Текст книги "Приключения Джека Баллистера. Отто Серебряная Рука"

Автор книги: Говард Пайл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 31 страниц)

Глава XI
Как был спасен Отто

Маленький Отто лежал на жесткой скамье в своей камере, ворочаясь в беспокойном лихорадочном сне; вдруг он ощутил на себе тяжелую руку, и голос прошептал ему на ухо:

– Барон, барон Отто, проснись, очнись, я пришел помочь тебе. Я Одноглазый Ганс.

Отто мгновенно проснулся и приподнялся на локте.

– Одноглазый Ганс, – выдохнул он. – Одноглазый Ганс… кто такой Одноглазый Ганс?

– Верно, – сказал тот, – ты не знаешь меня. Я доверенный слуга твоего отца и единственный, кроме его родственников, кто остался с ним в трудный час. Да, все покинули его, кроме меня, поэтому я пришел, чтобы помочь тебе выбраться из этого мерзкого логова.

– О, дорогой добрый Ганс! Если бы только ты мог! – воскликнул Отто. – Если бы только ты мог забрать меня отсюда. Увы, дорогой Ганс! Я устал и смертельно болен. – И бедный Отто расплакался.

– Да, да, – хрипло сказал Ганс, – это неподходящее место для ребенка. Можешь ли ты подняться, мой маленький хозяин? Ты сумеешь взобраться по веревке с узлами?

– Нет, – сказал Отто, – я никогда больше не смогу лазить! Смотри, Ганс. – И он сбросил с себя медвежью шкуру.

– Я ничего не вижу, – сказал верный слуга, – слишком темно.

– Тогда дотронься, – сказал Отто. – Вот здесь.

Ганс потянулся к этой бедной сжавшейся фигурке, чуть белевшей в темноте. Внезапно он отпрянул, рыча, как разъяренный волк.

– О, подлые кровавые твари! – вскричал он. – И они сделали это с тобой, с маленьким ребенком?!

– Да, – сказал Отто, – это сделал барон Генрих. – И снова заплакал.

– Ну-ну, – грубовато сказал Ганс, – не плачь больше. Ты уйдешь отсюда, даже если не сможешь подняться; я помогу тебе. Твой отец уже ждет здесь, под окном, и ты скоро будешь с ним. Ну-ну, перестань.

С этими словами Ганс снял кожаную куртку. Вокруг его тела виток за витком была намотана толстая пеньковая веревка с узлами через короткие промежутки. Он начал разматывать веревку, а когда закончил, то стал таким же худым, как прежде. Затем он вытащил из мешочка, висевшего у него на боку, моток шнура и свинцовое грузило с отверстием, – и то, и другое он принес с собой, чтобы использовать их сейчас. Он вдел конец шнура в отверстие, завязал, а затем, крутанув грузило над головой, швырнул его в высокое окно. Дважды оно возвращалось и падало на пол, но в третий раз вылетело между железными прутьями, унося с собой шнур. Ганс держал моток в руке и постепенно ослаблял шнур, когда тяжесть несла его вниз, к земле. Внезапно шнур перестал тянуться. Ганс дернул его и встряхнул, но он больше не двигался.

– Моли Небо, дитя мое, – сказал он, – чтобы груз достиг земли, ведь если этого не произойдет, мы, несомненно, погибнем.

– Я молюсь, – сказал Отто и склонил голову.

Затем, словно в ответ на его молитву, шнур дернулся.

– Смотри-ка, – сказал Ганс, – тебя услышали наверху, на Небесах.

Быстро и ловко он привязал шнур к концу веревки с узлами; затем дернул за веревку. В следующее мгновение те, кто был внизу, подтянули веревку к окну и спустили вниз. Отто лежал и смотрел, как веревка движется к окну и выползает в ночь, словно огромная змея, а Одноглазый Ганс держал другой конец, чтобы ее не вытянуло слишком далеко. Наконец «змея» остановилась.

– Хорошо, – пробормотал Ганс, как бы про себя. – Веревка достаточно длинная.

Он подождал несколько минут, а затем, потянув за веревку и поняв, что ее держат внизу, поплевал на руки и начал медленно подниматься к окну наверху.

Обхватив рукой железные прутья решетки, он сунул руку в сумку, висевшую у него на боку, и, вытащив напильник, принялся за работу, прокладывая путь через то, что теперь стояло между Отто и свободой.

