Текст книги "Приключения Джека Баллистера. Отто Серебряная Рука"

Автор книги: Говард Пайл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 31 страниц)

Глава IX
Как одноглазый Ганс появился в Труц-Дракене

Поздним вечером Фриц, свинопас, сидел за столом и ел овсянку из большой деревянной миски. Его жена Катрина сидела на другом конце стола, а полуголые маленькие дети играли на земляном полу. Перед камином, свернувшись калачиком, лежала лохматая собака, а поросенок, хрюкая, чесался о ножку грубого стола рядом с тем местом, где сидела женщина.

– Да, да, – говорила Катрина, продолжая разговор. – Правда, что жители Дракенхауза – плохие люди, и я этого не отрицаю, но все равно жалко, что с таким простодушным ребенком, как молодой барон, так обращаются, и теперь, когда наш господин барон сделал так, что он никогда не сможет причинить нам вреда, я думаю, что его не следует оставлять умирать в одиночестве в этой темной камере.

Фриц, свинопас, в ответ только хмыкнул, не поднимая глаз от миски.

– Ну да, – сказала Катрина, – я понимаю, что ты имеешь в виду, Фриц, и что не мое дело лезть в дела барона. Но то, что говорила эта малышка сегодня утром, рассказывая об их милых разговорах, тронуло бы каменное сердце. Ты постараешься дать Рыжебородому понять, что этот бедный мальчик, его сын, смертельно болен там, в темной камере, правда же, Фриц?

Свинопас со стуком уронил деревянную ложку в миску.

– Черт возьми! – воскликнул он. – Ты с ума сошла, что говоришь мне такие вещи? Если бы тебя услышал наш господин барон, он отрезал бы тебе язык, а мне отрубил бы голову. Неужели ты думаешь, что я вмешаюсь в такое дело? Послушай, эти гордые властные бароны гоняют нас туда-сюда; они бьют и убивают нас, как им заблагорассудится. Наши жизни для них стоят не больше, чем жизнь какой-нибудь моей черной свиньи. Зачем мне лезть в петлю, когда они стригут друг друга? Чем меньше их будет, тем лучше для нас, говорю тебе. У нас, бедных людей, и так достаточно тяжелая жизнь, чтобы рисковать, помогая им выпутаться из бед. Как ты думаешь, что будет с нами, если барон Генрих узнает о том, что мы рассказали о его делах Рыжебородому?

– Ну, – сказала Катрина, – тебе и надо-то просто сказать Рыжебородому, в какой части замка лежит маленький барон.

– И что бы это дало? – спросил Фриц.

– Не знаю, – сказала Катрина, – но я обещала малышке, что ты найдешь барона Конрада и расскажешь ему об этом.

– Ты наобещала ей яиц от кобылицы, – сердито сказал муж. – Как мне найти барона Конрада, чтобы передать ему послание, если наш барон тщетно ищет его вот уже два дня?

– Однажды ты его нашел и, может быть, найдешь снова, – сказала Катрина. – Потому что вряд ли он далеко уйдет отсюда, пока его мальчик так нуждается в помощи.

– Ты с ума сошла, что говоришь мне такие вещи?

– Я не хочу с этим связываться! – сказал Фриц, поднялся со скамьи, и, тяжело ступая, вышел из дома.

Но Катрина не раз слышала, как он и раньше от чего-то отказывался, и знала, что, несмотря на свое «нет», он рано или поздно сделает так, как она хочет.

Два дня спустя невысокий толстый одноглазый мужчина в кожаной куртке и круглой кожаной шапочке с трудом поднимался по тропинке к задней двери Труц-Дракена, спина его сгибалась под тяжестью короба уличного торговца. Это был наш старый друг Одноглазый Ганс, хотя в таком виде его вряд ли узнал бы родной брат, ведь помимо того, что стал разносчиком, он внезапно удивительно потолстел.

Тук-тук-тук! Он постучал в дверь узловатым концом своего кривого шипастого посоха. Подождал немного, а затем постучал снова – тук-тук-тук!

Вскоре со щелчком открылась маленькое квадратное окошко в двери, и сквозь железные прутья выглянуло женское лицо.

Одноглазый Ганс сорвал с головы кожаную шапочку.

– Добрый день, красавица, – сказал он, – не нужны ли тебе стеклянные бусы, ленты, расчески и еще какие-нибудь мелочи? Я пришел из самого Грюнштадта с целым ворохом таких прекрасных вещей, каких ты никогда раньше не видела. У меня есть кольца, браслеты и ожерелья из чистого серебра с бриллиантами и рубинами, твой парень только ахнет, когда увидит тебя в них. И все они такие дешевые, что тебе стоит только сказать «я хочу их», и они твои.

