Текст книги "Песнь о крестовом походе против альбигойцев"
Автор книги: Гийом Тудельский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 31 страниц)
55 Господь не может допустить, чтоб враг вас затравил,
Коль хочет, чтобы сын Отцу свою любовь явил».
И так в намереньях примас Монфора укрепил,
Что граф призвал к себе гонцов и с тем их отпустил,
Чтоб возвестили там и тут, мол, срок войне настал
60 И граф того не пощадит, чей конь в пути отстал.
Сеньор вассалам повелел, как я вам рассказал,
Рыть рвы, преграды возводить, защитный делать вал,
Крепить и цепи, и углы, ворота и портал.
И вскоре на крутом холме могучий город встал[614].
65 И сколь народу ни пришло, но город всех вместил,
Там вы нашли б любой товар, ведь шум работ манил
Вилланов и мастеровых, торговцев и менял.
Нарбоннский замок гарнизон стерег и охранял,
А граф Монфор, что сам себе в обязанность вменил
70 Стоять дозором у реки, все войско разделил
На части ровно пополам и, как спине – кинжал,
Отныне из-за новых стен Тулузе угрожал.
Столь дивных войск не видел свет, клянусь всей кровью жил!
С полотнищ шелковых знамен свирепый Лев грозил,
75 И столь был ярок блеск щитов и золотых зерцал,
И, лаком будучи покрыт, столь каждый шлем блистал,
Что озарилась вся река, весь берег засиял.
Врагу войти в Сен-Киприан[615] никто не помешал.
Пока граф расставлял посты и войско размещал,
80 Случилось так, что некий пэр от остальных отстал,
Но, отделившись от других, ошибку допустил.
Чужак, в засаду угодив, врасплох захвачен был,
Изрублен будучи в куски, луг кровью окропил.
Народ кварталов городских, имея крепкий тыл,
85 Проник в предместье по мостам и берег захватил,
И лучник меткую стрелу столь часто в цель метал,
И ратник недругам своим столь часто досаждал,
Что были все настороже, у всех и сон пропал.
Когда же наступила ночь и мрак на землю пал,
90 И звезды начали светить, и месяц засверкал,
В Тулузу во главе дружин граф де Фуа вступил,
Одним присутствием своим удвоив ратный пыл.
В Тулузе радовались все. В ту ночь никто не спал,
Горели тысячи свечей, струя свой воск в шандал,
95 И вопль, что рвался из груди, всяк в общий шум вплетал,
И шум тот был похож на гром, на горных круч обвал.
Кто в трубы звонкие трубил, кто в барабаны бил,
И звон больших колоколов над всей Тулузой плыл.
Смутились рыцари Креста и всяк свой меч схватил,
100 Иные бросились бежать, но их остановил
Симон Монфор. И так сей пэр к своим друзьям воззвал:
«Друзья, скажите, отчего тот люд возликовал?»
«Сеньор, – Монфору рек Бомон, советник и вассал, —
То, верно, помощь подошла к тулузцам. Я слыхал,
105 Что их союзник, граф Фуа, который храбр и смел,
Привел с собою тьму бойцов, из коих всяк умел
И не уступит никому, столь ловок и удал.
Назавтра вас атаковать желает стар и мал,
И так тулузцы говорят, что, коль враг медлит, мол,
110 Они и сами нападут, внеся в ряды раскол».
«Я – медлю? – руки граф развел и наземь чуть не сел. —
Не раз я жизнью рисковал, мишенью став для стрел,
Меня же недруг никогда столь мало не ценил».
И, силу духа проявив, граф так заговорил:
115 «Не только город, но и честь враг у меня украл,
И если б цвет Испаньи всей[616] пред нами здесь предстал,
И то бы я не отступил и битву предпочел,
Когда бы вас не испугал тех копий частокол».
«Сеньор, – воскликнул Манассес, – услышьте сей глагол!
120 Не то для кормчего позор, что любит волн разгул, —
Позор, коль скажут про него, что он упрям как мул.
Есть шанс у вашего врага. Ужель вам свет не мил?
В том стане – лучшие бойцы, цвет христианских сил:
Фуа, Комменж, Рожер Бернар. Не раз их шлем блеснул
125 Пред нами в схватке! Волю их никто не пошатнул.
Вовек тулузцам не забыть, чей меч им кровь пустил!
Душа той боли не снесла, рассудок не вместил,
Они готовы всё отдать, чтоб вас их меч достал
Иль тех, кто с вами. Я б надежд на битву не питал,
130 Ведь превосходство получить враг только и мечтал.