Это была ужасно медленная работа, и Отто казалось, что Ганс никогда ее не закончит, пока, лежа на жесткой скамье, он наблюдал за склонившейся фигурой, черной на фоне неба. Время от времени напильник скрежетал, распиливая твердое железо, и тогда Ганс на мгновение замирал, но только, чтобы приняться за работу так же усердно, как раньше. Три или четыре раза он проверял результаты, но решетка все еще держалась. Наконец он уперся в нее плечом, и когда Отто посмотрел, то увидел, что прутья согнулись. Внезапно раздался резкий треск, и кусок решетки вылетел в ночь.

Ганс надежно обвязал веревку вокруг обрубка толстого железного прута, а затем снова соскользнул в комнату.

– Мой маленький господин, – сказал он, – как ты думаешь, если я возьму тебя на руки, ты сумеешь уцепиться за мою шею и держаться?

– Да, – ответил Отто, – думаю, что смогу.

– Тогда пойдем, – сказал Ганс.

С этими словами он наклонился и, осторожно подняв Отто с его грубой постели, затянул вокруг них обоих широкий кожаный ремень, крепко и надежно застегнув его.

– Тебе не больно? – спросил он.

– Не очень, – еле слышно прошептал Отто.

Затем Ганс поплевал на руки и начал медленно карабкаться по веревке.

Они добрались до края окна и на мгновение остановились, и Отто обнял за шею верного Ганса.

– Теперь ты готов? – спросил Ганс.

– Да, – ответил Отто.

– Тогда смелее, – сказал Ганс, повернулся и перекинул ногу через подоконник.

В следующее мгновение они повисли в воздухе.

Отто посмотрел вниз и ахнул.

– Матерь Небесная, благослови нас, – прошептал он, а затем закрыл глаза, чувствуя слабость и головокружение при виде ужасной глубины внизу. Ганс не произнес ни слова, а, стиснув зубы и обхватив ногами веревку, начал медленно спускаться, перебирая руками. Он спускался все ниже и ниже, а Отто, с закрытыми глазами, с головой на плече Ганса, думал, что спуск никогда не кончится. Ниже, ниже. Внезапно Отто почувствовал, как Ганс глубоко вздохнул, раздался легкий толчок, и мальчик открыл глаза; Ганс стоял на земле.

В следующее мгновение они повисли в воздухе

Из тени, падавшей от стены, возникла фигура, закутанная в черный плащ, и взяла Отто на руки. Это был барон Конрад.

– Мой сын… мое дитя! – воскликнул он дрожащим голосом, и это было все.

Отто прижался щекой к щеке отца и заплакал.

Внезапно барон издал резкий, яростный крик.

– Боже милостивый! – воскликнул он. – Что они с тобой сделали?

Но бедный маленький Отто не мог ответить.

– О! – сдавленно выдохнул барон. – Дитя мое! Мое маленькое дитя! – Тут он не выдержал, все его тело затряслось от яростных, сухих рыданий; ибо люди в те времена не стремились скрыть свое горе, как они делают это сейчас, но были яростны и сильны в выражении и горя, и всего остального.

– Не обращай внимания, дорогой отец, – прошептал Отто, – мне было не так уж больно, – и он прижался губами к щеке отца.

У маленького Отто была отрублена кисть.

Глава XII
За жизнью во весь опор

Но Отто еще не был спасен, еще не все опасности миновали. Внезапно резкий звон колокола нарушил тишину звездной ночи над их головами, и, подняв лица и посмотрев вверх, они увидели огни, мигающие то в одном, то в другом окне. Вскоре послышался хриплый голос, кричавший что-то, чего они издалека не могли разобрать.

Одноглазый Ганс хлопнул себя рукой по бедру.

– Вот что получается, – сказал он, – когда у тебя доброе сердце. Я одолел и связал дозорного, и заставил его сказать, где находится наш молодой барон. У меня было на уме вонзить в него нож после того, как он все мне рассказал, но потом, вспомнив, как юному барону ненавистна мысль о кровопролитии, я сказал себе: «Нет, Ганс, сохрани злодею жизнь». Видите, к чему приводит милосердие; этот парень каким-то образом освободился от своих уз и натравил на нас весь замок, это осиное гнездо.

– Нам надо бежать, – сказал барон, – потому что теперь, в это черное время, все покинули меня, осталось только шестеро верных людей.