Лицо в окошке с испугом посмотрело налево и направо.

– Тише, – сказала девушка и приложила палец к губам. – Послушай, тебе лучше убраться отсюда как можно быстрее, бедолага, потому что, если господин барон застанет тебя здесь тайно беседующим у задней двери, он спустит на тебя волкодавов.

– Фу, – сказал Одноглазый Ганс с усмешкой, – барон слишком большая шишка, чтобы обращать на меня внимание, а волкодавы или не волкодавы, я никак не могу уйти, не показав тебе красивые вещицы, которые я привез из города, даже рискуя собственной шкурой.

С этими словами он сбросил короб с плеч и принялся распаковывать, а круглое лицо девушки (ее глаза расширились от любопытства) смотрело на него сквозь железные прутья решетки.

Ганс вытащил ожерелье из голубых и белых бусин, блестевших на солнце, как драгоценные камни, среди них сверкал филигранный крестик.

– Видела ли ты что-нибудь красивее? – спросил он. – Посмотри-ка, а вот гребень, любой серебряных дел мастер поклянется, что он весь целиком из чистого серебра. – Затем мягким, льстивым голосом добавил: – Разве ты не можешь впустить меня, моя птичка? Наверняка здесь есть и кроме тебя девушки, которые захотят что-нибудь купить у бедного торговца, который проделал весь путь из Грюнштадта только для того, чтобы порадовать красавиц из Труц-Дракена.

– Нет, – испугано сказала девушка, – я не могу впустить тебя, не знаю, что бы сделал со мной барон даже сейчас, если бы узнал, что я разговариваю с незнакомцем у задней двери.

И она сделала вид, что хочет захлопнуть маленькое окошко у него перед носом. Но Одноглазый Ганс просунул свой посох между прутьями решетки, и ставень остался открытым.

– Нет, нет, – горячо сказал он, – не уходи от меня так сразу. Посмотри, дорогая, видишь ли ты это ожерелье?

– Да, – ответила она, жадно разглядывая бусы.

– Тогда послушай: если ты только позволишь мне войти в замок, чтобы я мог поторговать там, я отдам его тебе, и ты ничего не заплатишь за него.

Девушка смотрела и колебалась, но искушение было слишком велико. Послышался звук мягко отодвигаемых засовов, дверь немного приоткрылась, и в мгновение ока Одноглазый Ганс проскользнул внутрь со всем своим снаряжением.

– Ожерелье, – испуганно прошептала девушка.

Ганс сунул его ей в руку.

– Оно твое, – сказал он, – а теперь не поможешь ли ты мне?

– Пойду скажу сестре, что ты здесь, – сказала она и выбежала из маленького каменного коридора, тщательно заперев за собой следующую дверь.

Эта дверь была единственной, соединявшей задний двор с замком.

Одноглазый Ганс стоял и смотрел ей вслед.

– Дура! – пробурчал он себе под нос. – Запереть за собой дверь! Что же мне делать дальше, хотел бы я знать? Здесь ничем не лучше, чем стоять за стеной. Ах ты, потаскушка! Если бы ты впустила меня в замок хоть на две минуты, я бы нашел, где спрятаться, пока ты отвернешься. Но что мне теперь делать? – Он поставил короб на пол и огляделся по сторонам.

Дверь, которую заперла девушка, была единственным ходом, соединявшим задний двор с замком.

В каменную стену напротив был встроен высокий узкий камин без какой-либо резьбы. Глаз Ганса блуждал по голому каменному пространству, наконец, его взгляд упал на камин и там остановился. Некоторое время Ганс стоял, пристально рассматривая его, затем задумчиво потер рукой щетинистый подбородок.

– Видела ли ты что-нибудь красивее?

Наконец он глубоко вздохнул и встряхнулся, как будто пытаясь очнуться. Прислушавшись минуту или две, чтобы убедиться, что рядом никого нет, он тихонько подошел к камину и, наклонившись, заглянул в трубу. Над ним зияла глубокая пещера, черная от многолетней копоти. Ганс выпрямился и, сдвинув набок кожаную шапочку, почесал круглую голову, потом глубоко вздохнул.

– Ну, ладно, – пробормотал он, – прыгаешь в реку, так плыви. Это мерзкое, грязное место, но раз я в это ввязался, то надо справиться как можно лучше.

Он плотнее нахлобучил шапку, поплевал на руки, наклонившись к камину, прыгнул, и полез по дымоходу, откуда с шумом посыпалась известка и черные струйки сажи.