Вот почему все просят вас покинуть этот дол».
«Права на город, – рек Монфор, – мне дал Святой Престол,
А ныне я теряю то, что силой приобрел.
Сию добычу унести не в силах и орел.
135 Увы, тускнеет прежний блеск и славы ореол,
И сердце бедное мое навеки лед сковал».
Однако рыцарей Креста столь страх обуревал,
Что их не трогала печаль, упрек не задевал.
Уж тут и встала пыль столбом, лишь дал трубач сигнал.
140 «Спешите!» – каждый говорил и никого не ждал;
Монахов, рыцарей и слуг как будто ветер сдул[617],
И тот, кто в беге преуспел, назад и не взглянул.
Толпа спешила на корабль. Монфор отход замкнул,
Встав в арьергарде. Он один спокойствие хранил,
Бегущим в панике войскам лишь он преградой был.
145 Увидев сходни, ратный люд, кому Бог страх внушил,
Пустился к ним не чуя ног. Какой-то ратник сбил
Монфора прямо в быстрину[618] под общий шум и гул,
И если б кто-то из людей копья не протянул,
Граф вместе со своим конем в реке бы утонул,
150 А графский конь пошел на дно, никто и не моргнул.
Вот так отважный граф Фуа, что прочь врагов изгнал,
И шитый золотом чепрак, и честь завоевал.
Монфор же двинулся в Мюре[619] и там заночевал,
И горько сетовал на то, о том и горевал,
155 Что ныне всюду и везде ему грозит провал.
Меж тем Тулузский граф Раймон большой совет созвал
И всех союзников своих, кому он доверял,
Собрал в тот грозный час.
Лесса 191
Тулузский граф собирает большой совет, на котором принимается решение защищать город
В тот грозный час Тулузский граф собрал большой совет.
Там были все, с кем рядом граф сражался много лет:
Его вассалы и друзья, опора и оплот,
И граф Комменж, и граф Фуа, о ком молва идет,
5 Рожер, виконт де Кузеран, изгнанник и фаидит,
И много рыцарей других. Долг мне сказать велит:
Там был сын графа де Фуа Рожер Бернар и тот,
Кто знамя доблести хранит и высоко несет,
Кто щедрость, честь и радость чтит, души взлелеяв сад,
10 Бернар, отважный паладин, и сам Крейсель Далмат,
Что верен слову своему, и это всяк поймет,
И те из местных горожан, кого прислал народ
Тулузский... Кстати говоря, я вам поведать рад,
Что в малой церкви Сен-Сернен[620] собрался магистрат.
15 Как только время подошло и все уселись в ряд,
Шум прекратил Тулузский граф, что знатен и богат,
И речи, кои он повел, имели смысл и склад.
«Я славлю Бога, – молвил граф, – как ни один прелат,
Поскольку кто же, как не Он, скажу не наугад,
20 В тот миг, когда мы, духом пав, низверглись в бездну бед,
В нас силы новые вдохнул, даруя жизнь и свет.
Христос настолько справедлив, настолько добр и свят,
Что чтит законные права своих заблудших чад;
Господь, увидев нашу скорбь, прощает нас, и вот,
25 Внимая искренним мольбам, нам руку подает,
Дабы владения у нас не отнял наглый сброд.
Как можно Господа гневить, коль смерть стоит у врат?
И ради милости небес, что нас от бед хранят,
Я говорю: коль кто из вас, пусть сам тому не рад,
30 Внезапным гневом обуян иль чем иным объят,
Святого странника убьет иль Церковь оскорбит,
Я с башни сброшу наглеца, сколь он ни родовит.
Бог мне Тулузу возвратил, прервав чреду невзгод,
Так пусть в служители свои Он и меня берет!»
35 «Да будет так! – граф де Комменж воскликнул в свой черед. —
И небо нас вознаградит, и мир не упрекнет,
Коль ныне с клириками мы сведем вражду на нет,
Им не пытаясь отомстить за причиненный вред.
Пусть нас пресветлый Иисус с врагами примирит,
40 Сердцам согласие вернет, утишит боль обид,
И пусть предстательствует нам, пока святой синклит
О том, кто прав, кто виноват, и судит и рядит.
Направим Господу мольбы, пусть не сочтет за труд
Нас перед Папой защитить, явив свой правый суд».
45 Решили все, что, коли так, им гибель не грозит.
И поднял голос граф Фуа, чей столь приятен вид,
Что людям это уж одно о многом говорит.
«О горожане, – молвил граф, – должны вы все стократ
Восславить родичей своих, что и досель крепят
50 Устои жизни вековой, на коих в час забот
Расцвел невиданный цветок[621] – светлей, чем дня восход.