В его голосе звучала горечь. Затем, наклонившись, он поднял Отто на руки и, осторожно неся его, начал быстро спускаться по каменистому склону к ровной дороге, проходившей под холмом. За ним последовали остальные. Ганс все еще был бос и перепачкан сажей. На небольшом расстоянии от дороги, в тени деревьев, стояли в ожидании семь лошадей. Барон вскочил на своего огромного черного скакуна, усадив маленького Отто в седло перед собой.

– Вперед! – крикнул барон Конрад, и они с топотом выехали на дорогу. Затем он сказал низким голосом: – В Санкт-Михаэльсбург.

Лошадей повернули на запад и поскакали сквозь черные тени леса, оставив позади Труц-Дракен.

Но сквозь стук лошадиных копыт доносился звон сигнального колокола, и, оглянувшись через плечо, Ганс увидел свет факелов, мерцавших там и сям у внешних стен перед большим барбаканом.

В замке Труц-Дракен царили суета и суматоха: мигающие факелы освещали тускло-серые стены; лошади ржали и били копытами, а люди перекликались друг с другом. Вскоре по коридору широкими шагами прошел барон Генрих, облаченный в легкие доспехи, которые он поспешно надел, разбуженный известием о побеге пленника. Внизу, во дворе, стоял его конь, и, не дожидаясь помощи, он вскочил в седло. Затем они все поскакали по крутой тропинке, звеня доспехами, звеня мечами и подкованными железом копытами, выбивающими искры из камней. Во главе отряда ехал барон Генрих; его треугольный щит висел на плече, а в руке он держал длинное, тяжелое, стальное копье с трепетавшим у острия вымпелом.

На дороге у подножия склона они остановились, так как не могли понять, в каком направлении скрылись беглецы. С полдюжины слуг соскочили с лошадей и принялись метаться, словно гончие, ищущие потерянный след, и посреди этой суматохи барон Генрих сидел неподвижно, как скала.

Внезапно из леса за дорогой донесся крик; слуги нашли место, где были привязаны лошади. Было легко проследить путь, по которому барон Конрад и его спутники вернулись на большую дорогу, но там снова нужно было решать, в каком направлении двинулись беглецы. Прямая, как стрела, дорога тянулась с запада на восток, – куда же они бежали?

Барон Генрих подозвал к себе Николаса Штайна, и они некоторое время беседовали вполголоса. В конце концов Штайн направил коня и, выбирая по одному, разделил отряд на две группы. Одну группу возглавил барон, а другую – Николас Штайн. «Вперед!» – раздался крик, и две группы всадников с топотом понеслись в противоположных направлениях.

Барон Генрих из Труц-Дракена во главе своих людей направился на запад.

Раннее весеннее солнце бросало туманные желтые лучи на верхушки лесных деревьев, где маленькие птички прославляли майское утро. Но барон Генрих и его спутники не думали о красоте мирного дня и не слышали звуков песен многочисленных птиц, с топотом несясь по дороге и оставляя за собой медленно оседавшее клубившееся облако пыли.

По мере того как солнце поднималось все выше, становилось теплее, туман начал рассеиваться, пока, наконец, не разошелся, как белый занавес, и перед преследующими всадниками оказалась гора, по которой круто поднималась дорога.

– Вон они, – внезапно раздался голос за спиной барона Генриха из Труц-Дракена, и при этом крике все посмотрели вверх.

Далеко на склоне горы клубилось облако пыли, в котором, подобно звездам, сверкали на солнце блестящие полированные доспехи.

Барон Генрих не сказал ни слова, но его губы скривились в мрачной улыбке.

Когда завесы тумана растаяли, Одноглазый Ганс оглянулся и посмотрел вниз, в поросшую деревьями долину.

– Вон они едут, – сказал он. – Они пустились во весь опор, чтобы быстрее догнать нас, а наши лошади устали от всех поездок, которые мы проделали за последние пять дней. Как далеко отсюда, господин барон, до Михаэльсбурга?

– Около десяти лиг, – мрачно ответил барон.

Ганс сложил губы, словно собираясь свистнуть, но барон этого не заметил, потому что смотрел прямо перед собой с каменным лицом. Те, кто следовал за ним, смотрели друг на друга, и у каждого была одна и та же мысль – сколько времени пройдет, прежде чем их догонят?

Когда это произойдет, каждого из них ждет смерть.