Через некоторое время за дверью послышались шаги. Последовала пауза, затем торопливое перешептывание женских голосов; щебечущий нервный смех, а затем дверь тихо приоткрылась, и девушка, которой Одноглазый Ганс подарил ожерелье из голубых и белых бусин с филигранным крестиком, неуверенно заглянула в комнату. За ее широким, тяжелым лицом в щель просунулось еще три, таких же невзрачных и вялых. Некоторое время все девушки стояли, тупо оглядываясь по сторонам. Короб стоял в центре комнаты, но его хозяин исчез. Свет надежды медленно угас на их лицах, его сменило сначала недоумение, а затем неясная тревога.

– Но, боже милостивый, – сказала одна из девушек, – куда же делся торговец?

Все молчали.

– Может быть, – сказала другая, почти неслышным от ужаса голосом, – может быть, ты открыла дверь самому дьяволу?

Снова наступила пауза, все девушки затаили дыхание, потом заговорила та, что впустила Ганса в дверь.

– Да, – сказала она дрожащим голосом, – да, это, должно быть, был дьявол, потому что теперь я вспомнила – у него был только один глаз.

Все четыре перекрестились, а их глаза округлились от страха.

Внезапно из дымохода с грохотом хлынули куски известки.

– Ах! – вскрикнули девушки в один голос.

Бах! – хлопнула дверь, и они убежали, как перепуганные кролики.

Часом позже Якоб, дозорный, зашел сюда, совершая вечерний обход замка, и обнаружил короб торговца. Он перевернул его своим посохом и увидел, что там полно бусин, безделушек и лент.

– Как это сюда попало? – спросил он.

А затем, не дожидаясь ответа, на который и не рассчитывал, дозорный закинул короб на плечо и ушел.

Глава X
Как Ганс нагнал страху в кухне

В дымоходе Гансу пришлось нелегко: сажа попала в ему и в рот, и в уши, и в волосы, и в нос, отчего он расчихался, и в единственный глаз, из которого потекли слезы. Но он все равно продолжал карабкаться вверх. «Ведь у каждой трубы есть верх, – сказал себе Ганс, – где-нибудь удастся вылезти».

Он добрался до места, где в трубу, по которой он полз, входила другая труба, и остановился подумать.

– Ну, – пробормотал он, – если я полезу дальше вверх, то могу вылезти из какой-нибудь высокой дымовой трубы, откуда не спустишься. А здесь, внизу, где-то должен быть камин, потому что дымоход не начинается просто так. Ладно! Спущусь немного и посмотрю, что получится.

Ему предстояло спускаться по извилистому дымоходу, к тому же неровному и узкому. Глаз покалывало, а колени и локти были стерты до крови, но Одноглазый Ганс в своей жизни видал неприятности и похуже.

Он спускался все ниже и ниже, дольше, чем поднимался. «Конечно, я уже где-то поблизости», – подумал он.

Словно в ответ на свои мысли, он внезапно услышал звук голоса где-то совсем рядом, так что резко остановился и замер неподвижно, как мышь, с колотящимся сердцем. Еще несколько дюймов, и его бы обнаружили, что бы тогда произошло, было нетрудно предсказать.

Ганс прижался спиной к одной стороне трубы, ногами к другой, а затем, наклонившись вперед, посмотрел вниз между коленями. Серый свет наступающего вечера мерцал в широком каменном камине прямо под ним. Около камина двигались два человека: большая толстая женщина и мальчик с лохматой головой. Женщина держала вертел с двумя связанными птицами на нем, и Одноглазый Ганс понял, что она, должно быть, кухарка.

– Ах ты, мерзкий лягушонок, – говорила женщина мальчику, – разве я не велела тебе развести огонь час назад? Здесь нет даже уголечка, чтобы зажарить птиц, а жаркое нужно подать на ужин господину барону. Где ты был все это время?

– Какая разница, где, – угрюмо отвечал паренек, подкладывая растопку, – да уж не бегал за Длинным Якобом, лучником, и не заигрывал с ним.

Ответ был мгновенным. Кухарка подняла руку. Бац! – послышался звук удара, и тут же – рев поваренка.

Вот это да, подумал Ганс, глядя на них сверху вниз, хорошо, что досталось мальчишке, а не мне.

– А теперь прекрати разговоры, – сказала женщина, – и делай, что велено. – А минуту спустя вопросила: – Интересно, как сюда попала сажа?

– Почем я знаю? – фыркнул поваренок. – Может быть, ты и в этом обвинишь меня?