Служа сеньору и Христу, трудясь из года в год,
Сбирали предки благодать, как пчелы – сладкий мед,
А ныне Рыцарство и Честь, благой и знатный род,
55 Все те, кого, лишив земли, унизил сумасброд,
Приют в Тулузе обрели, достигнув вновь высот.
Вы славный вырастили сад! Но коль в саду висят
На ветках горькие плоды, что сущий яд таят,
Вон с поля сорную траву, измена – это яд.
60 И под личиною любой будь проклят ренегат!
И если враг свиреп что лев и крепок что гранит,
Нам укрепить свои ряды отнюдь не повредит».
«Бароны, – тотчас рек Крейсель, – едва ли и навряд
В умах столь праведных людей ложь даст свой результат,
65 Ведь есть у нас достойный вождь и Бог помочь нам рад.
Мой меч порукою тому, что я вступил в отряд,
Чтоб мстить за Педро-короля[622], и не уйду назад,
Доколе городу сему грозит кольцо осад.
Я вам клянусь, что этот пыл и нас, и вас спасет,
70 А ваше дело – возлюбить и не лишать щедрот
Всех тех, кто, жертвуя собой, Тулузу бережет».
«Бароны, – рек Рожер Бернар, – коль ратный пыл растет
И богоданность правоты толкает нас вперед,
То и трудиться мы должны день целый напролет.
75 Пусть все, насущные дела оставив, труд свой длят,
Пускай возьмутся и купцы за черенки лопат,
Чтоб рвами окружить оплот, чьей славе нет преград.
Клянусь, что рыцарям Креста не взять нас в оборот,
Коль скоро мощная стена Тулузу обовьет!
80 А коль не побоится враг и близко подойдет,
Пускай с высоких галерей летят стрела и дрот,
И столько рыцарей Креста, надеюсь, всяк убьет,
Что тут уж будет воронью пожива и доход.
И мы могли б атаковать, пустив оружье в ход,
85 Но малочисленность бойцов как не принять в расчет?»
«Бароны, – рек Бернар Комменж, – пускай глупцы кричат,
Что мало воинов у нас, нет ни мечей, ни лат,
Меж тем как лучшие бойцы нам противостоят.
Но разве рыцари Креста, сколь им молва ни льстит,
90 От нас не дали стрекача, теряя всякий стыд?
Монфор не меньше чем на треть умерил аппетит,
Ведь он кусок не по зубам оттяпать норовит!»
Средь них тулузец был один, законник, правовед.
Бернаром звался грамотей[623], умевший дать ответ,
95 И так он рыцарям сказал: «Сеньоры, спору нет,
Что в наших бедах виноват, и это не навет,
Не кто иной, как наш примас, сам монсеньор Фолькет.
Пусть гром злодея поразит, убьет грозы раскат,
Ведь нас к погибели привел сей пастырь Божьих стад,
100 Своих овечек обманув. И вот уж десять сот
Волков на каждую овцу свой разевает рот.
Но Бог сумеет различить, кто прав, кто виноват,
И тот, кто смертью нам грозит, готовя сущий ад,
Падет от нашего меча, будь он в броне до пят.
105 Получит враг такой отпор, что дрогнет небосвод!
Наш город крепок и красив, и мощь его растет.
Оплот мы будем охранять, отринув страха гнет,
И днем, и ночью, и тогда, когда заря встает,
А против замка на холме поставим камнемет,
110 Что, полагаю, на куски тот замок разнесет.
Я вам решенье объявлю. Решенье то гласит,
Что весь наш городской совет, пусть Бог его хранит,
Един, ведь ныне и я сам, и весь тулузский люд,
Сплошь вся коммуна, весь народ, все, кои здесь живут,
115 Готовы жизнь свою отдать и положить живот
За графа, за его права, за весь его феод.
Скорей мы по миру пойдем, чем враг сюда войдет,
И я вам должен доложить, а мой язык не лжет,
Что будут посланы гонцы, которым надлежит
120 Дружину нам навербовать[624]. В Прованс их путь лежит».
«Клянусь, я сам в день Всех святых возьму свой меч и щит! —
Сказал сеньор де Монтегют. – Я знаю путь, что скрыт
От лишних глаз. В Рокамадур отряд мой поспешит[625].
До Пасхи[626] город устоит, кольцом осады сжат,
125 А там уж, коль поможет Бог, оценим пользу трат».
Меж тем в Тулузе, приступив к постройке баррикад,
Трудился стар и млад.