Они достигли гребня горы и помчались, потому что спуск в долину был гладким и ровным. Они ехали в мертвой тишине. Время от времени спутники барона оглядывались через плечо. Они обогнали преследователей на милю, когда головы в шлемах показались над гребнем горы, но что толку в миле, если между ними ровная дорога и свежие лошади против усталых?

Сколько времени пройдет, прежде чем их догонят?

Отряд скакал все дальше. Солнце поднималось все выше, становилось все жарче. Не было времени отдохнуть и напоить тяжело дышавших лошадей. Только однажды, когда они пересекали небольшой ручей, бедные животные наклонили головы и сделали несколько глотков прохладной воды, а Одноглазый Ганс смыл часть сажи с рук и лица. Они продолжали путь. Барон Конрад ни разу не повернул головы, пристально глядя прямо перед собой, он все так же ехал вперед по бесконечной дороге, а светлая головка и бледное лицо бедного Отто покоились на его закованном в сталь плече, а до Санкт-Михаэльсбурга еще оставалось восемь лиг.

Перед ними лежал небольшой холм, и поднявшись на него, все, кроме барона, как по команде, повернули головы и посмотрели назад. Затем не одно сердце замерло, потому что сквозь листву деревьев внизу они заметили блеск доспехов своих преследователей – не более чем в миле от них. В следующее мгновение они перевалили через гребень, и там, внизу, текла широкая сверкающая река, а еще ближе ее приток, через который был перекинут грубый, узкий, трехарочный каменный мост в том месте, где глубокую, медленно текущую воду пересекала дорога.

Усталые лошади тащились вниз по склону до самого моста.

– Стой! – внезапно крикнул барон и натянул поводья.

Его спутники в замешательстве остановились. Что он хочет сделать? Барон повернулся к Гансу, и его голубые глаза сверкнули, как сталь.

– Ганс, – сказал он низким голосом, – ты служил мне долго и верно, выполнишь ли ты в этот последний раз мою просьбу?

– Да, – был краткий ответ.

– Поклянись в этом, – сказал барон.

– Клянусь, – сказал Ганс и осенил сердце крестным знамением.

– Хорошо, – сурово сказал барон. – Тогда возьми мальчика и вместе с остальными скачи как можно быстрее в Санкт-Михаэльсбург. Отдай ребенка на попечение аббата Отто. Расскажи ему, как я присягнул на верность императору, и что я этим приобрел – мой замок сожжен, мои люди убиты, а этот бедный, наивный ребенок, мой единственный сын, изувечен моим врагом.

– А вы, господин барон? – спросил Ганс.

– Я останусь здесь, – спокойно сказал барон, – и буду сдерживать тех, кто преследует меня, до тех пор, пока Бог даст мне на это сил.

Ропот протеста поднялся среди спутников барона, двое из которых были его близкими родственниками. Но Конрад из Дракенхаузена яростно повернулся к ним.

– Неужели, – сказал он, – я так низко пал из-за своих несчастий, что даже вы осмеливаетесь поднять свой голос против меня? Клянусь добрым Небом, я начну с того, что убью первого человека, который осмелится ослушаться моего приказа.

Затем он отвернулся от них.

– Вот, Ганс, – сказал он, – возьми мальчика и помни, старый мошенник, о своей клятве.

Барон в последний раз прижал Отто к груди.

– Дитя мое, – прошептал он, – постарайся не ненавидеть своего отца, когда будешь вспоминать о нем, даже если он был жесток и кровожаден, как тебе известно.

Но маленький Отто, измученный своими страданиями и слабостью, не осознавал, что происходит, он видел события, как в лихорадочном сне.

– Прощай, Отто, – сказал барон, но губы Отто лишь слабо шевельнулись в ответ. Отец поцеловал его в обе щеки. – Давай, Ганс, – поспешно сказал он, – увези его отсюда. – И он снял руки Отто со своей шеи.

Ганс посадил Отто в седло впереди себя.

– О, мой дорогой господин барон… – произнес он, внезапно замолчал и повернул нелепо подергивающееся лицо в сторону.

– Иди, – резко сказал барон, – не теряй времени на женские слезы.

– Прощай, Конрад! Прощай! – сказали два его родственника и, подъехав, поцеловали его в щеку, затем повернулись и ускакали вслед за Гансом, а барон Конрад остался один на один к лицу со своим смертельным врагом.