«Это моя вина, – поморщился Ганс. – Но если они разожгут огонь, что же со мной будет?»

– Послушай, – сказала кухарка, – я иду готовить пирожки, если я вернусь и обнаружу, что ты не развел огонь, у тебя и другое ухо будет гореть.

«Ну, – подумал Ганс, – самое время спуститься, пока там будет всего один человек».

В следующее мгновение он услышал, как закрылась дверь, и понял, что кухарка, как и сказала, пошла готовить пирожки. Посмотрев вниз, он увидел, что мальчик склонился над вязанкой хвороста, раздувая искру на труте. Сухой хворост начал потрескивать и гореть. «Пора», – скомандовал себе Ганс. Упершись локтями в стенки дымохода, он выпрямил ноги, чтобы удобнее падать. Дождь сажи посыпался на хворост, который уже разгорелся. Тут мальчик поднял лицо и посмотрел вверх. Ганс перестал упираться в стенки и с грохотом приземлился на ноги посреди горящего хвороста. Поваренок повалился навзничь на пол и остался лежать там с лицом белым, как тесто, с широко раскрытыми глазами и ртом, молча глядя на ужасную черную фигуру, стоящую посреди пламени и дыма.

Мальчишка немного пришел в себя.

– Это дьявол! – заорал он.

И, перекатившись на бок, пополз к двери. Затем он выскочил за дверь и, захлопнув ее, полетел по коридору, крича от страха и не решаясь оглянуться.

Все это время Одноглазый Ганс сбивал искры с одежды. Он был черен, как чернила, – с головы до ног весь в копоти.

– Пока все хорошо, – пробормотал он себе под нос, – но если я буду бродить здесь в закопченных башмаках, останутся черные следы, так что придется идти босиком.

– Ах ты, мерзкий лягушонок, разве я не велела тебе развести огонь час назад?

Он наклонился и, сняв с ног остроносые туфли из мягкой кожи, бросил их на пылающий хворост, где они корчились, извивались, сморщивались, и наконец вспыхнули пламенем. А Ганс не терял времени даром; ему нужно было найти укрытие, и побыстрее, если он надеялся спастись. В углу кухни стояла большая квашня для теста, похожая на сундук с плоской крышкой. Лучшего укрытия не могло быть. Не раздумывая, Ганс подбежал к нему, захватив со стола каравай черного хлеба и полбутылки выдохшегося вина, потому что ничего не ел с самого утра. Он забрался в квашню, накрылся крышкой и свернулся калачиком, как мышь в гнезде.

Некоторое время на кухне царила тишина, но, в конце концов, за дверью послышались голоса, тихо перешептывающиеся друг с другом. Потом дверь распахнулась, и высокий, худощавый парень с квадратной челюстью, в грубой шерстяной одежде вошел в кухню и остановился, оглядываясь вокруг со смелостью, к которой примешивался испуг. Позади него толпились три или четыре оробевшие женщины и дрожащий поваренок.

Это был Длинный Якоб, лучник, но, в конце концов, его смелость не пригодилась, потому что нигде ничего не было видно, только потрескивал огонь, отбрасывая веселый красноватый отблеск на стену кухни, в которой быстро темнело.

Испуг толстой кухарки быстро сменился гневом.

– Ах ты, чертенок, – воскликнула она, – это все твои шуточки, – и она бросилась к поваренку, который спрятался за юбками одной из женщин. Но Длинный Якоб сморщил нос и принюхался.

– Нет, – сказал он, – я думаю, мальчишка не наврал, здесь отвратительно пахнет паленым рогом, это запах нечистого.

Пахли кожаные туфли, которые сжег Ганс.

Ночная тишина опустилась на замок Труц-Дракен; не было слышно ни звука, кроме писка мышей, шнырявших за деревянными панелями, монотонного звука капель с карнизов или вздохов ночного ветра у фронтонов и окон замка.

Крышка большой квашни для теста мягко приподнялась, и из-под нее осторожно выглянуло лицо, черное от сажи. Затем мало-помалу поднялась фигура, такая же черная, как и лицо, и Одноглазый Ганс вылез на пол, потягиваясь и почесываясь.

– Кажется, я заснул, – пробормотал он. – Эх, весь задубел, словно кожаная куртка, и что теперь со мной будет дальше? Надеюсь, удача не оставит меня, несмотря на мерзкую черную сажу!

Вдоль парадного входа в большой зал замка тянулась длинная каменная галерея, выходившая одним концом во двор, там была высокая каменная лестница. Вооруженный человек в кирасе и стальном шлеме, держа в руке длинное копье, расхаживал взад и вперед по галерее, время от времени останавливаясь, перегибаясь через край и вглядываясь в звездное небо над головой; затем, протяжно зевая, лениво возвращался к монотонному дежурству.