Лесса 192
Тулузцы восстанавливают разрушенные укрепления и строят новые. Монфор собирает своих друзей, дабы принять план действий
За дело все, и стар и млад, взялись не на словах,
Трудились, не жалея сил, и рыцарь, и монах;
Тулузцы ожили душой, стряхнув гнетущий страх.
Вид укреплений городских менялся на глазах,
5 Мосты и лестницы росли, как тесто на дрожжах,
Немало высилось валов и башен небольших,
И деревянных галерей – обычных и двойных.
А так как камни камнемет метал во весь размах,
В Нарбонне не было зубца, что не разбился в прах![627]
10 Но вот уж строятся полки, встав на своих местах,
И блещут пестрые гербы на стягах и щитах,
И лучник лук свой натянул, и брызнул крови ток,
И алой розою расцвел досель зеленый мох.
Здесь на мольбы один ответ – меча короткий взмах,
15 Здесь милосердье не в чести и бродит смерть в холмах.
В те дни отважный граф Фуа в Тулузе быть не мог,
Ведь Рим опеку учинил над графом, видит Бог,
Но снял опалу Беранже и графа уберег[628].
А вот Арсье де Монтескью как раз явился в срок.
20 Гасконцу долг повелевал изведать пыль дорог,
И рыцарь честь не запятнал в годину свар и драк.
Иной и с места не сойдет, коль речь не о дарах,
Но сей поступок Монтескью по самой сути благ.
И пусть удачлив граф Монфор во всех своих делах,
25 Едва ли в собственной душе найдет он добрый злак,
Ведь тот, кто честен и правдив, не строит козней злых.
А граф такую начал речь, созвав друзей своих:
«Сеньоры, весь я нахожусь во власти злых тревог.
Мои заботы велики. Кто б ими пренебрег?
30 Клянусь, я храоро воевал, оыл в прах повержен враг,
Прованс у ног моих лежал и зло терпело крах,
А ныне думаю о том, что нет и малых крох
Надежды, ибо всё вокруг смел диких орд поток[629].
Бойцы Комменжа и Фуа, а это не пустяк,
35 С Тулузским графом во главе, о коем помнит всяк,
Вдохнули смелость в горожан, и те, взяв крепкий сук,
Забрали город у меня, убив надежных слуг.
Ужель подобные дела сойдут смутьянам с рук?
Меня охватывает гнев, томя как злой недуг,
40 Однако более всего тем угнетен мой дух,
Что зверь преследует ловца, прорвав облавы круг».
«Любезный граф, – сказал Фолькет, – роптать на жизнь – порок!
И должен тот, кто любит вас, к вам обратить упрек:
Нельзя в отчаянье впадать, вперяя взор во мрак,
45 Ведь сам святейший кардинал, наш светоч и маяк,
Велел повсюду и везде, в аббатствах и церквах,
В столицах царств и государств и прочих городах
На ваши нужды с прихожан взимать святой оброк,
А всяк за веру и Христа отдаст последний вздох.
50 Как только грянут холода и снег покроет лог,
В Тулузу двинутся войска, чтоб преподать урок
Смутьянам, коим быть тогда от бед на волосок.
Покойся город на столпе, витай он в небесах,
Виси, как те колокола, над нами в ста локтях,
55 И то б не дрогнули бойцы с крестами на плащах.
Мы всех младенцев истребим, чтоб этот род зачах,
Позволим жителям спастись лишь разве в алтарях,
Зато и с бунтом в сем краю покончим без морок».
«О небо! – молвил Пикиньи. – Тут топь, а не лужок!
60 Я сам во Франции рожден, в Париже не чужак,
Немало бедствий претерпел, немало передряг,
Но с той поры, как граф Раймон, презрев всесильный рок,
Навстречу бурям и ветрам направил свой челнок,
Пожрал весь мир пожар войны, а вам и невдомек.
65 Иной готов на всех и вся обрушить свой клинок,
Не знает удержу ни в чем, отняв чужой кусок,
Но сколь ни силится гордец, его сбивают с ног.
Известна жадность парижан, в ней многих бед исток,
Француз столь хищен и спесив[630], столь пылок и жесток,
70 Что вдвое на себя берет, пока не изнемог.
Потворство мелочным страстям сулит немало мук!
Пока, судьбою вознесен, гордец глядит вокруг,
Он остается без опор, о них не мысля впрок,
И наземь падает стремглав, ломая позвонок:
75 Вот так-то умер и Роланд, не затрубив в свой рог[631].
За что же подданных винить, коли правитель плох?