Глава XIII
Как барон Конрад удерживал мост

Когда последний из его отряда пронесся по извилистой дороге и скрылся из виду, барон Конрад встряхнулся, словно отгоняя одолевавшие его мысли. Затем он медленно выехал на середину моста, где развернул коня так, чтобы встретиться лицом к лицу с приближающимися врагами. Он опустил забрало шлема и закрепил его, а затем проверил, что меч и кинжал свободно висят в ножнах и при необходимости их легко выхватить.

Преследователи неслись вниз по крутой тропинке с холма. Спустившись к мосту, они натянули поводья, потому что путь им преградила неподвижная закованная в сталь фигура на огромном боевом коне, тело которого было покрыто потом и пятнами пены, а широкие, красные ноздри тяжело раздувались.

Одна сторона моста была ограждена невысоким каменным барьером, а другая не была ничем защищена от глубокой, медленно текущей воды внизу. Это было опасное место для нападения на отчаявшегося человека, облаченного в непробиваемые доспехи.

– Вперед! – крикнул барон Генрих, но ни один человек не шевельнулся в ответ, а закованная в доспехи фигура неподвижно и прямо сидела на тяжело дышащей лошади.

– Как, – воскликнул барон Генрих, – вы боитесь одного человека? Тогда следуйте за мной! – и он пришпорил коня, направляясь к мосту.

Но по-прежнему никто не двинулся с места, и хозяин Труц-Дракена снова осадил своего коня. Он развернул коня, обвел взглядом бесстрастные лица своих спутников, и в его глазах под решеткой забрала начал разгораться гнев.

Барон Конрад расхохотался.

– Что же, – воскликнул он, – вы все боитесь одного человека? Неужели среди вас нет никого, кто осмелился бы выйти вперед и сразиться со мной? Я знаю, барон Генрих, ты не побоялся отрубить руку маленькому ребенку. Неужели тебе не хватает мужества встретиться лицом к лицу с его отцом?

Барон Генрих заскрежетал зубами от ярости, оглядывая лица своих воинов. Его взгляд задержался на одном из них.

– О! Карл Шпиглер, – крикнул он, – у тебя арбалет, пристрели-ка этого пса! Нет, – поправил он себя, – доспехи защитят его; пристрели коня, на котором он сидит.

Барон Конрад услышал его слова.

– Ты трусливый негодяй! – закричал он. – Стой, не стреляй в доброго коня. Я спешусь и буду сражаться с вами.

После чего он соскочил с лошади и, повернув голову животного, хлопнул его по боку. Конь сначала побежал рысью, затем пошел к дальнему концу моста, там остановился и стал щипать траву, росшую рядом с дорогой.

– Ну! – яростно воскликнул барон Генрих. – Теперь-то он вам не страшен, собаки! Ату его! Вперед!

Путь им преградила неподвижная закованная в сталь фигура на огромном боевом коне

Всадники медленно пришпорили своих лошадей, подъехали на мост и направились к человеку, который, крепко сжимая огромный двуручный меч, одиноко стоял там, преграждая проход.

Барон Конрад взмахнул мечом над головой, на лезвии дважды сверкнуло солнце. Не дожидаясь нападения, когда первый из приближающихся всадников оказался в нескольких футах от него, он с криком бросился вперед. Парень ударил его копьем, и барон, пошатываясь, отступил на несколько футов, но тут же пришел в себя и снова атаковал. Огромный меч со свистом сверкнул в воздухе и опустился, ближайший всадник выронил копье и с диким воплем схватился обеими руками за вздыбленную гриву. Меч снова просвистел в воздухе, и на этот раз на нем было кровавое пятно. Он снова опустился, и, издав еще один пронзительный крик, человек растянулся под ногами своего коня. В следующее мгновение все были рядом с бароном Конрадом, каждый стремился сразить его, затоптать конем или ударить копьем. Было слишком тесно, чтобы взмахнуть мечом, но, держа рукоять обеими руками, барон Конрад действовал им, как копьем, нанося удары коням или людям. Атакующим, которые толпились на узкой проезжей части моста, приходилось не только защищаться от разящих ударов меча, но и не дать своим раненым лошадям (которые, обезумев от страха, вставали на дыбы) упасть вместе с ними в реку.

– Назад! Назад! – раздался крик.

И те, кто был ближе всех к Конраду, натянули поводья своих коней.

