, отец! – повторял он снова и снова, – не может быть… не может быть, чтобы ты, ты ведь так добр ко мне, убил человека своими собственными руками. – Потом он сказал: – Я хочу снова вернуться в монастырь. Мне страшно здесь, в огромном мире, возможно, кто-нибудь убьет меня, потому что я всего лишь слабый маленький мальчик и не смогу спасти свою собственную жизнь, если у меня решат отнять ее.

Барон Конрад все это время, сдвинув свои кустистые брови, смотрел на Отто сверху вниз. Один раз он протянул руку, словно хотел погладить мальчика по волосам, но снова отдернул ее.

Он повернулся к старухе и сердито сказал.

– Урсела, ты не должна больше рассказывать ребенку подобные истории, он еще совсем не разбирается в таких вещах. Рассказывай свои сказки, которые он любит слушать, и предоставь мне учить его тому, что подобает истинному рыцарю и Вельфу.

В тот вечер отец и сын сидели вместе у ревущего огня в большом зале.

– Скажи мне, Отто, – спросил барон, – ты ненавидишь меня за то, что я сделал то, о чем рассказала тебе Урсела?

Отто некоторое время смотрел отцу в лицо.

– Не знаю, – сказал он наконец странным тихим голосом, – но мне кажется, что я не ненавижу тебя за это.

Барон сдвинул густые брови, под которыми сверкали глаза, и вдруг разразился громким смехом, хлопая себя обветренной ладонью по бедру.