Да, граф за веру воевал, был ревностен и строг,
От стен Реоля[632] до Вивье[633] он водрузил свой стяг,
И все ему платили дань, был в подчиненье всяк,
80 Вот разве только Монпелье осталось взять в кулак[634].
Но черни власть он передал и допустил бродяг
Над благородством суд вершить, чтоб кровь стекала с плах.
Однако видит Иисус, где злой, где добрый плуг.
Господь, вняв жалобам людским, исчислил вес заслуг
85 И нам союзничков послал, от коих тот же прок,
Что от наростов на костях имеет конский скок.
А тот, кто доблестью своей к себе сердца привлек,
Сочтен паршивою овцой, от коей – шерсти клок.
Мы чернь приблизили к себе[635], нам каждый нищий – друг,
90 Сам дьявол краем завладел, нас подцепив на крюк,
Сей груз до смерти нам влачить, коль сбросить недосуг.
Мы оттолкнули от себя всех тех, чей род высок,
Пожары, ненависть и смерть – вот наших дел итог,
И всех-то, думаю, надежд у нас лишь с ноготок».
95 «О граф! – воскликнул тут Леви. – Мой безыскусен слог,
И что тут долго говорить, плетя из слов силок,
Когда понятно и без слов, сколь наш триумф далек.
Ведь сколько б рыцарских шатров ни попирало луг,
Лет десять сиднем просидеть – отнюдь не новый трюк.
100 Осада всех нас разорит, и я бы сделал так:
Лишь солнце землю озарит, подав тем самым знак,
И зорю протрубит трубач, настанет час атак.
Пусть все в движение придет, рождая гром и стук,
Пусть каждый в рог свой затрубит, возьмет и меч, и лук!
105 Зима мрачна и холодна, уж снег на землю лег,
К утру, выстуживая дом, погаснет камелек.
Кой прок от спящих горожан, одетых кое-как?
Пока спросонья разберут, где куртка, где башмак,
Мы в город, верою клянусь, ворвемся напрямик,
110 Убьем дозорных у ворот, воткнув в них сотню пик,
И тучи дротиков и стрел закроют солнца лик.
Пусть вспыхнет в городе резня, раздастся стон и крик,
Пусть пламя, город охватив, покажет свой язык,
И пусть для нас или для них придет последний миг.
115 Лишь тот получит все плоды, чей меч от крови взмок!»
«Прекрасно сказано, сеньор, – Ален-воитель рек, —
По праву будьте впереди: я жизнь даю в залог,
Что буду третьим, если граф вторым возьмет клинок!»
Однако выбрал граф Монфор, в чем был не одинок,
120 Иной военный план.
Лесса 193
Монфор решает вновь штурмовать Тулузу. Бой под стенами Тулузы, французы отступают
Меж тем такой военный план одобрил граф Симон:
Как только новая заря взойдет на небосклон
И солнце свой покажет лик, гоня росу с полян,
Ударит полк передовой на войско горожан.
5 Когда тулузцы вступят в бой, забыв детей и жен,
И выйдут, рыцарей тесня, туда, где снаряжен
Защитный вал и частокол, засада и заслон,
Их встретят свежие войска, напав со всех сторон.
А так как будет тот напор и грозен, и силен,
10 Тулузцы бросятся бежать обратно в бастион,
Тогда и рыцари Креста, смутив враждебный стан,
Ворвутся в город по пятам, не опустив стремян.
«Не знаю, – молвил граф Монфор, – по ком справлять помин,
Но слаще рану получить, погибнуть у куртин,
15 Чем тешить злые языки плетеньем паутин!»
«Сеньор! – воскликнул Амори, Монфора старший сын. —
Позвольте, дело я начну, встав во главе дружин».
И с первым солнечным лучом, прервавшим сон равнин,
На приступ рыцари пошли, горды не без причин.
20 Рев труб всех на ноги поднял: и женщин, и мужчин.
Как ветром сдуло горожан с лежанок и перин,
В чем есть все выскочили вон, будь в них летел таран,
Всяк лишь оружие схватил, свой лук и свой колчан,
Совсем не думая о том, что бос и голоштан.
25 Весь луг заполнился людьми; был слышен стали звон,
Призывы, ржание коней, хлоп стягов и знамен.
Вот-вот на землю хлынет кровь, раздастся первый стон.
Едва ль тулузцам повезет, уж им не встать с колен,
Ведь сам жестокий граф Монфор, а с ним – сеньор Ален
30 И сын Монфора Амори, и тот сеньор, чей лен —
Частица Франции самой, – сеньор де Вуазен,
И те, кто был не на словах отвагой наделен:
Сеньор Робер де Пикиньи, отважный де Бомон,
И Юк, и доблестный Фуко, что ловок и умен, —
35 Лавиной двинулись вперед, заполнив дол и склон.