– Вперед! – взревел барон Генрих, но, несмотря на его команду и даже удары, которые он наносил, отступавшие, обороняясь и крича, теснили тех, кто был сзади.

На мосту снова никого не осталось, кроме неподвижно лежавших трех тел, и того, кто в потускневших, покрытых пятнами доспехах прислонился, тяжело дыша, к ограде моста.

Барон Генрих неистовствовал. Скрежеща зубами, он отъехал немного назад, затем, развернувшись, с копьем наперевес, пришпорил коня и ринулся на своего одиноко стоящего врага.

Увидев, что противник стремительно надвигается, Конрад взмахнул мечом и отскочил в сторону. Копье пролетело рядом. Конрад ударил по летящему копью, и железное острие вылетело из древка и со звоном упало на камни моста.

Барон Генрих поднял коня на дыбы, затем медленно направил его назад, не сводя глаз со своего врага и все еще держа в руке деревянный обрубок копья. На конце моста он отшвырнул древко.

– Другое копье! – хрипло крикнул он.

Ему протянули копье, он схватил его дрожащей от ярости рукой. Отъехав на небольшое расстояние, барон повернул коня; затем, вонзив стальные шпоры в его дрожащие бока, снова обрушился на противника. Еще раз ужасный меч сверкнул в воздухе, но на этот раз удар пришелся мимо копья, не причинив вреда. В следующее мгновение, рывком поднятый на дыбы, конь изо всех сил ударил копытами барона Конрада.

Его отбросило назад, и твердые железные подковы обрушились на распростертое тело, когда лошадь и человек стремительно пронеслись на другой конец моста. Крик вырвался из груди наблюдавших за схваткой. В следующее мгновение распростертая фигура поднялась, пошатываясь, подошла к краю моста и остановилась, прислонившись к каменной ограде.

На дальнем конце моста барон Генрих развернул своего коня. Он снова поднял копье и двинулся на своего израненного врага. На этот раз копье ударило точно, пронзив стальную нагрудную пластину, и обломилось, оставив острие в ране.

Барон Конрад упал на колени, а Генрих Родербургский, нависая над ним, обнажил меч, чтобы закончить дело.

Затем произошло удивительное: раненый внезапно поднялся на ноги и, прежде чем его враг успел нанести удар, прыгнул на него с громким и горьким криком боли и отчаяния.

Генрих из Труц-Дракена ухватился за гриву коня, но нападение было таким яростным, таким внезапным, что он рухнул в своих доспехах на камни моста.

– Дракон! Дракон! – громовым голосом воскликнул барон Конрад и с энергией отчаяния потащил своего поверженного врага к открытой стороне моста.

– Вперед! – закричал предводитель людей из Труц-Дракена, и они поскакали к сражающимся рыцарям, чтобы спасти своего хозяина. Но опоздали.

На краю моста барон Генрих поднялся на ноги, ошеломленный и сбитый с толку внезапным падением, и теперь отчаянно боролся. Мгновение противники стояли, раскачиваясь взад и вперед, сжимая друг друга, кровь из груди раненого текла по доспехам обоих. Затем, вместе с градом камней и известки из-под кованых каблуков, они опрокинулись и рухнули вниз. Раздался громкий всплеск, и когда воины с ужасом выглянули из-за ограды моста, то увидели только закручивающиеся водовороты, стремительно уносящиеся по течению, мелькнули пузырьки воздуха на поверхности, и вот уже ничего – река продолжала свой путь тихо и ровно, как всегда.

Противники стояли, раскачиваясь взад и вперед, сжимая друг друга

Вскоре громкий голос нарушил тишину. Он принадлежал Вильгельму Родербургскому, родственнику барона Генриха.

– Вперед! – крикнул он. В ответ послышался ропот. – Вперед! – снова крикнул молодой человек. – Мальчишка и те, кто везет его, не ушли далеко, мы еще можем их догнать.

Затем один из мужчин ответил ему – мужчина с морщинистым, обветренным лицом и кудрявыми с проседью волосами.

– Нет, – сказал он, – нашего господина барона уже нет в живых, к тому же это не наша ссора. Четверо из нас ранены, а трое, я подозреваю, мертвы, зачем нам подставляться под удары без всякой выгоды?

Стоявшие вокруг одобрительно зашумели, и Вильгельм Родербургский понял, что в этот день людям из Труц-Дракена здесь больше нечего делать.