Из арочного дверного проема в нижней части длинного здания ниже конца галереи выползла черная фигура, но дозорный ничего не заметил, потому что стоял спиной. Крадучись бесшумно, как кошка, фигура пробиралась вдоль темной стены, то и дело останавливаясь, а затем снова медленно приближалась к галерее, где вооруженный человек уныло расхаживал взад-вперед.

Дюйм за дюймом, фут за футом черная фигура – это был босой Одноглазый Ганс – кралась вдоль угла стены; дюйм за дюймом и фут за футом, все ближе и ближе к длинному ряду каменных ступеней, которые вели в крытую галерею. Наконец он оказался на нижней ступеньке лестницы. Как раз в этот момент дозорный подошел к самому концу галереи и остановился, опираясь на копье. Если бы он посмотрел вниз, то наверняка увидел бы неподвижно лежащего Одноглазого Ганса, но он смотрел вдаль, поверх высоких черных крыш, и не заметил неожиданного визитера. Минута проходила за минутой, один стоял, глядя в ночь, а другой лежал, прижавшись к стене; затем с усталым вздохом дозорный повернулся и медленно зашагал в дальний конец галереи.

Мгновенно неподвижная фигура поднялась и бесшумно и быстро заскользила вверх по лестнице.

В каждом конце галереи стояло по две грубые каменные колонны. Черная фигура скользнула за одну из них, прижалась к стене и застыла прямо и неподвижно, словно тени вокруг.

Дозорный шел по длинной галерее, его меч побрякивал в тишине в такт шагам.

В трех футах от неподвижной фигуры за колонной он развернулся и стал возвращаться. Тень отделилась от колонны и стала быстро красться за ним. Страж еще сделал шаг-другой, тень позади него на мгновение пригнулась, сжалась, затем, как молния, прыгнула вперед на свою жертву.

На лицо мужчины упала темная ткань, и в то же мгновение он с приглушенным грохотом полетел на камни. Затем последовала яростная безмолвная борьба в темноте, но каким бы сильным и крепким ни был дозорный, он не мог сравниться с Одноглазым Гансом, обладавшим нечеловеческой силой. Ткань, которую набросили на голову стража, была туго и надежно завязана. Затем его повалили лицом вниз, и, несмотря на яростное сопротивление, связали руки и ноги крепкой тонкой веревкой.

– Здесь отвратительно пахнет паленым рогом

Задача была выполнена. Ганс поднялся на ноги и вытер пот со смуглого лба.

– Послушай, братец, – прошептал он, прижимая что-то холодное и твердое к шее противника. – Знаешь, что это? Это широкий кинжал, и если ты сумеешь вытащить кляп изо рта и издашь хоть какой-нибудь звук, я воткну его тебе в глотку.

С этими словами он снова сунул нож в ножны, затем наклонился и поднял дозорного, перекинул его через плечо, словно мешок, и, сбежав по ступенькам так легко, как будто его ноша ничего не весила, понес ее к арочному дверному проему, из которого вышел некоторое время назад. Там, предварительно сняв с пленника все оружие, Ганс усадил его у стены.

– Ну, братец, – сказал он, – теперь нам будет легче разговаривать, чем там, наверху. Я скажу тебе откровенно, почему я здесь: я хочу найти место, где держат молодого барона Отто из Дракенхаузена. Если ты можешь сказать мне, прекрасно, если нет, я перережу тебе глотку и найду того, кто знает. А теперь, братец, не скажешь ли ты мне то, что я хочу узнать?

Дозорный слабо кивнул в темноте.

– Хорошо, – сказал Ганс, – тогда я вытащу твой кляп, чтобы ты мог мне сказать, только не забывай о моем кинжале.

После этого он развязал своего пленника, и тот медленно поднялся на ноги. Встряхнулся и огляделся по сторонам тяжелым, растерянным взглядом, словно только что очнулся от сна.

Его правая рука украдкой скользнула вниз, но ножны кинжала были пусты.

На лицо мужчины упала темная ткань

– Ну же, братец! – нетерпеливо сказал Ганс. – Время идет, а потерянного не воротишь. Покажи мне дорогу к молодому барону Отто или… – и он поточил сверкающее лезвие кинжала о свою ороговевшую ладонь.

Дальнейших приглашений не потребовалось; парень повернулся и пошел вперед. Обоих поглотила тьма, и на замок Труц-Дракен снова опустилась ночная тишина.