Французы войско горожан разбили без препон,
Лежали всюду мертвецы, став пищей для ворон,
Иной же, думая спастись, рекой был унесен.
«Пора, – воскликнул де Комменж, – бежать от парижан!»
40 И так продвинулись вперед посланцы христиан,
Что захватили главный вход, скажу вам не в обман.
Уж все тулузцы, стар и млад, весь люд и граф Раймон,
Воззвали к Деве пресвятой, взмолившись в унисон,
Но в этот миг Рожер Бернар, баронам всем барон,
45 Напал на грозного врага, поставив Злу заслон.
Смутились рыцари Креста, столь храбро бился он!
И все, кто город населял, кто в сем краю рожден:
Наемный воин и файдит, сеньор, простолюдин —
Французам преградили путь, не дрогнул ни один.
50 Пройти французы не смогли сквозь тот живой кордон,
Хоть бой заставил задрожать Тулузу и Нарбонн.
Немало здесь пустили в ход пик, стрел, камней, дубин,
Секир и грозных топоров, рогатин и жердин,
И лезвий, коих остроту изведал паладин.
55 Казалось, мир сошел с ума, в безумный раж введен,
Стремились всадники вперед, придав копью наклон,
Трещали шлемы и щиты, и в грудь летел валун,
И падал, пробивая лед, в глубокий ров скакун[636].
Здесь каждый храбрость проявлял, имея свой резон.
60 Тулузцы, натиск отразив, врага изгнали вон,
Был ими рыцарь не один ударом в грудь сражен,
Разрублен острым топором, насквозь стрелой пронзен.
Немало крови пролилось, но город был спасен,
А враг – разгромлен и разбит и в поле оттеснен.
65 Осталось много мертвых тел вблизи тулузских стен
И много копий и щитов, что пали в прах и тлен,
Флажков с изображеньем Льва, чей гнев не утолен,
Кольчуг и конских чепраков, уздечек и попон.
Хотя французы в том бою не показали спин,
70 Но каждый думал, будто с ним сражался исполин,
И был в унынье оттого, что не удался план.
Когда же воинство свое вспять повернул норманн,
То стал злорадствовать народ, позоря парижан.
Едва Монфор от крепких лат освободил свой стан,
75 К нему вошли примас Фолькет и кардинал Бертран
При всех регалиях своих, как то диктует сан.
И графу так епископ рек: «Коль Бог, наш Господин,
Сам не смирит еретиков, что злее сарацин,
Едва ли даже и мечом враг будет обращен».
80 «Епископ, верою клянусь, – воскликнул граф Симон, —
Что всюду вижу я следы ужасных перемен
И в ваших, клирики, сердцах ищу гнездо измен».
«О граф, – воскликнул кардинал, – гордыня – ваш изъян!
Тому, кто всюду видит ложь, расставил черт капкан.
85 Блюдите сердца чистоту, как было испокон,
Ведь там, где гибнет здравый смысл и в людях дух смятен,
Там власть безвластием зовут и терпит крах закон».
«Прошу прощенья, – молвил граф, – за мой суровый тон,
Но как спокойствие хранить в час скорбных похорон?
90 Столь много рыцарей моих в крови от тяжких ран,
Что я по праву разъярен и гневом обуян.
Увы, сеньоры, груз потерь, и это все – не сон,
Над нами будет тяготеть вплоть до конца времен,
И если способом любым не возмещу урон,
95 То дело, коему служу, крепя Господень трон,
Погибнет, пав во прах».
Лесса 194
Монфор посылает за подкреплением и прекращает военные действия до самой Пасхи
«Все – тлен и прах! – вскричал Монфор. – Казалось, путь мой прям.
Я ждал, что скоро весь Прованс падет к моим ногам
И будет слову моему подвластно все кругом,
Врагов и недругов своих, им учинив разгром,
5 Я силой к Богу приведу, коль не пойдут добром.
Во имя Церкви пресвятой и тех, кто ходит в храм,
Я б мирно краем управлял, дав бой еретикам,
А ныне думать не могу о близком дне таком
И мнится – я во власти чар, во сне ли колдовском,
10 И мне тех чар не одолеть ни словом, ни клинком.
Нежданно грянула беда, как в ясном небе – гром.
Я шел к победе напрямик, не сомневаясь в том,
Что мы – ни я, ни граф Раймон – оружье не скрестим;
Я был уверен, что Раймон, своей звездой храним,
15 Нашел приют у сарацин[637], сей край оставив нам.
Но граф лишь с горсткою людей на радость крикунам
Столицу края захватил и утвердился там.
Не думал я, что на меня насядут всем гуртом
Файдиты и еретики! Когда б, клянусь Христом,
20 Со всей Испании дары несли сюда мешком
И, земли мавров получив, я стал бы королем,
И то, подарки и дары презрев как жалкий хлам,
Сказал бы я, что никому Тулузу не отдам».
«О граф! – воскликнул кардинал. – Я, слава небесам,
25 Во имя истины святой к вам послан. Коль словам
Моим вы верите, сеньор, то мы не покривим
Душой, признав: судьбу страны решать не нам одним.
Фолькет-епископ в Иль-де-Франс поедет[638] завтра днем,
Прелат напомнит королю о слове золотом,
30 О клятвах, твердых как гранит, и о Кресте святом.
Супруга ваша вслед за ним, коль мы того хотим,
Пусть также следует в Париж, спеша к своим родным,
И, с ними заключив союз, Керси подарит им[639].
Я сам, и дня не потеряв, пошлю посланье в Рим,
35 Чтоб Папа, мудрый и святой, велел гонцам своим
Трубить священную войну, ведь повод столь весом,
Что если те, из-за кого все в мире кверху дном,
Нам не уступят, то и мы, ведя борьбу со Злом,
В Тулузу волей короля войдем[640] – и поделом.
40 К священной цели паладин идет и по телам,
Святой Георгий[641] рядом с ним под сенью орифламм!»
«Пора, – сказал примас Фолькет, – дать бой бунтовщикам,
И я отправлюсь в дальний край, коль то угодно вам,
И в час, когда цветут сады под небом голубым,
45 Сюда паломники придут с оружьем боевым.
Француз и житель Пуату, родной покинув дом,
В свой срок пришпорят скакуна или пойдут пешком.
Бойцами Оша и Анжу мы войско укрепим,
Нам не откажут ни сеньор, ни рыцарь-пилигрим,
50 Помогут все, кого ни взять, деньгами и добром.
Клянусь, что будут те полки столь велики числом,
Что всех тулузских горожан мы на измор возьмем,
Зерна на мельнице смолоть и то им не дадим
И не отступим до тех пор, пока не победим».
55 «Сия осада, – молвил Юк, – дается нам с трудом,
Не знаю, прав я или нет, но довод мой весом:
Боюсь, что сам святой Сернен[642] с небесным войском всем
Тулузцев хочет защитить от бедствий!» Между тем,
Едва лишь солнце поднялось, блеснув своим лучом,
60 Графиня, рядом с ней – примас, чей лик под клобуком,
За ними – рыцари в броне и на конях верхом,
Отправились в далекий путь, спеша в Париж тайком.
Скажу, что много есть препон на том пути лесном,
Но вам, сеньоры, я хочу поведать об ином
65 И рассказать, оставив весть грядущим временам,
О тех, кто край свой не отдаст заезжим господам:
О славном рыцаре Комменж, об Оте молодом
И о Далмате, в злом бою идущем напролом.
Умолкли речи, отзвучав. Настал черед делам.
70 Комменж отправился в Гасконь, чтоб отомстить врагам
И у Жориса[643] побывать, идет молва о ком.
А тот, кто верность доказал, со страхом не знаком,
Кто честь и право отстоять сумел в бою лихом,
В те дни исколесил весь край, стремясь мукой, зерном
75 Свой город загодя снабдить, чтоб не жалеть потом.
Но что за диво? Странный сад встает то тут, то там;
Там, в Монтолью, цветы цветут[644], однако к тем цветам
Пчела за медом не слетит, нацелясь хоботком:
Сочатся кровью те цветы на теле на людском.
80 И души, грех свой искупив, отягчены ль грехом,
Вновь заселяют рай и ад, покинув сей содом.
Сказал Монфор: «За этот сброд я и гроша не дам!»
Но едет сам сеньор Пельфор[645] по рощам и лугам,
В Тулузу устремляет путь, как лодка – к берегам.
85 Встречал Пельфора весь народ. И, как ни с кем другим,
Любезен был Тулузский граф с ним, гостем дорогим,
И вторил барабанный бой и трубам, и рогам.
Но словно вымер стан врага. Прервался счет боям
До Пасхи[646], до весны.
Лесса 195
Монфор решает возобновить бои за Тулузу. Возобновление боев за Тулузу
До светлой Пасхи, до весны округа впала в сон.
Когда же время подошло, что краше всех времен,
Монфор товарищей своих, скажу вам не в обман,
Собрал на тайный разговор в тиши лесных полян.
5 Там были Ги, и Амори, и кардинал Бертран.
И так граф рыцарям сказал: «Какой нам выбрать план?
Ведь я столь много потерял, столь этим всем смущен,
Что даже щедрые дары не возместят урон.
Как мне, друзья, не горевать? Мы все в крови от ран!
10 Тот сброд оружья не имел, а нам отпор был дан».
«Сеньор, – ответил кардинал, – даю в заклад свой сан,
Что буллы, коих смысл и толк понятен для мирян,
Докажут действенность свою, как было испокон,
И верно, к Троицыну дню[647], когда весь мир влюблен,
15 Сюда паломники придут, спеша со всех сторон.
Так много явится бойцов из разных мест и стран,
Что их широкополых шляп, округлых словно чан,
Перчаток, посохов, плащей, пригодных и в буран,
Достанет, чтоб заполнить рвы и спесь сбить с горожан.
20 Мы никого не пощадим, казним мужей и жен,
Весь город будет стерт во прах, разрушен и сожжен».
Сошли б за правду те слова, не встреть они препон,
Но так прелату отвечал отважный де Бомон:
«Побойтесь Бога, монсеньор! Не будет и в помин,
25 Чтоб я спор с недругом своим вел из-за чьих-то спин,
Меня за труса принимать нет никаких причин.
Да будет стали и огню сей город обречен!
Но прежде дрогнут небеса и ад услышит стон,
Не Бог, так дьявол разберет, где слава, где трезвон».
30 Пока судили меж собой священник и барон,
Большое войско горожан, составив ряд колонн,
Внезапно вышло из ворот, заполнив дол и склон.
Своих пришпорили коней, раскрыв шелка знамен,
Любезный Богу Амальвис, Гильем де Танталон,
35 Юно, умевший воевать, и тот, чей герб червлен, —
Ла Мотт, что войско в бой ведет, летами умудрен.
Но первым во французский стан ворвался сам Понтон.
За всех французов в этот миг я б не дал и каштан,
Столь всяк был ужасом объят и страхом обуян.
40 Везде царила суета, бароны в унисон
Взмолились Деве пресвятой, заслышав стали звон.
Тут по заслугам получил всяк гость, что не был зван:
Никто и шлема не надел, не ухватил колчан,
А уж по лагерю прошел атаки ураган.
45 Никто от кары не ушел, ни рыцарь, ни виллан,
Так был изрублен на куски и доблестный Арман.
Сих грозных рыцарей Креста, посланцев всех племен,
Клянусь, никто бы не узнал в день скорбных похорон,
Иной был надвое разъят, иной – расчетверен.
50 Когда шум схватки услыхал отважный граф Симон,
И он, и все его друзья – Ален, Лиму, Шодрон —
Своих пришпорили коней. Пустились им вдогон
Сеньор Робер де Пикиньи, что ловок и силен,
Рено[648], в Германии самой имевший добрый лен,
55 Готье, уверенный в бою, и храбрый Вуазен.
Тотчас заполнили бойцы всю ширь холмов, низин,
И был столь яростен напор тех боевых дружин,
И весь их облик столь свиреп, и лик так искажен,
Что мнилось, будто дьявол сам в доспехи обряжен.
60 Тулузцы, видя, что исход сей схватки предрешен,
Уж, было, повернули вспять, имея свой резон,
Но молвил воинам Ла Мотт, избрав суровый тон:
«Кто Богу вверил жизнь и честь, тот будет Им спасен,
Ведь лучше гибель, чем позор, поскольку трус – смешон».
65 И так француза одного копьем ударил он,
Что разом недруг пал с коня, дух испуская вон.
Лавиной двинулись бойцы, тревожа сон равнин.
«Друзья! – воскликнул Амальвис, могучий исполин. —
Скорей в атаку перейдем, чтоб клином выбить клин».
70 Без страха бился Амальвис как истый паладин,
От крови стал его флажок краснее, чем кармин.
Юно пришпорил скакуна, придав копью наклон;
И, знать не зная, кто пред ним, француз или тевтон,
Гильем противника сразил, пробив тому кафтан,
75 И кровь рекою потекла, струей забил фонтан.
Что тут, сеньоры, началось! Покинув бастион,
Спустился в поле по мосткам тулузский гарнизон,
Вступил в сраженье весь народ, на подвиг вдохновлен.
И где ни встретятся бойцы в кольчугах до колен,
80 Там свищут острые мечи, плоть превращая в тлен.
